Месть сама тебя найдёт, предатель

– Моя коллекция неполная, – начинаю я, глядя ему прямо в глаза. – В ней не хватает ключевой вещи. Камеи «Свит Догги» с александритом. Мой муж не придавал этому значения, возможно, целенаправленно. Коллекция имеет стоимость и без последней камеи, но она очень многое теряет без «Свит Догги», как саму коллекционную ценность, так и в стоимости.

– Продолжайте.

– Сегодня «Свит Догги» была предложена мне в Питере. Я из-за этого оказалась в городе. И это подлинник.

Брови Потапова чуть приподнимаются. Ни тени удивления, лишь интерес.

– Прянников? – уточняет он.

Я киваю. Он всех знает. Это облегчает задачу.

– Мне нужны десять дней, чтобы выкупить камею у Прянникова, – говорю я. – Но не для того, чтобы вернуть. Для того, чтобы обменять.

– На что? – спрашивает он мягко, пытаясь догадаться.

– На информацию. Я знаю историю каждой камеи в вашей… в моей бывшей коллекции. Не ту, что в каталогах. А ту, что в дневниках, письмах, на оборотах старых фотографий. Я знаю, какая камея была подарена княгиней фрейлине после ссоры с братом, и какая – куплена в день, когда её старший сын впервые сел на пони. Я знаю, где на одной из них есть микроскопическая трещина, сделанная при падении во время эвакуации из Крыма. Без этих историй – это просто красивые безделушки. С ними – это документы эпохи. Я передам вам весь архив. Прохор не знал о его существовании. А также… я знаю, откуда у моего мужа взялись те самые «наличные», часть которых он вложил в «Северную сталь». И это не самый чистый источник.

Теперь он смотрит на меня не как на коллегу-коллекционера. Он смотрит как стратег, оценивая силу и слабость нового, возможно, союзника. В его глазах зажигается тот самый огонь, свойственный сильным людям – огонь человека, готового на всё ради своей цели, будь то возвращение картины или уничтожение врага.

Я не верю своей удаче. Неужели у него есть проблемы с Прохором, и он хочет свести с ним счёты?

– Вы предлагаете мне войну с вашим мужем, Берта Петровна?

– Он уже начал эту войну, когда продал то, что было моей душой. Я лишь принимаю вызов. Но одна – я проиграю. Он – гора. А вы… – я впервые позволяю себе рассмотреть его не как клиента, а как человека, и что-то вздрагивает у меня внутри, – вы выглядите как тот, кто знает, как сносить горы.

Он медленно улыбается.

– Вы ошибаетесь. У меня нет экскаватора. Я не сношу горы. Я нахожу их слабые места, закладываю взрывчатку и нажимаю на кнопку. Это менее поэтично, но эффективно. И очень грязно. Вы готовы пачкать руки?

Вопрос не про коллекцию. Он про всё. Он понимает меня с полуслова.

– Ради того, чтобы отомстить Прохору, я готова. Он предал меня и как жену. Он встречается с другой женщиной и не скрывает этого. Он даже попросил меня переехать в другую комнату.

– Вы знаете, кто она?

– Александра Зимина.

– Зимина? «Экспобанк»? Я правильно мыслю?

– Да. Дочь Зимина. Молодая, амбициозная и так далее.

Он берёт паузу. Поднимается, подходит к окну. Его профиль на фоне огромного холодного города кажется отстранённым и бесконечно могущественным одновременно.

– Дубровин – не просто подлец. Он – символ. Символ того мира, который скупает историю, как товар, и топчет чувства, как мусор. Я потратил жизнь, пытаясь хоть что-то от этого мира отвоевать. Собирая осколки. – Оборачивается ко мне. – Ваша коллекция была самым полным из таких осколков. И то, что он сделал… это плевок не только в вас. Это плевок в само понятие ценности. Не рыночной. Настоящей.

Он подходит ближе. От него исходит тепло и сила.

– Я помогу вам не за архив. Архив – это справедливая плата. Я помогу вам, потому что ненавижу таких, как он. И потому что… потому что, глядя на вас, я вижу того, кто, как и я, пытается отмыть не только артефакты, но и свою жизнь.

Я смотрю на этого незнакомца, и впервые за двадцать лет – нет, за всю взрослую жизнь – я вижу мужчину. Не мужа, не врага, не спонсора. А человека. Сильного, раненого, сложного, чья ярость созвучна моей, чья боль отзывается в моей собственной. Я чувствую притяжение. Острое, тревожное, живое. Оно пугает своей силой. Как всё обернётся, выдержу ли я, осилю ли Прохора? Каковы реальные интересы Потапова, кто знает? Это настоящая игра с огнём. Но обратного пути уже нет.

Глава 8. Трещина

Потапов смотрит на часы.

– Могу я пригласить вас на ужин? Прямо здесь в отеле, здесь очень неплохой ресторан. Не знаю, какую кухню вы предпочитаете.

– Приглашайте, я не ела с утра. Думаю, что в любом нормальном ресторане найдётся зелёный салат и кусочек рыбы.

Я рада его приглашению. Мне не хочется от него уходить, да и не всё ещё ясно. Когда я вот так увижу его вживую в следующий раз?

– Что нам делать? – спрашиваю я, когда мы уже сделали заказ и сидим за столиком. Мой голос звучит тише, чем хотелось бы, я невероятно устала.

– Сначала – выкупить «Свит Догги» у Прянникова. Я дам вам денег. Не как долг. Как аванс за ваш архив. Потом… – его глаза становятся холодными, как сталь, – потом мы с вами составим план. Я знаю людей, которые найдут всё: и про его схемы с наличными, и про его новую пассию. Мы ударим по всему: по репутации, по бизнесу, по его самолюбию. Мы сделаем так, что он сам предложит вам развод на ваших условиях, лишь бы отстали. А если не предложит… – он усмехается, и в этой усмешке нет ничего доброго, – мы разорим его. До нитки. И передадим его новым «друзьям» из прокуратуры на съедение. У меня нет сомнений в результате. Есть только один вопрос.

– Какой? – шепчу я, не веря своим ушам.

– Доверитесь ли вы мне до конца? Без оглядки. Без тайных мыслей. Это будет дорого стоить. Мне – нервов. Вам… возможно, остатков иллюзий.

– У меня не осталось иллюзий, Тимофей Николаевич. Только пустота, которую нужно заполнить. Действием.

– Отлично, – его взгляд скользит по моему лицу, задерживается на глазах. – Тогда начинаем. А сейчас… у нас есть возможность узнать друг друга получше. Почти всё начинается с разговора.

У меня достаточно жизненного опыта, чтобы понять, что всё может рассыпаться, как карточный домик. Намерения – это ещё не всё. Их надо закрепить. А такие люди, как Потапов, очень непросты и подозрительны. То, что он так многого мне наобещал, может не осуществиться, потому что бывают непредвиденные обстоятельства, новые бизнес-интересы, многое может случиться. Я же его совсем не знаю, я отдаюсь интуиции, что немало в моём случае, но человеческий фактор – вещь не поддающаяся ничему.

Я видела на своём веку достаточно сильных и властных мужчин, которые могли изменить многое в последний момент, и я не наивная девочка. Но как хочется верить!

– Вы сказали, что ненавидите таких, как он. Это… из-за того, что он сделал со мной и с коллекцией? Или есть что-то ещё? Что-то, что касается лично вас? – пытаюсь я немного расширить информацию о своём непростом собеседнике.

– Дубровин не просто подлец в быту. Он – вор и шакал в бизнесе. И мой личный кредитор, хотя он об этом и не подозревает.

Когда он это произносит, мне кажется, что передо мной не холёный коллекционер-миллиардер, а человек, выросший в жестоких девяностых и помнящий каждый счёт. Откуда такое прилетает в голову?

– В 2008 году мой отец Николай Потапов из-за очень сложной экономической ситуации в стране оказался на грани. Он был сталепрокатчиком старой закалки, строил заводы, а не финансовые пирамиды. Ему был нужен краткосрочный заём, чтобы удержать предприятие и не выкинуть людей на улицу. Он обратился к тогда ещё очень молодому, но уже наглому финансисту Дубровину. Тот дал деньги. А через три месяца, пользуясь паникой и без того катастрофической ситуацией, нагнал такие проценты и пени, что вынудил отца подписать допсоглашение о залоге контрольного пакета «Транс-Стали». Отец верил в честное слово, в рукопожатие. А Дубровин верил только в цифры на бумаге. Он вышибал долг с таким цинизмом, что мой отец, не выдержав унижений и давления, слёг с инфарктом.

В больнице, уже после первого приступа, к нему приехал Прохор Васильевич. Привёз бумаги на отступное – смехотворные деньги за долю. Отец подписал, чтобы просто отвязались. Через месяц его не стало.

Тимофей говорит ровно, без дрожи в голосе, но каждый звук отточен, как лезвие.

– Я собрал то, что осталось, с нуля. Потратил двадцать лет, чтобы не просто вернуть, а превзойти масштаб отцовского дела. Я выкупил обратно те акции, но через подставных лиц, с огромной переплатой. Дубровин так и не узнал, кто стоял за сделкой. Он давно забыл тот эпизод – для него это была одна из десятков успешных операций по «сбору активов». Для меня – убийство. Не физическое. Хуже.

Он делает глоток воды, словно смывая тяжёлые воспоминания.

– Я наблюдал за ним все эти годы. Знал про его привычку скупать чужие мечты и продавать их, как мусор. Знал про его пошлый гламур, про золотую ложку для икры.

– Откуда? – вырывается у меня. – Это я её купила – каюсь. Никто не застрахован от ошибок.

Тимофей ухмыляется.

– И когда Мухин намекнул, что коллекцию продаёт Дубровин, я купил её не только потому, что она меня заинтересовала объективно, как коллекционера. Я купил её, чтобы забрать у него то, что он, как я был уверен, считал своей несметной добычей. Чтобы держать в своих руках то, что он отнял у другого. У вас. Это была моя маленькая личная месть.

– Вам Виктор Мухин предложил коллекцию? – начинаю я закипать.

– Да. Он мне сказал, что это коллекция его жены. Точнее, что его жена, то есть вы, собирали её скрупулёзно почти десять лет по разным аукционам и частным коллекциям за границей. Я давно знаком с Мухиным.

Какой же враль! И я ему ещё помогала тогда с деньгами, без которых бы он продал по дешёвке половину своего подвала.

– Это Мухин мне позвонил сейчас, попросив о нашей встрече.

Посыпалось. Шелуха начинает облетать.

– Тимофей, если коллекцию вам предложил Мухин, то значит, он на связи с Прохором, и тот в курсе, что мы с вами встречаемся. Мухин – предатель. Даю один процент, что он не сообщил о нашей встрече Прохору, но я почти в это не верю. Вы понимаете, о чём я? У меня начнутся сложности, как только я вернусь домой.

– Какого плана?

– Прохор может на всё пойти. Обвинит меня в невменяемости и упечёт в психушку. Я этого боюсь больше всего. Мне оттуда не выбраться. Если мне начнут что-нибудь колоть, то я не буду сама себе принадлежать. Мне нельзя домой.

Тимофей поглаживает в задумчивости подбородок.

– Он сейчас в Крыму на юбилее одной компании, где наверняка одна из гостей Зимина. Многие уже знают об их связи, – продолжаю нервно я. – Сейчас ему надо эту связь оправдать. Как? Моей невменяемостью. В субботу он прилетит обратно, – то ли рассуждаю вслух, то ли говорю это зачем-то Тимофею. – Самое смешное, что я дала свой новый тайный телефон Мухину. Сейчас Прохор полностью меня контролирует, где я и что делаю. Имейте это в виду.

– Кто сказал, что нам будет просто с этой горой? Я сделаю пару звонков, пожалуй.

Он встаёт и отходит на приличное расстояние от нашего столика. Через несколько минут возвращается.

– Могу поселить вас в центре. У одного моего приятеля есть квартира, которая пустует. Он её купил, чтобы по музеям ходить с детьми, и было где остановиться. Как вам такой вариант? Ваш муж поймёт, что вы остались в Питере, раз не прилетели, но мало ли, что он там поймёт. Телефон новый я вам сделаю, это самая маленькая проблема. До меня он не доберётся, я этого не боюсь. А вот с Мухиным надо повременить и проверить, как всё обстоит на самом деле. Мне кажется, что он вряд ли сказал ему о нашей встрече.

– Да, возможно, я погорячилась. Я бы не хотела опять разочаровываться в людях.

Официант приносит закуски.

Я наконец кладу в рот еду и на минуту забываю обо всём. Очень хочется есть.

– В нашем распоряжении уникальный шанс, Берта. У меня – информация о его тёмных схемах за последние двадцать лет. Я копил её, как драгоценности, ждал момента, когда удар будет не просто точен, но и красив. Справедлив. Ваша история… она даёт мне то, чего не хватало. Моральное право и идеального союзника внутри его же крепости. Вы знаете все его слабости, о которых не догадываются бухгалтера. Вы знаете, как он мыслит. Вы – та самая трещина в его горе, в которую можно заложить заряд, – говорит Тимофей.

Постепенно до меня доходит.

Глава 9. Помада

Тимофей привозит меня в квартиру друга.

Она находится на Каменноостровском проспекте, в одном из тех респектабельных, но не кричащих домов, чьи фасады помнят ещё перезвон трамваев начала века. Верхний этаж. Тимофей проводит меня внутрь без лишних слов, вручив ключ-карту.

Пространство поражает не роскошью, а тишиной и воздухом. Весь Петербург за окном кажется чёрно-белой гравюрой: тёмные крыши, серая лента Невы вдалеке, серебряные купола. Внутри же царит строгий, почти монашеский минимализм. Светлый дубовый паркет, стены цвета сгущённого молока, никаких картин – только огромное, во всю стену окно, обрамляющее город, как драгоценный камень в оправе.

Мебель дизайнерская, дорогая, но только самое необходимое: низкий диван, обтянутый тканью цвета хаки, пара кресел, длинный стол из цельного ясеня. Всё дышит временным, но безупречным пристанищем человека, который ценит не вещи, а виды и покой. Маленькая, но полностью укомплектованная кухня, и спальня с огромной кроватью, застеленной белым бельём.

– Здесь есть всё необходимое, кроме еды. Магазины внизу, если не хотите доставку. Wi-Fi пароль на роутере, – Тимофей говорит деловито, но не холодно. – Я должен уехать. Неотложные дела в Москве. Вернусь через три дня. Завтра после двух зайдите в отель, к портье. Спросите конверт на ваше имя. Там будет телефон и новая сим-карта. Мой номер будет единственным в памяти.

Он стоит в дверях, его фигура кажется чужеродным, но твёрдым элементом в этой стерильной гармонии.

– Вы будете здесь в безопасности, – в его голосе впервые звучит что-то отдалённо напоминающее заботу.

– Я буду в безопасности от него. А от себя… постараюсь, – отвечаю я честно.

Он кивает, и его взгляд на секунду задерживается на моём лице, будто запоминая его в этом новом уязвимом состоянии.

– Три дня. Держитесь, Берта. Мы начинаем.

Уходит.

Тишина, внезапно ставшая абсолютной, обрушивается на меня. Я одна. В чужом городе. В чужой квартире. С чужим человеком, пусть и обнадёживающим обещанием помощи. Страх, которого я не позволяла себе чувствовать при Тимофее, поднимается комом в горле. Страх не столько физический, сколько тот самый, древний – страх снова оказаться в ловушке, в параличе, в полной зависимости от чужой воли.

Всю ночь я сплю урывками. Мне снятся кошмары – как будто меня забинтовывают, привязывают к кровати, поливают холодной водой, смеются надо мной.

Утром я принимаю душ и пулей выскакиваю из квартиры. Бегу, куда глаза глядят. Решаю пойти в музей Фаберже и провести там время до двух часов, после чего пойду за новым телефоном в отель.

Блуждаю по залам, рассматриваю экспонаты, ничего не соображаю. Я много раз здесь была, мне здесь спокойнее, чем где бы то ни было. Время приближается к двум, иду в отель. Но всё проходит, как по маслу. Портье отдаёт мне конверт и тут же обо мне забывает.

Я брожу по городу, захожу в кафе и посылаю Тимофею сообщение, что телефон у меня, и что я его жду. А чего я жду, не знаю. Чтобы он меня успокоил. Я физически боюсь Прохора, потому что я ему мешаю, он хочет от меня избавиться и уж, конечно, ему не нужен развод. Ему, наверное, даже в голову такое не приходит, что я отважусь на развод с самим Дубровиным. Мне самой было бы смешно такое представить даже месяц назад.

«Отлично, Берта. Думаю о вас. Какая вы смелая. У меня всё хорошо», – отвечает мне Тимофей.

Становится немного легче. Ну, вот же, я не одна. Ещё два дня, и он приедет.

Наступает второй день. Я чувствую себя спокойнее. Почему бы не заняться телефонами.

Беру оба телефона. Старый, с его слепяще-яркой меткой-маяком, и новый, холодный и безликий. Пальцы помнят движения, я же в стрессе: «Настройки» ->«Аккаунт» ->«iCloud». Галочки напротив «Контакты», «Фото», «Заметки». Всё, что было моим. Потом на новом – та же учётная запись, тот же пароль, который Прохор никогда не утруждал себя запоминать, да даже и не знал, потому что я всё-таки его периодически меняла.

На экране идёт полоска загрузки: «Восстановление из резервной копии». Я наблюдаю, как на новое устройство, словно призраки, одна за другой материализуются части моей прежней жизни: лица дочерей, визитки антикваров, снимки камей. Какой-то странный, почти мистический ритуал переселения души из одного пластикового саркофага в другой. Когда процесс завершается, я вынимаю SIM-карту из старого телефона, ломаю её и спускаю в унитаз. Моя суть, моя память и моё оружие остаются со мной в новом, тихом устройстве, которое знает только один человек.

К полудню голод и здравый смысл берут верх. Нужно спуститься за едой, двигаться, думать. Я собираюсь с духом, надеваю тёмные очки и шапку, беру ключ и выхожу, решив дойти до ближайшего магазина. Воздух свеж и колок, люди спешат по своим делам. На какое-то время я ощущаю себя невидимкой, просто женщиной в чужом городе.

Вернувшись с пакетом продуктов, я уже у порога чувствую неладное. Дверь, которую я чётко помнила, что закрыла на все замки, была закрыта всего на один замок. Ледяная игла проходит по спине.

Не паникуй. Берта! Ты просто забыла, как ты закрыла дверь. Ты хотела закрыть на все замки, но ты же собиралась просто спуститься вниз и сразу подняться. Ты закрыла на один замок.

Сердце колотится. Я медленно, бесшумно надавливаю на ручку. Дверь беззвучно подаётся внутрь.

В квартире порядок. Всё на своих местах. Но воздух другой. Слышу едва уловимый, чужой шлейф – не парфюма, а просто запах другого человека, холодной уличной одежды. И стоит та особая, гулкая тишина, которая бывает после того, как кто-то только что ушёл.

Я замираю на пороге, вслушиваясь в пустоту. Потом, двигаясь как во сне, иду проверять комнаты. Всё нетронуто. Ничего не пропало. И от этого ещё страшнее.

И только подойдя к огромному окну в гостиной, я понимаю, в чём дело.

На идеально чистом стекле, на уровне глаз, кто-то провёл тёмной помадой, оставив две короткие, чёткие черты.

Это галочка.

Простой, быстрый, безмолвный знак. Не угроза. Подтверждение.

Мы были здесь. Мы знаем, где ты. Мы можем войти в любое время. Мы тебя видим.

Это почерк Прохора. Не грубый взлом, а элегантное, унизительное напоминание о его всевидящей власти. Он не стал забирать меня силой. Он прислал своих людей, чтобы они отметили моё убежище. Как тавро. Чтобы я знала: никакие стены, никакие новые союзники не скроют меня. Эта галочка страшнее любой расправы. Она означает: игра продолжается, но все ходы известны только ему.

Это моя помада.

Я медленно сползаю на пол, прислонившись спиной к холодному стеклу прямо под этой галочкой. Дрожь, противная, мелкая, бьёт меня изнутри. Тимофей далеко. Мухин, возможно, предатель. Я одна в этой красивой, холодной клетке с видом на весь город.

И самое ужасное даже не это. Самое ужасное это то, что, глядя на эту галочку, я чувствую знакомое, давно забытое онемение, начинающее ползти от кончиков пальцев вверх. То самое, что предвещает долгие годы неподвижности.

Нет. Только не это. Не сейчас. Дыши, Берта! Дыши! Это просто страх. Это не та тьма. Ты не вернёшься туда.

Но галочка на стекле смотрит на меня, как зрачок чудовищного, всезнающего глаза. И тишина в квартире гудит в ушах набатом старой, не до конца побеждённой катастрофы. Два оставшихся дня внезапно кажутся вечностью. До возвращения Тимофея световой год.

Глава 10

ГЛАВА 10. Дверь

Ползу на четвереньках в ванную. По пути сдираю с себя одежду, всю. Встаю под горячий душ. Немного отхожу. Пальцы в норме.

Закутываюсь в махровый халат, который висит в ванной. Чей он, чистый ли он, мне всё равно. Достаю из сумки новый телефон. Вижу семь пропущенных звонков. Звоню. Никто не подходит.

«Я перезвоню», – получаю ответ.

Иду медленно к окну