Сад твоей лжи

Его нижняя челюсть задрожала, а потом по иронии судьбы Эндрю заговорил таким голосом, словно его душили:

– Я был дураком, что согласился на твой безумный план. Я сделал это потому, что люблю тебя. Я сделаю все, что ты захочешь. Ты все делаешь по-своему – снова. Как и всегда. Но только не притворяйся, что это ради Лоуренса.

Эндрю никогда не понимал силу материнской любви.

5. Лоуренс

Меня раздражало, как они говорили «исчезла», как будто Энни Дойл просто растворилась в воздухе, хотя было понятно, что с ней что-то случилось: что-то плохое. До того дня мысль, что мой отец мог иметь какое-то отношение к «исчезновению» женщины, казалась совершенно нелепой. Он был респектабельным человеком, а она, если читать между строк «Сандей Ворлд», была наркоманкой и проституткой. У него никогда не было романов на стороне – во всяком случае, насколько я знал. Но отец что-то об этом знал. Я был уверен.

Во-первых, он соврал полиции, что был дома той ночью, а потом пытался убедить меня, что уже спал, хотя дома его явно не было, ведь когда я пришел, на дорожке его машины не увидел. Мама рано легла спать с очередной своей мигренью, а он, должно быть, выскользнул потом. Это уже было достаточно подозрительно, но когда я прочел в газете про серебряный браслет с гравировкой, я по-настоящему испугался. В заметке сообщалось, что́ было на Энни Дойл в день ее исчезновения.

За два дня до этого мама попросила меня поменять мешок для пылесоса. Она ненавидела грязную работу, и обычно подобными делами занимались отец или я. Достав мешок, я увидел, что его проткнуло что-то маленькое и блестящее. Я потянул за кончик и вытащил что-то грязное, пыльное и длинное. Я сдул пыль и различил тонкую серебряную цепочку, скрепленную с металлической пластинкой. На пластине было выгравировано имя «Марни». Застежка была заляпана чем-то темно-красным. С другой стороны пластины цепочки не было – я догадался, что это половина браслета. Я слегка удивился, кто такая Марни, и положил браслет в кухонный ящик, предположив, что он принадлежит моей матери. Я решил, что его засосало в пылесос случайно, но забыл сказать об этом маме.

А теперь, прочтя последние новости об Энни Дойл, я понял его значение и подумал, что мама никогда не надела бы такой браслет. Мама носила только золотые старинные украшения. Серебряный браслетик – это для нее слишком современно и дешево. Когда я застал папу одного на кухне, я показал найденный браслет ему.

– Я нашел это в пылесосе. Это же не мамин, да?

– Отдай мне. – Это был приказ. – Это просто какой-то мусор.

Он выбросил его в помойное ведро и поспешно вышел из комнаты без всяких объяснений. Я отрыл его из-под очистков картошки и жира, срезанного со вчерашнего мяса, помыл под краном, обернул в салфетку и сунул в карман. Я не знал, что буду делать с браслетом, но понимал, что он что-то доказывает. Мне было страшно подумать, что именно, но он казался важным, и я решил попридержать браслет у себя.

А потом, через несколько дней, я возвращался домой из школы и заметил патрульную машину, припаркованную у наших ворот. Я чуть не задохнулся от страха. Они приехали арестовать папу или это просто штатный визит? Как только я свернул на подъездную дорожку, из машины вышел крупный мужчина. Я видел его в новостях по телевизору. Он руководил расследованием исчезновения. Другой мужчина остался на заднем сиденье, а за рулем был полицейский в форме.

– Как дела, сынок? Я сержант Деклан О’Тул, а это, – он кивнул в сторону заднего сиденья, – детектив Джеймс Муни. Ты здесь живешь? – Он показал на наш дом.

– Да.

Детектив Муни вышел из машины и встал за спиной у О’Тула.

– И как тебя зовут?

– Лоуренс Фитцсимонс.

– А твой отец дома?

– Не думаю. Обычно он возвращается домой не раньше шести.

Детектив Муни кивнул и пошел обратно к машине, но О’Тул сказал ему задержаться. На его лице была хитрая улыбка. Он мне не нравился.

– Значит, ты сын судьи Фитцсимонса, да?

– Да. – Мне хотелось убежать по подъездной дорожке, но полицейский положил мне руку на плечо и удерживал на месте.

– Ну ты и здоровяк, приятель! – Он пытался со мной подружиться. Я ничего не сказал. – Скажи-ка мне вот что, Лоуренс, помнишь ли ты пятницу, 14 ноября, две недели назад?

– Да, а что?

– Ты сам в тот день был дома?

Я подумал, не стоит ли потребовать присутствия адвоката, но детектив вел себя абсолютно неформально. Он ничего не записывал. Но я был в ужасе.

– В ту пятницу вечером я был дома у своей девушки. Можете спросить ее.

– Да ладно, не надо вставать в стойку, сынок. Я тебя ни в чем не обвиняю, просто делаю свою обычную работу, понимаешь? – Он был гораздо увереннее Муни, который допрашивал отца в тот раз, когда я их подслушал. Он был… веселым.

– Почему вы спрашиваете меня про ту пятницу?

Он проигнорировал мой вопрос.

– А теперь скажи, это было поздно вечером? Когда ты вернулся домой, в собственную спальню? Или не вернулся? – Он стукнул меня в плечо и подмигнул, как будто мы были комическим дуэтом.

– Мне велели возвращаться до двенадцати. Но я был дома сразу после одиннадцати.

– Велели, да? И твои мама с папой дожидались тебя с исчерпывающим отчетом? – Он снова подмигнул.

– Да, – сказал я.

– Уверен? Оба?

– Да. – Я старался говорить предельно ровным тоном, но ничего не мог поделать с румянцем на щеках. Но ложь вылетела с такой легкостью, что это удивило даже меня.

– И твой папа вообще не уходил на выходных?

– Нет. Мы были дома все вместе.

– Отличная же у тебя память.

– Я помню, потому что растянул лодыжку, и папа с мамой постоянно были со мной, приносили мне всякое.

– Отлично, это все, что я хотел узнать, сынок. Я просто вычеркиваю людей по списку. Грязная работенка, но ведь кто-то должен ее делать, да? – Он снова подмигнул и пошел к машине.

– Вы не пойдете в дом? – спросил я, кивая на Авалон.

– Это ни к чему, совершенно ни к чему.

Детектив Муни, который все это время стоял молча, что-то настойчиво зашептал на ухо О’Тулу. Тот раздраженно отмахнулся, но спросил:

– О, и еще одно, твой отец когда-нибудь носит шляпы? – О’Тул достал из кармана фотографию шляпы. – Вот такие, – ткнул он пальцем в фото. Я глубоко вздохнул от облегчения.

– Нет. Никогда. У него нет шляпы. – О’Тул взглянул на Муни с самодовольной ухмылкой на лице.

– Хорошо, отлично, тогда все, мы поехали.

– Но почему вы спрашиваете про пятницу, и про моего отца, и про шляпу?

Он постучал себя по носу.

– Текущее расследование, но тебе не о чем волноваться, а теперь беги! – Детектив громко посигналил и уехал.

Они искали другого мужчину – который носил шляпу. Мне вообще необязательно было врать. Но папа все равно был в чем-то виноват – может, он уехал ночью по другой причине. Я практически почувствовал облегчение, решив, что у него мог быть роман, а браслет принадлежал его любовнице Марни. Ни в одном сообщении о той женщине не упоминалось имя на браслете, и логично было предположить, что на нем было ее собственное имя, Энни. Так что Марни – это наверняка его краля. Это уж точно лучше, чем… что бы там ни случилось с пропавшей проституткой. Внутри меня будто ослабили тугой узел.

Когда я вошел, мама нарезала кусок ткани на кухонном столе.

– Мам, – жизнерадостно крикнул я, войдя в дверь, – папа больше не на крючке! Они ищут парня в шляпе!

Она не подняла глаз.

– О чем ты говоришь, милый?

– Только что на улице были детективы, и один из них спросил меня о той ночи, по поводу которой они допрашивали папу, но им нужен мужчина в шляпе!

Она очаровательно улыбнулась:

– Боже мой, тебя расспрашивала полиция? И что ты им сказал?

– Сказал, что вы с папой были дома, когда я вернулся домой вечером, и что у папы даже нет шляпы.

Она рассмеялась:

– Какая глупость, допрашивать школьника!

– Надеюсь, они поймают его.

– Кого?

– Парня в шляпе! – Я порылся в холодильнике и нашел сыр, а потом отрезал себе два толстых куска хлеба.

– Оставь место для ужина, – сказала мама. Можно подумать!

Для меня стало облегчением, что больше не надо думать об этой девчонке. Когда газеты выбрасывали, я доставал их из корзины и вырезал все статьи о пропавшей женщине. Странно, но папа в последнее время покупал все газеты, включая те, что, по собственным же словам, презирал. В нашем доме обычно не читали «Сандей Ворлд». Сначала там была только информация о том, где в последний раз видели ту проститутку, во что она могла быть одета, а потом в статьях начали рассказывать про ее постыдный образ жизни. Каждую ночь я штудировал их, вглядывался в ее ухмылку со сломанным зубом, в ее изуродованный рот, отчаянно убеждая себя в невозможности причастности отца. Я обшарил стол в его кабинете в поисках доказательства его романа на стороне, но на самом деле пытался найти какую-то связь между ним и Энни Дойл. Не знаю, что я рассчитывал найти – фотографию? Материалы дела с ее именем? Это было нелепо, и я знал это. Проститутки не выдают чеки и не оставляют визиток.

Мне снились кошмары, в которых я занимался разным с Энни в искривленном подобии спальни Хелен, и другие – в которых я жестоко закалывал ее отцовским ножом для писем, а потом видел лицо матери и тогда просыпался, обливаясь по́том и мучаясь от чувства вины. А теперь я был свободен от всего этого.

До тех пор, пока еще через два дня не увидел пустоту на той полке, где, сколько себя помню, лежала дедовская фетровая шляпа. Я спросил маму, куда она делась.

– О, похоже, твой отец наконец-то ее выкинул, – беззаботно бросила она, и все тревоги и страхи вновь заползли в мое сердце. Нервничая, я спросил папу, не выкидывал ли он шляпу.

– Почему тебя это интересует? – был его первый вопрос, прежде чем он заявил, что не знает, что с ней случилось; его голос в этот момент дрожал.

Я понял. Я точно понял, что он врет.

Но я ничего не делал с этим знанием. Я боялся, что это может значить. К тому же я соврал полиции, так что тоже мог пойти в тюрьму. Что его связывало с этой женщиной? Я знал, что мы на мели, но если бы он решил кого-то похитить, разве не логичнее выбрать кого-нибудь богатого? Он точно был не в таком отчаянии. И почему не было требований выкупа? ИРА недавно похитили человека, но все знали, что это ИРА, и они похитили богатого парня, иностранного промышленника. Мой отец был неглупым человеком. Это привело меня к мысли, что у Энни Дойл могли быть проблемы с ИРА или какой-нибудь криминальной бандой и папа дал ей денег, чтобы она могла сбежать за границу под чужим именем. Папа помогал молодой женщине в беде. Разве это не было более правдоподобно? Но если дело в этом, почему не вмешалась полиция? Может, им не сообщили, потому что дело было слишком деликатным и могло быть доверено только судье. Я пытался поверить в эту версию событий, ведь, какой бы невероятной она ни была, представить альтернативу было слишком страшно.

В последующие недели я по мере сил избегал встреч с Хелен, но она регулярно звонила, якобы чтобы проверить, не рассказал ли я кому-нибудь про секс.

– Я не хочу, чтобы они посчитали меня доступной.

Я не говорил ей, что парни из моего класса так и называли ее, еще до нашего сексуального контакта.

Она продолжала:

– Мне просто хотелось, чтобы это больше не давило на мозги, понимаешь? Хотелось понять, вокруг чего столько шума.

Я чувствовал ее разочарование. Я догадывался, что если она ставила целью избавиться от девственности, то вряд ли я был ее первым кандидатом. Это стало болезненным озарением, но я задался вопросом, не отвергли ли ее другие парни, прежде чем она выбрала меня? А какова вообще была вероятность, что парень из моего класса откажется от секса с девчонкой? И ей пришлось выбрать меня. Бедная Хелен.

– Извини, – сказал я, когда мы впервые говорили по телефону после той ночи.

– Господи, нет, это ты извини, я не должна была… Просто… Давай больше никогда об этом не вспоминать.

– Конечно.

Повисла пауза, а потом пришлось спросить, потому что мне надо было знать:

– Ты теперь моя девушка или как?

– А ты этого хочешь? – несколько недоверчиво спросила она. И как мне было на это отвечать?!

– Ну, наверное…

– Отлично, просто супер! – Ее голос стал веселее. Я не знал, что сказать.

– Ты еще здесь?

– Да.

– Тогда это о’кей? Называть тебя своим парнем? И нам не надо… ну… ты знаешь?

– Что? Никогда?

– Ну, может быть… когда-нибудь, но не очень скоро. Ладно?

– Ладно… Ну, спокойной ночи.

– Увидимся завтра?

– Да, наверное.

– Спокойной ночи.

Я должен был торжествовать, что у меня теперь есть девушка, даже если это была просто Хелен, но я боялся кому-то довериться. Если бы я озвучил свои опасения вслух, они бы обрели реальность. Хелен стала хмурой и прилипчивой. У нее началась паранойя, и она заявляла, что я, очевидно, использовал ее только ради секса. Она клялась, что, если я кому-нибудь скажу о наших делах, она всем расскажет, какой у меня мелкий пенис и что даже если бы он был огромным, его бы все равно скрывал жир на пузе. Да, с первой девушкой я попал прямо в яблочко.

Хелен приходила в Авалон, часто без приглашения. «Господи! Одуреть какого размера у тебя дом!» – прокомментировала она, когда оказалась там впервые. Я шикнул на нее и попросил быть потактичнее в присутствии моих родителей. Она немного обуздала свою речь, но я видел, что ей наплевать на мнение окружающих. Я знал, что маму и папу она не впечатлила. Мама в ее присутствии становилась холодной и скованной, заводила короткую вежливую беседу и выходила из комнаты. Папа однажды поймал Хелен за тем, что она сливала водку в бутылку из-под лимонада в баре. Я взял вину на себя и сказал, что это была моя идея. В нормальных обстоятельствах он бы вскипел от чего-то подобного, но в тот раз просто со злобным бормотанием ретировался. Уверен, он считал Хелен нахальной девицей, но, наверное, просто успокоился, что у меня есть подружка. Насколько я понял, маме он про водку не сказал. Хелен было все равно.

Наконец, 19 декабря, начались рождественские праздники. У меня были смешанные чувства по поводу долгожданных каникул. С одной стороны, больше не приходилось терпеть травлю, но с другой – все суды были закрыты, и папа бывал дома гораздо чаще. Я нервничал из-за него. К тому же у меня была небольшая проблема с успеваемостью. С тех пор как у нас на пороге объявилась полиция, я забросил домашнюю работу и повторение. Я никак не мог сконцентрироваться на учебе, занятый мыслями о том, что живу в одном доме со лжецом и, возможно, убийцей.

Я подумывал подделать табель об успеваемости. У меня это хорошо получалось. В старой школе я делал это для друзей, но в «Сент-Мартин» стал использовать свой талант, чтобы спасаться от побоев. Я подделывал записки от родителей, табели, железнодорожные билеты. Была одна попытка заставить меня подделать десятифунтовую банкноту, но когда она закончилась неудачей, как я и предупреждал, меня побили. Я решил не врать насчет табеля, но боялся реакции отца.

Я уже разочаровал его тем, что был неспортивен и не любил регби или гольф. Однажды он заставил меня пройти девятнадцать лунок вместе. Я никогда не умел с ним общаться, да и мяч не мог отбить дальше, чем на три ярда. Во время этой самой поездки я заставил его краснеть перед другом. Это был выезд «отцов с сыновьями», который, конечно же, предложил его приятель, состоявший в более престижном гольф-клубе. Второй сын был гораздо младше меня, но я опозорился, грохнувшись в обморок на четвертой стартовой зоне, так что меня пришлось укладывать на гольф-кар и вести обратно в клуб. Когда Чертов Падди Кери сделал свое черное дело, папа отказался от членства в гольф-клубе, заявив, что у него нет на это времени. Нет худа без добра.

Но мне всегда удавалось приносить хорошие оценки. А теперь ничего не мешало ему на меня сорваться. И я не был уверен, что смогу проконтролировать собственную реакцию, если он слетит с катушек. Конечно, мама попытается все уладить и скажет, что четверки и тройки – это тоже неплохо.

Я отдал голубой конверт отцу в первый же день каникул, чтобы быстро отстреляться и покончить с этим. Он равнодушно его открыл, и я следил за ним в тревожном ожидании, но, когда отец пробежался по табелю глазами, мне не показалось, что он хоть сколько-нибудь разозлился.

– Где все пятерки? Ты скатился, – сказал отец.

После него табель взяла мама.

– Господи, Лоуренс! – сказала она, дочитав до конца. – Это не катастрофа, милый, но что с тобой случилось? – И, прежде чем я успел ответить, продолжила: – Все из-за этой девочки. Она тебя отвлекает. Когда ты с ней, об уроках и речи нет.

– Ее зовут Хелен, – пробормотал я.

– Не огрызайся на мать, – прорычал вероятный убийца/похититель, но потом вышел из комнаты и больше про это не упоминал.

Мама прочла мне лекцию: теперь она будет за мной присматривать, и я смогу нагнать и вернуться к пятеркам за рождественские праздники.

– Конечно, это моя вина. Я знала, что от этой девочки будут неприятности, как только услышала о ней. Надо было положить этому конец еще тогда.

Я собрался с силами, позвонил Хелен и сказал, что нам с ней нужно немного притормозить.

– Ну и срань, – сказала она. – Ты мужчина или сопля?

Я не ответил на этот вопрос.

Маму волновало, что папа выглядит все более больным и постаревшим. Я пытался не думать об этом, но успокоиться не мог. Мама сказала, что мы должны быть с ним поласковее и ничего от него не требовать. Она призналась, что у нас есть серьезные финансовые проблемы, но отец отказывается их с ней обсуждать. Я не опровергал мамины опасения и даже настаивал, что мой слишком маленький школьный блейзер еще вполне ничего и вовсе не обязательно покупать мне новый на оставшуюся половину учебного года. Она признавала, что мы просто не можем позволить себе все необходимое.

Я никогда не видел, чтобы у отца расстраивались нервы. Нервы и депрессия скорее были слабостями мамы. Он все сильнее изводился с каждым днем, а я понимал, что, возможно, был единственным, кто знал истинную причину его страданий.

На Рождество мне исполнялось восемнадцать. Мы с Хелен обменялись подарками накануне, когда она зашла в Авалон. Хелен сказала, что со мной дешево встречаться, ведь нужно покупать только один подарок на день рождения и на Рождество. Это была футболка со «Звездными войнами» (мы тогда уже посмотрели «Империя наносит ответный удар»), но я не отважился мерить ее при ней. Сказал, что она отлично подойдет на лето. Как я и подозревал, она оказалась мне мала. Я подарил Хелен пару серег из цветного стекла. Она сказала, что они очень симпатичные и она уже давно собиралась проколоть уши.

Я подбивал клинья к Хелен, чтобы снова заняться сексом, но она назвала меня мерзким. Она столько раз била меня по руке, что та покраснела. Такие у меня и остались воспоминания о том кануне Рождества: я пресмыкаюсь, она отбивается.

Большой день начался как обычное семейное торжество. Мы ели в столовой, а не на кухне. На столе, устланном белоснежной льняной скатертью, стоял хрусталь, а папа впервые с… скажем так, определенного времени пытался быть на коне. Он натужно изображал оживление и веселость и зачитывал все те же унылые шутки из рождественских хлопушек, что мы слышали каждый год. Он похвалил еду и, хотя его это сильно покоробило, проигнорировал наваленную у меня на тарелке гору. Я решил воспользоваться преимуществом Рождества, совмещенного с днем рождения, и съел целую коробку конфет. Они оба удержались от комментариев.

Мы открыли наши подарки. Помимо прочего, я получил сборник лучших песен Рода Стюарта, который действительно очень хотел. Маме я купил подвеску для браслета. Я дарил ей по одной каждый год. Это была крошечная фигурка балерины. Мама в детстве занималась балетом и подростком могла бы поехать учиться в Лондон, но отказалась, потому что слишком боялась заскучать по дому. Мама никогда никуда не ездила. Для нее невыносимо было покинуть Авалон дольше чем на день. Когда ей было двенадцать, во время занятий у станка один художник написал ее в манере Дега, и теперь эта огромная картина в розоватой деревянной раме висела над камином. Она все еще практиковала па и делала упражнения на растяжку каждое утро перед зеркалом в бальной комнате наверху. Ей понравилась новая подвеска, но я знал, что так и будет. Папе я подарил книгу про судью Рампола[11]. Ему нравился сериал, нравилось критиковать его нереалистичность, и он никогда его не пропускал.

– Спасибо, сын, очень приятный подарок.

Казалось, что он был искренне тронут, и во мне начали просыпаться зачатки какого-то чувства к нему и надежды, что все еще может быть хорошо. Но потом я подумал о Рождестве в доме Энни Дойл, как ее мама, папа и сестра сидят за рождественским столом и смотрят на пустующее место. Я знал, что у них этот день проходит невесело.

Папа хотел уделить особое внимание моему восемнадцатилетию и произнес прекрасную речь о том, что я теперь стал мужчиной, и скоро выйду в большой мир, и буду сам брать ответственность за все решения, и они с мамой наверняка смогут мной гордиться. Мама цокнула языком на словах о моем пребывании в большом мире, но налила мне бокал вина – первый легальный бокал алкоголя, – а потом вручила еще один подарок, персонально от нее, как она сказала. Предмет был похож на футляр для украшений, но когда я открыл крышку на петлях, внутри оказалась золотая опасная бритва, утопленная на бархатной подушке. Это была фамильная ценность, принадлежавшая ее отцу.

Я знал, что для нее это знаменательный момент и она хотела, чтобы он был таким же и для меня, но отец не смог сдержаться.

– Господи, Лидия, это смешно! Лоуренс еще даже не бреется, – язвительно сказал он. – Он у нас с запоздалым развитием, да, сынок?

Действительно, мне еще не нужна была бритва, но в остальном я уже полностью развился и ощутил жгучий соблазн сообщить ему, что уже занимался сексом. Мама поспешно попыталась все уладить. Ее дипломатические таланты не имели себе равных.

– Может, пока она ему не нужна, но скоро будет! – жизнерадостно сказала она, твердо накрыв руку отца своей.

Его немного покорежило, но в итоге он ехидно выдавил:

– Да, да, конечно, будет. – Отец игриво ударил меня в плечо, «как мужчина мужчину». Я чуть не поморщился – не от боли, а от его неискренности.

– Ура! С днем рождения! – сказала мама, подняв бокал, и мы все вместе чокнулись.

Наши с отцом взгляды встретились, и я увидел, что на долю секунды он попытался по-настоящему приглядеться ко мне, рассмотреть, кто я на самом деле. Я выдержал его взгляд. На мгновение между нами установилось взаимопонимание, когда я увидел в отце остатки порядочности, а он во мне – собственного сына за слоями плоти. Момент улетучился, когда зазвонил телефон. Мама пошла ответить.

– Звонит эта девочка! – крикнула она из коридора. Я расслышал тяжелый вздох в ее голосе.

Папа в отчаянии воздел глаза к небу:

– Это же Рождество!

Как будто существовал закон, запрещающий пользоваться телефоном на Рождество.

– У меня день рождения, – напомнил я ему. Он вспомнил и снисходительно улыбнулся. Я снова почувствовал, как у меня внутри стягивается тугой узел. Отец выглядел таким чертовски благодушным, но я знал правду.

Телефонный разговор с Хелен вышел короткий.

– С днем рождения! И с Рождеством! Что тебе подарили?

Я перечислил список полученных подарков.

– И все? Я думала, будет гораздо больше. – Хелен считала, что большой дом равнялся богатству и роскоши. На самом деле такое бывает редко.

Я слышал крики ее братьев и громкую поп-музыку на фоне.

– Мама тут отколола номер и подарила Джею и Стево барабанную установку. Сумасшедшая сука! – Джею и Стево было шесть и восемь лет соответственно. Потом я слышал только оглушающий гром цимбал и синхронный ор Хелен и еще двух голосов: – Тихо!!!

Мама просунула голову из-за угла прихожей и изобразила выражение: «Хватит болтать по телефону!» Со стороны Хелен разговор все равно был более или менее невозможен, так что я с ней попрощался. Подойдя к кухне, я услышал звон посуды, которую прибирали родители. Папа сказал:

– Какой идиот будет звонить в Рождество?

– Эндрю, мне она нравится не больше твоего, но, ради бога, ты не мог бы просто постараться вести себя с ним по-доброму хотя бы один день? Это его день рождения!

– И что она вообще в нем нашла? Это же туша. Она, конечно, сама не писаная красавица…

– Он твой сын! Не мог бы ты, пожалуйста…

Я кашлянул. Мне хотелось дать им понять, что я их слышал. Им обоим стало неловко, а моему отцу даже хватило такта смутиться. Я никогда раньше не слышал, чтобы он настолько прямолинейно высказывал свое мнение обо мне. А теперь во мне вспыхнул мятеж. Передо мной слишком откровенно предстало это презрительное, злобное, высокомерное существо, которое стояло у раковины, смотрело в окно и делало вид, что Энни Дойл никогда не существовало, и мечтало о том, чтобы не существовало и меня. Я ненавидел его. Лучше бы он был мертв.