Месть сама тебя найдёт, предатель

Он поднимает глаза. Я чувствую тяжёлый, оценивающий взгляд, без тени смущения или вопроса.

– Вернулась, – констатирует он, откладывая планшет. – Думал, заночуешь у своих инженеров-механиков. Или в отеле. Или у подруги. Но ты поехала в «Петушок». И поговорила с Евой. И, судя по лицу, выслушала какую-то чушь.

Он берёт нож, аккуратно разрезает мясо. Не ест.

– Поехала успокоиться, – говорю я тихо, глядя не на него, а на пламя в камине. Мой голос звучит ровно, чуть устало. Я специально делаю его таким. – А Ева… она действительно сказала чушь. Но она ведь тоже твоя подруга, жена твоего партнёра. Неужели Игорь стал бы врать ей?

– Игорь – болтун, а Ева – сплетница, – отрезает Прохор, поднося ко рту кусок мяса. Жуёт медленно, глядя на меня. – Ты всегда была умнее их обоих. Не стоит опускаться до уровня их фантазий.

Я киваю, будто принимаю его правду. Делаю паузу, давая ему почувствовать контроль. Он всегда подчёркивает мой ум, даже сейчас. Зачем он это делает?

– Хорошо. Значит, это фантазии. А поездка в Крым на юбилей «Вектора» – это не фантазия? Почему ты мне ничего не сказал?

Он отпивает вина, ставит бокал, вытирает губы салфеткой. Делает почти театральный жест. Может, он тоже волнуется?

– Потому что ты не поедешь, Берта. Тебе сейчас не до светских тусовок. Ты вся на нервах из-за этих своих камей. Тебе нужен покой. А там будет шумно, много людей. Я поеду один. По делу.

Я на нервах из-за своих камей, которые он же у меня и украл. Верх цинизма.

Он говорит со мной тоном врача, выписывающего рецепт и определяющего режим. Заботливо-непререкаемо. Я опускаю глаза на руки, сложенные на коленях.

– Я понимаю. Ты прав. Я и правда не в форме. – Стараюсь быть взволнованной и покорной. Поднимаю на него взгляд, прямой, чуть влажный, полный наивного повиновения. – Но, Прохор, эти камеи, как ты говоришь… Это было всё, что было по-настоящему моим. Ты не просто продал их. Ты стёр меня. Мне хотя бы знать, кому? Чтобы представить, где они теперь. Это как закрыть страницу. Мне нужно закрыть эту страницу.

Он откидывается на спинку стула, изучая меня. Поднимает брови. Не ожидал. Его лицо смягчается, но в уголках губ играет тонкая, едва уловимая усмешка удовлетворения. Он видит то, что хочет увидеть: не грозную фурию, а сломленную, капризную женщину, цепляющуюся за призраки.

– Не стоит, Берта. Это не имеет значения. Они проданы. Деньги работают. Работают на нас, – он делает ударение на последнем слове, будто предлагая мне снова стать частью этого «нас», но на его условиях. – Забудь. Найди новое увлечение. Картины. Фарфор. Что угодно.

Может, мне марки собирать, придурок?

Я молчу и смотрю на него с такой искусственной, хрупкой покорностью, что мне самой становится противно. Внутри всё кричит и рвётся наружу. Но я сжимаю это в круглый шар из адского пластилина и прячу глубже.

До поры до времени.

– Я не могу просто забыть, – шепчу я, и это чистая правда, только обёрнутая в ложь моего тона. – Хотя бы… одно имя. Покупателя. Ради меня. Чтобы я могла представить, что они у хорошего хозяина. И всё.

Он молчит и наслаждается моментом. Моментом своей абсолютной власти и моей мнимой слабостью. Потом медленно качает головой.

– Нет. Это конфиденциально. Сделка закрыта. И точка. – Отодвигает тарелку, сигнализируя, что ужин и разговор окончены. – Ты останешься дома. Отдохнёшь. А я вернусь из Крыма, и мы решим, как нам быть дальше. Ты можешь жить здесь, в своих комнатах. Никто не будет тебя трогать. У тебя будет всё, что нужно.

Он произносит это как милость, как приговор. Он не говорит, что у него другая, он обходит этот сложный факт, он это подразумевает.

Разговор про Еву имел именно такой смысл, то есть ты всё знаешь, это так, но ты не обращай внимания. Ему кажется, что он ловко меня обвёл вокруг пальца, ему не надо это всё произносить про любовницу, и не надо слушать мои вопли «как ты мог».

Я медленно поднимаюсь. Стою, чуть пошатываясь, будто от удара. Смотрю на него, и в моих глазах, я знаю, должен читаться не страх, не гнев, а пустота. Та самая, овощная пустота, так хорошо мне знакомая.

– Хорошо, Прохор, – говорю я безжизненно. – Как скажешь.

Разворачиваюсь и иду к двери. Шагаю тихим, покорным шагом побеждённого человека.

– Берта! – окликает он меня с порога.

Я останавливаюсь, не оборачиваясь.

– Завтра позвони врачу. У тебя нервы не в порядке. Пусть выпишет что-нибудь. И не слушай больше Еву. Она тебе не подруга.

Я киваю и выхожу в коридор.

Дверь за мной плотно закрывается.

В полумраке широкого, пустого коридора я выпрямляюсь. Вся дрожь, вся слабость, вся наигранная покорность испаряются, словно их и не было. Лицо становится каменным, глаза – сухими и зоркими, как у хищной птицы в ночи.

Он не сказал имени. Он думал, что охраняет коммерческую тайну или свою победу. Но он только что дал мне нечто гораздо более ценное – цель.

Если нельзя ударить прямо в сердце его империи, надо начать с краёв. Найти нить и потянуть. А нить эта вела к тому, кто купил мою коллекцию. К тому, у кого теперь лежали кусочки моей жизни, моей боли, моего десятилетия. Этот человек, кто бы он ни был, – теперь ключ.

Сажусь за свой старый, ничем не примечательный ноутбук, открываю чистый файл.

Вверху страницы пишу одно слово: «Коллекция».

Потом ниже: «Покупатель. Кто?»

А ещё ниже, уже мелким, чётким почерком, мысли начинают выстраиваться пункты:

– Аукционные дома (российские/зарубежные) – запрос через доверенных лиц.

– Частные дилеры, с которыми работала. Кто мог знать о продаже?

– «Молодой придурок», отваливший в два раза больше. Новые деньги. IT? Крипта? Наследник?

– Связь с Зиминым? Его круг?

Это начало. Не истерика, которую он ждал, и не бегство, а тихая, методичная, беспощадная работа.

Он продал меня. Хорошо. Теперь у него появился тихий, незаметный кредитор. И этот кредитор пришёл за своим долгом. Не за деньгами. За всем.

Я закрываю ноутбук и подхожу к окну. Внизу, во флигеле, ещё горит свет у Паши-водителя.

Улыбка, холодная и безжалостная, трогает мои губы впервые за этот вечер.

Я выбрала себе розовую гостевую. Теперь я буду жить здесь.

Мне всегда она нравилась.

Глава 5. Виктор Мухин

Утром жду, когда Прохор уедет в город, и спускаюсь вниз.

Завтра первое сентября. Лето кончилось. Это означает, что начинается новый сезон, и скоро все слетятся со своих отпусков и путешествий. Тем лучше.

Смотрю на сервированный завтрак. Всё, как я люблю: ягоды, творог, авокадо, отварная говядина, фарфоровая посуда, скатерть, приборы, свежие цветы на столе. И как дальше? Этот дом скоро станет не мой? А чей? А девочки?

«Ты можешь жить здесь, в своих комнатах. Никто не будет тебя трогать. У тебя будет всё, что нужно», – звучат в голове слова Прохора. То есть он уже в будущем, которое придумал. Какие-то мои комнаты. А вне комнат?

Дело зашло далеко, я проворонила истоки. Когда это началось? В начале лета. Он стал задумчивым, почти со мной не разговаривал, и секс был раз в неделю, а потом в две. Это был период его раздумий и колебаний, который я пропустила. Могла ли тогда изменить его планы? Вряд ли. Но надо было попытаться. Или нет?

Быстро одеваюсь и еду в город. Не хочется заниматься звонками в доме. Уже ничему не верю.

– Виктор, привет, – звоню я Мухину, которому одолжила денег на месяц, а он возвращал почти полгода. Любитель икон и русской старины. Редкий специалист, каких мало, – хотела бы встретиться сегодня, ты как?

– Берта, дорогая, жду!

Город встречает меня первым осенним дыханием – резковатым, пахнущим опавшей листвой и бензином. Ранняя осень в этом году. Еду, глядя на мелькающие витрины, и думаю о том, как легко исчезают следы. Вот лето – было и нет. Вот дом – казался крепостью, а стал ловушкой. Вот я сама – была женой, хозяйкой, коллекционером, а стала… кем? Жильцом в своих комнатах. Призраком в собственном дворце.

Останавливаю машину на паркинге первого попавшегося ТЦ, прячу подальше под половик пассажирского сиденья телефон, закрываю машину и иду на автобусную остановку.

Высматриваю пожилого мужчину, который явно нуждается в деньгах, и прошу его купить мне телефон на его имя. Он смотрит на меня подозрительно, но я его очень сильно прошу, рассказывая про то, что мне очень нужен телефон из-за личных соображений и проблем с мужем, что, по сути, правда. Даю ему пятьдесят тысяч.

– Я, это… скажу, что я его потерял, если что… – придумывает он свою версию.

Меня это не интересует. Мне нужен новый телефон на чужое имя.

В тихом переулке между Тверской и Никитской, в полуподвале старинного особняка, прячется «Келья» – бутик Виктора Мухина. Вывески нет, только лаконичная бронзовая табличка: «В. Мухин. Консультации». Попасть сюда можно по звонку или по старой памяти.

Звоню в колокольчик, хозяин видит меня в камеру и открывает тяжёлую бронированную дверь почти сразу.

– Берта! Заходи, несравненная, заходи!

Виктор, высокий, сутулый, с седой, тщательно уложенной гривой и пронзительными голубыми глазами за толстыми линзами очков, выглядит, как всегда, слегка вне времени. На нём поношенный твидовый пиджак, мягкие замшевые туфли и шёлковый платок в клетку на шее. От него пахнет старыми книгами, воском для дерева и дорогим одеколоном с нотками кожи.

– Виктор, – улыбаюсь я, переступая порог.

«Келья» и правда напоминает келью средневекового монаха-библиофила, если бы тот коллекционировал ещё и русские иконы. Невысокие сводчатые потолки, стены, заставленные дубовыми стеллажами до самого верха. На них – тяжелые фолианты в кожаных переплётах, папки с гравюрами, свитки. В нескольких стеклянных витринах, подсвеченных мягким светом, разместились иконы: строгие лики северных мастеров, пышные оклады московской работы, тончайшие миниатюры. Где-то тикают старинные часы. Горит одна восковая свеча в медном подсвечнике, отбрасывая дрожащие тени на лик Спаса Нерукотворного. Атмосферно.

– Садись, дорогая, – Виктор указывает на глубокое кожаное кресло у небольшого искусственного камина, кстати, очень качественной работы. Сам устраивается напротив, на табурете, положив на колени толстый каталог аукциона.

– Кофе? Коньяк?

– Кофе, пожалуйста, Виктор. И… твои уши.

Он на мгновение замирает, его живые глаза за стеклами очков суживаются, став очень внимательными. Он кивает, поднимается и через минуту возвращается с двумя крошечными фарфоровыми чашками турецкого кофе, густого и терпкого.

– Мои уши всегда к твоим услугам, Берта. Хотя, чувствую, новости будут нерадостные.

Я делаю глоток обжигающего напитка, сваренного по всем правилам, с солью и кардамоном. Кофе возвращает меня к реальности.

– Прохор продал мою коллекцию камей Великой Княгини.

В тишине «Кельи» слова звучат, как выстрел. Мухин не дёрнулся, только его пальцы слегка сжимают чашку.

– Вот как…

– Продал наличными, втихаря от меня. Деньги уже получил. Больше, чем ожидал, как он мне сообщил.

– Чёрт, – вырывается у Виктора, что для него, человека старомодных манер, нетипично. Он вообще не сквернословит и максимально толерантен. Редкий типчик. – Берта… я не знаю, что сказать. Это… вандализм. Не по отношению к вещам – по отношению к тебе.

– Мне нужно имя покупателя, Виктор. Ты даёшь клятву молчания. Никто, слышишь, никто не должен знать, что ты мне помогаешь. Особенно Прохор.

Он смотрит на меня поверх очков. Его взгляд полон не только сочувствия, но и профессионального любопытства и… тревоги. Он понимает мои чувства, как коллекционер коллекционера.

– Ты затеваешь что-то опасное, девочка.

– Меня уже выбросили за борт, Виктор. Осталось только тихо утонуть или попытаться доплыть. Поможешь?

Он помалкивает и медленно зачем-то размешивает ложечкой гущу в чашке.

– Коллекция… она уникальна. Так просто, на открытом аукционе, её не продать – слишком много шума. Значит, частная сделка. Круг возможных покупателей очень узок. Человек пять-шесть в мире, не больше. Русских среди них двое: старый эмигрант в Монако и один наш, новый. Из тех, кто скупает национальное достояние для приватных музеев. Или для подарков очень-очень высоким особам. Есть такой негласный бизнес, если слышала.

– Слышала, конечно. Новичок? – уточняю я, и сердце ёкает. «Молодой придурок», как сказал Прохор.

– Не совсем. Сын. Наследник угольного и сталелитейного гиганта с Урала. Молодой, непубличный, болезненно увлечённый именно Романовыми. Такие увлечения неспроста. Зовут Арсений. Фамилию… пока не скажу. Мне нужно подтвердить. Дай мне пару дней.

– У меня нет пары дней, Виктор. Прохор в четверг улетает в Крым.

– А ты?

– А я в четверг лечу в Питер. К Прянникову. У него всплыла камея с пекинесом.

Мухин резко поднял голову.

– «Свит Догги»? Не может быть! Её сто лет никто не мог найти. Там же александрит огромный в оправе.

– Умница. За что тебя ценю. Всё-то ты знаешь и помнишь.

Мухин присвистывает.

– Берта, это уже не игра, это шахматы на трёх досках сразу. Как только он продал коллекцию, сразу нашлась «Свит Догги». Совпадение?

– Я не верю в совпадения в бизнесе. Я вообще в них не верю.

– Осторожнее с Прянниковым. Он акула. И связан со всеми.

– Я знаю. Но это единственная ниточка. Ты узнаёшь про покупателя, я еду смотреть на камею. Договорились?

Он тяжело поднимается, подходит к одной из витрин, задумчиво проводит пальцем по стеклу, за которым скорбно смотрит на мир старец в нимбе.

– Договорились. Но обещай мне одно: если почувствуешь настоящую опасность – не геройствуй. Звони. Я помню твоё добро, ты меня спасла однажды.

– Запиши мой новый телефон и никому его не давай. Звони по нему только по нашему делу.

Встаю и, к его удивлению, обнимаю его.

– Спасибо, Виктор.

– Конечно, может быть и кто-то третий. Я имею в виду покупателя. Самые крупные фигуры всегда вылезают из ниоткуда и хватают то, что им надо. Этого не надо забывать.

– Надеюсь на тебя.

– Иди, дорогая. И да хранит тебя твоя смелость и правда.

Какой он сказочный! Он искренен в своём пафосе.

Выйдя на воздух, я делаю глубокий вдох. План, зыбкий и опасный, начинает обретать контуры. Питер. Прянников. Камея с александритом. Это выстрел в темноту, но стрелять надо, Берта! Ты же не боишься всё потерять, тебе это не так важно, но ты хочешь защитить свою честь.

Возвращаюсь к машине.

– Илья Геннадьевич? Это Берта Дубровина. Да, всё прекрасно, спасибо. Насчёт той камеи… да, я готова приехать в четверг. Вы будете на месте? Отлично. До встречи.

Кладу телефон в сумку. В зеркале смотрю на своё лицо, на котором не осталось и следа от вчерашней «сломленности», только холодная, ясная решимость.

Прохор улетает в Крым к своей новой жизни и, возможно, к новой женщине. А я лечу в Питер – навстречу призраку своей старой страсти, который может оказаться ловушкой. Или ключом.

Впервые за много лет я чувствую не тревогу, а ледяной, бодрящий азарт. Я возвращаюсь на ту сторону жизни, где выживает только тот, кто не боится смотреть в темноту. А я смотрела в неё десять лет подряд. Я знаю её в лицо.

Глава 6. У Прянникова

Привыкаю к своей новой жизни в комнатах.

Девочкам пока ничего не рассказываю. А никто и не звонил. Они настолько заняты своими делами, университетом, друзьями, тусовками, что им нет дела до матери. До поры до времени. Я это всё отлично знаю, но мне и не надо сейчас им всё рассказывать, пока я в слабой позиции.

Возможен ещё вариант, что до них дойдёт, что у отца любовница, если кто-нибудь из друзей услышит это от своих родителей, вот тогда позвонят, да и то, испугавшись, как это отразится на их дальнейшей жизни и достатке. Верю, что со временем они поумнеют, а пока я их не трогаю.

Одиночество проедает голову. Но на это Прохор и рассчитывает, так что держись, Берта! Мир не без добрых людей, и мир не заканчивается нашим «элитным» кругом.

В четверг Прохор уезжает, даже со мной не попрощавшись. Чтобы попрощаться, надо зайти ко мне, а он этого не желает, он как бы ничего такого не замечает. Парит. Весь не здесь, а в своём новом амплуа супер успешного олигарха. Да скатертью дорога!

Как я могла оказаться совершенно ему безразличной после стольких лет совместной жизни, которая и не была плохой, если честно, я искренне теряюсь в догадках. Большие деньги и власть меняют мужиков кардинально. Многие даже не понимают, что это испытание. Он не понимает.

Встаю вслед за ним и быстро привожу себя в порядок. Беру кое-что в дорогу, всё умещается в обычную сумку среднего размера, даже лэптоп. В сумке главное, чтобы дно было широким, тогда в неё многое поместится. Кладу на всякий немного наличных. Машину оставлю, поеду на такси.

– Буду поздно, – говорю я Свете, – займитесь закупкой продуктов, список скину.

У неё есть специальная карточка для покупок, она неплохо справляется. Я не сомневаюсь. что Света замечает проблемы между нами с Прохором, раз я переехала в другую комнату. Спрашивать она, конечно, не станет, она отлично понимает, чем это чревато.

– Да, Берта Петровна. Садовник вчера приезжал…

– Пусть делает всё, что нужно для сада перед зимой. Если ему надо что-то купить, не проблема. От него список, как всегда, который мне перешлёте.

– Всё поняла, – кивает Света.

Сколько это всё продлится в таком режиме, неизвестно. Но вечно так продолжаться не будет. Мне это очень не нравится. Что поделать, не я начала.

Лечу.

В Питере дождь. Было бы странно, если бы его не было.

Беру такси и еду на Мойку.

Кабинет Ильи Геннадьевича Прянникова напоминает не галерею, а святилище. В здании бывшего дворцового флигеля, под довольно высокими потолками с лепниной в полумраке стоят не столько картины, сколько их призраки. Полотна в тяжёлых рамах, подсвеченные так, чтобы читался лишь фрагмент: рука, лицо, складка драпировки. Ему нравится такая подача. Не скажу, чтобы очень оригинальна, но он так развлекается.

Сам Прянников, сухопарый, с лицом аскета и руками реставратора, встречает меня без улыбки, но с почтительным кивком.

– Берта Петровна. Честь имею. Прошу.

Он не тратит время на пустые разговоры. Из сейфа, встроенного в стену за портретом неизвестного в мундире, извлекает футляр из чёрного дерева. Открывает его без театральности, как будто открывает обыкновенную коробку.

Она лежит на тёмно-синем бархате. Камея с пекинесом. Та самая «Свит Догги». Тончайшая резьба по агату, улавливающая каждый завиток шерсти. И над ним, в золотой оправе, – александрит. Камень в двенадцать карат. При электрическом свете кабинета он пурпурно-красный. Но когда Прянников подносит футляр к окну, камень становится зелёным. Такого перелива не даст ни одна подделка. Так играет только натуральный александрит.

Сердце замирает. Это подлинник. Не просто подлинник – это та самая камея. Та, что на фотографии из дневника.

– Вы позволите?

– Прошу, – он протягивает мне новую пару белых перчаток.

Я осматриваю камею, сравниваю с фотографией на телефоне. Практически все камеи коллекции были сделаны на Екатеринбургской гранильной фабрике, выдержанные в одном стиле, который я очень хорошо чувствую.

– Цена? – спрашиваю я самым ровным и уверенным тоном, на который способна.

Прянников называет такую высокую стоимость, что я даже не знаю, что ему на это ответить.

– Она того стоит, – сухо констатирует антиквар. – Уникальный комплект: камея работы известного резчика и камень из уральских копей, подаренный княгине к тридцатилетию. История налицо.

– Мне нужно десять дней, Илья Геннадьевич, чтобы собрать средства. Придержите её для меня.

– Десять дней, и ни минуты больше. Ко мне уже есть интерес от одного швейцарского фонда.

Блефует, конечно.

На обратном пути, в такси до аэропорта, звонит новый телефон.

– Берта. Это Виктор. Нашёл. Покупатель – Тимофей Николаевич Потапов. Не сын, а племянник и основной наследник «Транс-Сталь». Ему сорок пять, неженат. Коллекционер-затворник, одна из специализаций – артефакты Дома Романовых. Он и купил. Заплатил, как я понял, невероятную сумму наличными и акциями.

– Виктор, устрой мне с ним встречу. Скажи, что у меня есть уникальное, не каталогизированное дополнение к его новой коллекции. И информация, которая удвоит её ценность. Встреча только лицом к лицу. Москва, или где он будет. Только надо сделать так, чтобы Прохор этого не знал.

– Не представляю, как я смогу это провернуть, – вздыхает Виктор. – Мы с ним незнакомы, а просить кого-то я побаиваюсь, будет утечка.

– Ты это сделаешь, я не сомневаюсь. Я еду в аэропорт, хорошо бы он не оказался в Питере, как назло.

– Сколько у тебя времени до самолёта?

– Два часа у тебя есть.

Очень хочется верить, что Виктор справится. На самом деле я не очень в этом уверена.

«Мам, ты ок?» – получаю я сообщение от Зои. Вспомнили.

«Да, дорогая, всё хорошо» – отбиваю я ложь и получаю смайлик.

Проверка завершена. Забота проявлена.

Глава 7. Опасный хищник

В аэропорту вспоминаю, что ничего не ела за день, собираюсь что-то заказать, хотя бы салат, звонит Виктор.

– Он в Питере, ты была права. Так что возвращайся, если ещё не улетела, – говорит взволнованно.

– Возвращаться? Ты договорился о встрече?

– Представь себе. Он, оказывается, читал мои статьи и последнюю книгу по иконостасам. Разносторонний такой парень.

– Ты сказал, кто я?

– Нет. Ты же просила… Надо было? – Виктор немного пугается.

– Не имеет значения, если он согласился встретиться. Хорошо, я бегу, где и во сколько?

– Набережная Римского-Корсакова… в лобби отеля.

Срываюсь, не поев.

Отель кажется молчаливым кристаллом, вросшим в питерское небо. Никаких атлантов, позолоты, гипсовых вензелей. Лобби – пространство света, бетона, стали и гигантских окон, в которых тонет серый вечерний город. Воздух пахнет озоном после дождя и холодным дорогим парфюмом. Даже нет долетающих из какого-нибудь бара нот кофе, говорящих о жизни. Я чувствую себя чужой, прозрачной, как это стекло. Но именно это и придаёт решимости, такое что-то новое о новом.

Потапов сидит в низком кресле у панорамного окна спиной к залу и смотрит на медленное движение огней по набережной. Я узнаю его сразу, хотя видела лишь на двух-трёх старых фотографиях из деловых отчётов.

Тимофей Потапов. Высокий, но не грузный, с сединой, уже заметной в тёмных волосах. На нём серый кашемировый свитер, простые брюки, никаких признаков роскоши. Когда он оборачивается на звук моих шагов, я вижу его лицо. Резкое, скульптурное, с проседью в бороде. И глаза. Усталые, внимательные, с глубиной, в которой как будто плавают тени всех тех вещей, что он приобрёл, выкупил, вернул. Странные мысли. О каких вещах я говорю? Немного увлекаюсь его образом. Это от волнения.

– Берта Петровна, – произносит он, поднимаясь. Голос тихий, низкий, без привычной мне прохоровской бархатистой самоуверенности. В нём слышится заинтересованность и даже любопытство. Он не протягивает руку, лишь слегка кивает. – Мухин сказал, что вы хотите меня видеть. Хотя правильнее было бы – мне хотеть видеть вас. Владелицу самой изысканной частной коллекции камей Ксении Александровны.

Он знает, кто я. Конечно, знает. Это с одной стороны, снимает необходимость в тягостных предисловиях, а с другой, ещё раз подтверждает факт, что нельзя полностью никому доверять. Виктор же мне обещал не говорить ему, кто я. Видимо, по-другому у него не получилось.

– Бывшей владелицы, – поправляю я, садясь напротив. Его манера говорить прямо бальзам после стольких лет прохоровских полунамёков и свекровиных ядовитых экивоков. – Теперь она ваша. Мой муж продал её без того, чтобы мне об этом сообщить. Но я здесь не затем, чтобы упрекать или просить её вернуть. Я здесь по делу.

– Я слушаю, – он откидывается в кресло, сложив руки на коленях. Его поза открыта, но энергия, исходящая от него, плотная и сосредоточенная. Он напоминает хищника, который может долго наблюдать, но рвануть с места в мгновение.