Правило опасности

Быстрый, нервный топот по лестнице – и Катя уже в дверях гостиной. В свои шестнадцать она казалась одновременно взрослой и совсем ребёнком. Она стояла, опустив глаза, в своих розовых спортивных штанах и огромной футболке. Её плечи были напряжены, будто она ждала физического удара.

– Катерина, не нужно истерик, – отчеканил отец, указывая подбородком на место рядом со мной. Его голос был строгим, но без прежней ярости. – Садись.

Она молча, почти на цыпочках, подошла и села, прижавшись ко мне всем телом, ища защиты, тепла, подтверждения, что мы в этой войне – вместе.

Отец взял бокал, сделал долгий глоток виски. Золотистая жидкость, казалось, забрала с собой последние острые осколки его гнева. Когда он поставил бокал, его лицо было другим – усталым, человечным. Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте было столько утомления, что у меня невольно сжалось сердце.

– Ну и что мне с вами делать? – спросил он тихо, и это был уже не риторический вопрос, а искренняя, почти беспомощная просьба. – Что прикажете? Вы вообще не слушаетесь. Наказать вас не могу – мама расстроится. А вы не слушаетесь и, кажется, уже научились пользоваться этой её… милостью.

Он посмотрел на маму, которая мягко, почти незаметно, гладила его волосы, а затем перевёл взгляд на нас. На меня, двадцатитрёхлетнего «наследника», потом на Катю, шестнадцатилетнюю «принцессу». И в его глазах, наконец, не было ни гнева, ни разочарования. Была та самая, неуклюжая, не умеющая выражаться иначе, отцовская любовь. Страх за нас. Ужас перед миром, который может быть жесток к его детям.

– Я же не хочу вам навредить, – продолжил он, и голос его сорвался, стал тише, грубее. – Я всего лишь пытаюсь сделать так, чтобы… если я когда-нибудь не стану, ты, Максим, смог занять моё место. Ты же на последнем курсе, через полгода диплом. Пора уже всерьез вникать в дела, а не драться в подпольных клубах. Чтобы не растерял всё, что мы строили. А ты, Катюша… – он посмотрел на сестру, и в его взгляде мелькнула нежность, которую он так тщательно прятал. – Чтобы ты была образованной. Сильной. Чтобы никакой мальчишка, который тебе голову запудрить, не смог сломать. Чтобы ты знала себе цену. Настоящую цену.

В гостиной воцарилась тишина. Тихая, тяжёлая, но уже не враждебная. Катя тихо всхлипнула, прижавшись лицом к моему плечу. Я чувствовал, как дрожит её худенькое тело. Мама не плакала, она просто смотрела на отца, и в её взгляде была та самая, бесконечная вера, которая когда-то спасла его от краха.

Отец сидел, обняв маму за талию, и смотрел на нас. И впервые за много лет я увидел в его глазах не железного бизнесмена, не строгого патриарха, а просто отца. Испуганного, уставшего, любящего. Не умеющего сказать это иначе, как через требования, через гнев, через разбитые вазы и перенесенные встречи. Но любящего.

И в этот момент я понял, что наша война с ним – это не война вовсе. Это мучительный, болезненный танец, в котором мы все – и он, и мы – пытаемся научиться говорить на одном языке. Языке семьи, который для нас, Макаровых, всегда будет звучать как смесь приказов, взглядов матери и тихих шепотов по ночам. А я, двадцатитрёхлетний мужчина, всё ещё сидел здесь, чувствуя себя виноватым подростком, потому что где-то глубоко внутри всё ещё хотел услышать от него простое «сын», а не «наследник».

Тишина, повисшая после слов отца, казалась хрупкой, как тонкий лёд на весеннем озере. И Катя первой решилась его разбить.

– Пап… – её голос прозвучал тихо, но с той самой детской прямотой, которая всегда обезоруживала. Она подняла на него влажные от слёз глаза. – Прости нас. Но мы такие, какими ты нас вырастил. Ты хотел, чтобы мы были сильными, чтобы умели отстаивать своё. Мне не нравится эта математика… мне безумно нравится танцевать. Но я же всё равно хожу на все курсы – и на математику, и на английский, и на французский, – куда ты меня отправил. И я правда стараюсь.

Последние слова сорвались с дрожащих губ. С её щеки скатилась блестящая слезинка, затем вторая. Она всхлипнула носом – коротко, по-детски обиженно, – и быстрым движением смахнула предательские капли рукавом толстовки, словно стирая не только слезы, но и всю свою уязвимость. В этом жесте было столько гордого страдания, что у меня сердце сжалось.

Я видел, как отец замер. Его взгляд, только что полный усталой мудрости, вдруг стал другим – растерянным, почти беспомощным. Он смотрел на свою шестнадцатилетнюю дочь, на эту хрупкую девочку, которая пыталась быть идеальной для него, и что-то в его жестком мире дало трещину.

И тогда я решился. Набрал воздуха в легкие, чувствуя, как давнее напряжение уступает место странной легкости – легкости признания.

– Пап, я учусь на юридическом, чтобы потом занять твоё кресло. Я прекрасно понимаю всю ответственность, которую ты пытаешься мне привить. Ты не веришь, но я слышу каждое твоё слово. Просто… там, на ринге, я вымещаю всё. Всю эту тяжесть, все ожидания, весь этот пресс. Там мне спокойно. И тем более… – я сделал паузу, встречаясь с его взглядом. – Я давно уже помогаю вести дела. И нашёл пару инвесторов для конкурса в институте. Сам. Без твоей помощи.

Воздух в комнате словно загустел. Отец медленно, очень медленно повернул голову к маме. Его взгляд был немым вопросом, полным недоверия и чего-то ещё – может быть, надежды.

Мама вздохнула. Ее пальцы еще нежнее переплелись с его.

– Саш… я не знала, как ты к этому отнесешься. Мы решили пока оставить это в тайне, дать Максиму возможность доказать самому. Но то, что он говорит – правда. У него действительно хорошо получается. И с инвесторами он общается… очень уверенно. Потому что его учил ты.

Она опустила взгляд, а потом подняла глаза и посмотрела прямо на него – так прямо, так открыто, как смотрят только те, кто ничего не боится. Потом наклонилась и поцеловала его в щеку – нежно, почти неслышно. И что-то сказала на ухо. Что-то такое, чего мы уже не услышали, но после чего лицо отца полностью изменилось.

Я увидел это. Увидел, как его твёрдый, привычный мир рухнул в одно мгновение. Он просто сидел и смотрел на нас – на Катю, которая плакала, стараясь быть сильной; на меня, который вдруг оказался не просто непутевым сыном, а тем, кто уже встаёт рядом с ним в деле; на маму, которая всё это время знала и хранила наш секрет. Его взгляд потерялся. Он просто не понимал, что сейчас случилось. Эта растерянность на лице железного Александра Макарова была более красноречивой, чем любые слова.

– А почему… – он начал, и его голос звучал непривычно тихо, почти сломано. – Почему вы раньше мне ничего не говорили? Вы же уже взрослые. У вас что, языки отвалились?

Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте было столько усталости и облегчения одновременно.

– Раз ты, Максим, уже участвуешь в делах нашей семьи… продолжай в том же духе. Но теперь ответственность за твои действия полностью на тебе. Если попадёшь в передрягу из-за этих твоих боев – выбираться придётся самому. Конечно, я помогу… но только если увижу твой план действий. Четкий план.

Потом он повернулся к Кате, и его взгляд стал мягким – таким, каким я его почти не помнил.

– А ты, Катерина… для тебя я просто хочу лучшего. Хочу, чтобы ты была счастлива. Курсы… да, они нужны. Мир жесток, и знания – это твоя броня. Продолжай ходить. Но если не хочешь участвовать в конкурсах – не заставляй себя. А раз танцы важны для тебя так же, как для нашей мамы её картины… – он посмотрел на жену, и в его глазах вспыхнула та самая, вечная нежность, – то занимайся усерднее. И выбирай, куда хочешь поступить. Поступление через год. Выбирай то, что сделает тебя счастливой.

Он сделал паузу, обвел нас взглядом.

– А сейчас… давайте попробуем просто разговаривать. Обо всём. Но я останусь таким же строгим. И раз теперь вы взрослые… за мамину милость не прячьтесь.

Мы с Катей переглянулись. В её глазах читалось то же недоверие, что бушевало и во мне. Эта внезапная… нормальность. Эта почти что снисходительность. Это было так непривычно, так неестественно, что казалось каким-то розыгрышем.

– Пап… – я начал осторожно, глядя ему прямо в глаза, ища в них подвох, болезнь, что угодно, что могло бы объяснить эту перемену. – У тебя какие-то проблемы? Или что-то случилось? Нам, конечно, приятно… но мы привыкли видеть тебя строгим. А не… милым.

Отец на секунду замер, а потом… рассмеялся. Настоящим, громким, почти грубым смехом, от которого даже мама вздрогнула.

– Ой, пошёл ты к чёрту, Максим! – выдохнул он, всё ещё смеясь, и в его глазах блеснули знакомые огоньки. – Я еще здоровее, чем ты сам! Просто… устал. Устал бороться с вами. Вы же неуправляемые. Это уже невыносимо становится. Я на вас больше сил трачу, чем на свою жену!

И он, к нашему полному изумлению, повернулся и прижал маму к себе так сильно, так по-хозяйски, что она тихо вскрикнула. Он уткнулся лицом в её волосы, и его плечи слегка дрожали – то ли от смеха, то ли от чего-то ещё.

Катя не выдержала. Она рассмеялась – звонко, беззаботно, по-детски – и толкнула меня локтем в бок.

– «Больше сил, чем на свою жену», – прошептала она, мастерски изображая его басовитый, уставший голос, и её глаза сияли озорством.

Мама, увидев этот момент, не растерялась. Схватив с дивана бархатную подушку, она метнула её в нас с неожиданной ловкостью. Подушка мягко шлёпнула меня по лицу, осыпая блёстками пыли в солнечном луче.

– Мы пойдём! – объявила Катя, вскакивая с дивана. – А вы тут дальше утопайте в своей бесконечной любви друг к другу!

Она потянула меня за руку, и я позволил ей увести себя из гостиной. На пороге я обернулся. Отец не отпускал маму. Он сидел, прижав её к себе, и смотрел ей в лицо, что-то тихо говоря. А она улыбалась – той самой улыбкой, которая делала её похожей на девочку. На ту самую девочку, которая когда-то поверила в него, когда все отвернулись.

И я понял, что сегодня что-то изменилось. Не отец. Мы. Мы сделали шаг навстречу. И он, этот железный человек, оказался готов его принять. Не как капитуляцию, а как перемирие. Хрупкое, неуверенное, но настоящее.

Катя тащила меня по лестнице, её пальцы сжимали мою руку.

– Он что, с ума сошёл? – прошептала она, когда мы оказались в безопасности на втором этаже.

– Нет, – ответил я, глядя вниз, в пустую гостиную, где только что разыгралась наша маленькая семейная драма. – Он просто… устал быть одним против всех. Даже против нас.

И впервые за много лет я почувствовал не тяжесть его ожиданий, а их вес. Не как груз, а как ответственность. Ту самую, о которой он только что говорил. И это было… страшно. Но почему-то – правильно.

Глава 4. Кинотеатр и шкатулка

Мы с Катькой пошли в наш домашний кинотеатр – просторную комнату с бархатными креслами и звёздным потолком, где всегда пахло попкорном и уединением. Здесь мы прятались от мира ещё с детства, с тех пор как отец установил этот огромный экран. Катя забралась в своё любимое кресло, поджав под себя ноги, а я сел рядом, чувствуя, как усталость от сегодняшней сцены наконец начинает отпускать.

– Смотри, что я нашёл, – сказал я, потянувшись за спортивной сумкой.

Мои пальцы нащупали в глубине небольшую, твёрдую коробку. Я вытащил её и положил на бархатный подлокотник между нами.

Это была старинная музыкальная шкатулка. Небольшая, из тёмного дерева, с потёртыми медными уголками и едва заметной резьбой на крышке – танцующей парой, стёртой временем. Она выглядела так, будто её много раз роняли, бережно поднимали и снова хранили. Я щёлкнул маленькую застёжку. Крышка открылась с тихим скрипом, и в тишине кинотеатра зазвучала мелодия – чистая, звенящая, чуть с искажением от старых штифтов. «Спящая красавица». Чайковский.

Я знал, что это её любимое. Знаю, как она замирает, когда слышит эту музыку в театре. Как её глаза загораются особенным светом, когда она говорит о поступлении в хореографическую академию. И как этот свет тут же гаснет, когда отец начинает говорить о «серьёзном образовании».

– Максим, это… – голос Кати сорвался на шепот.

Она не закончила. Просто сидела и смотрела на шкатулку, а по её щекам, одна за другой, беззвучно потекли слёзы. Они блестели в приглушённом свете комнаты, оставляя влажные следы на её бледной коже.

– Спасибо, – наконец выдохнула она, и это слово прозвучало с такой глубиной благодарности, что у меня в горле защемило. – Ты где такую откопал?

Она не стала ждать ответа. Просто придвинулась и прижалась ко мне всем телом, обхватив руками, будто я был её единственной опорой во вселенной. Я обнял её крепко, почувствовав, как хрупки её плечи под тонкой тканью худи. Мы так и сидели – она, тихо плача мне в грудь, а я, гладя её шелковистые блондинистые волосы, точь-в-точь такие же, как у мамы. Она и правда была её уменьшенной, более хрупкой копией. Той же красоты, но ещё не закалённой жизнью. И той же удивительной силы духа, скрытой под внешней нежностью.

Я знал, почему плачет. Не только из-за шкатулки. Из-за всего. Из-за отца, из-за его ожиданий, из-за этих бесконечных курсов, из-за своего тела, которое она каждый день мучает у станка в нашем подвальном зале, доводя до изнеможения. Она была настолько худой и подтянутой, что это пугало. Для меня она всё ещё была той девочкой с голубыми глазами, а не будущей балериной с железной дисциплиной и сломанными пальцами ног. Балет ломает. Я видел это. И мысль о том, что он может сломать её, вызывала во мне холодную, рациональную ярость. Я бы сжёг все академии мира, чтобы уберечь её от этой боли. Но я также видел свет в её глазах, когда она танцевала. И это был единственный аргумент, который заставлял меня молчать.

Мы просидели так долго, пока её рыдания не сменились тихими всхлипываниями, а затем и вовсе утихли. Музыкальная шкатулка давно умолкла. В комнате стояла тишина, нарушаемая только мерцанием экрана в режиме ожидания.

– Макс, – наконец произнесла она, отстраняясь и вытирая щётки тыльной стороной ладони. – А я видела, что ты подписался на одну девушку.

Она повернулась и посмотрела мне прямо в глаза. В её взгляде не было ничего, кроме чистого любопытства и той пронзительной прозорливости, которой обладают только сёстры. От этого взгляда невозможно было скрыть ни единой эмоции. Она читала меня, как открытую книгу, написанную на знакомом языке.

– Она красивая. И, судя по фото, очень талантливая. Я пролистала пару её постов, – Катя говорила спокойно, изучая мою реакцию. – Она – полная твоя противоположность. И, как я поняла, у неё есть парень. Кто она для тебя?

Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный. Я почувствовал, как внутри всё сжимается – не от вины, а от раздражения. От того, что кто-то, даже она, вторгается в эту тёмную, неоформленную территорию моих мыслей.

– Я не знаю её, – ответил я, и мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидал. Холоднее. Я намеренно опустил взгляд на свои руки, сжатые в кулаки. – Мы… мало знакомы. И да, она в отношениях. Её зовут София.

Я сделал паузу, собираясь с мыслями. Картинки всплывали перед глазами. Рыжие волосы, разбросанные по подушке на одном из постов. Скульптуры, грубые и эмоциональные. И глаза – зелёные, с такими глубокими тенями под ними, будто она не спала несколько ночей подряд.

– Она странно притягательная, – продолжил я, и слова текли сами, будто я наконец позволил себе проговорить то, что давно крутилось в голове. – Но от неё исходит энергетика… не такая лёгкая, какой она кажется. Как будто что-то её ломает. Или кто-то.

Я поднял взгляд и встретился с глазами Кати. В них читалось беспокойство.

– И мне хочется взглянуть на этот сломанный вариант. Не просто увидеть трещины. А разобрать всё до основания. До последнего винтика. И собрать заново. Во что-то… сильное. Настолько сильное, что это будет безумно привлекательно. Потому что сейчас она похожа на ту самую вазу, что сегодня разбил отец. Ту, что склеили, но швы всё равно видны. Она держится, но это не настоящее. Ей нужно не склеивание. Ей нужно полное уничтожение старой формы. И перерождение. Из пепла.

Я сказал это без эмоций. Голос был плоским, аналитическим, как если бы я говорил о реконструкции здания или разборе сложного судебного дела. Но в словах сквозила та самая, опасная одержимость, которая иногда просыпалась во мне на ринге – желание довести до предела, чтобы увидеть, что останется.

Катя тяжело вздохнула. Она опустила взгляд на шкатулку, проводя пальцем по потертой крышке.

– Это странно, Макс, – прошептала она. – Она же не механизм. Её нельзя просто… разобрать. Она выглядит хрупкой. Настолько, что может не пережить, если её действительно разобьют.

Она подняла на меня глаза, и они снова были полны слёз, но теперь – от страха. За меня. Она взяла мои большие, исцарапанные костяшками пальцев руки в свои маленькие, изящные ладошки – детские, не знавшие настоящей боли.

– Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. А эта девушка… она выглядит как боль. Как чужая боль, в которую ты почему-то хочешь погрузиться.

Я выдержал её взгляд. Внутри что-то дрогнуло – та самая, тщательно охраняемая мягкость, которая просыпалась только рядом с ней и мамой. Но я не позволил ей прорваться наружу. Вместо этого я медленно, очень осознанно разжал свои пальцы из её хрупкой хватки.

– Кать, – произнёс я, и мой голос снова приобрёл ту ледяную, отстранённую ясность, которую она так не любила. – Я никогда не сделаю больно девушке. По крайней мере, не той боли, которую она не сможет вынести. Ты же знаешь меня. Это просто мысли. Интеллектуальный интерес к… повреждённой структуре.

Я откинулся на спинку кресла, создавая дистанцию. Физическую и эмоциональную.

– И она в отношениях. Ты сама сказала. На тех фото они выглядят счастливыми. Чужое счастье – не моя игра. Я могу быть холодным как камень, но я не вандал. Я не разрушаю то, что уже построено. Даже если мне кажется, что фундамент там треснувший.

Это была полуправда. И мы оба это знали. Но Катя, увидев моё закрытое выражение лица, лишь кивнула. Она понимала язык моих замков и барьеров. Потянулась и снова закрыла крышку шкатулки. Музыка умолкла.

– Ладно, – сказала она тихо. – Просто… будь осторожен. Не только с ней. С собой.

Я не ответил. Просто потянулся к пульту и включил какой-то старый мультфильм, который мы обожали в детстве. Яркие краски заполнили экран, зазвучала веселая музыка. Но в воздухе между нами всё ещё висели мои слова – холодные, точные и опасные. Как скальпель в руках хирурга, который ещё не решил, хочет ли он лечить или препарировать.

И где-то глубоко внутри я уже знал ответ. Просто не был готов признаться в этом даже себе. Потому что некоторые вещи, однажды начав разбирать, уже невозможно собрать обратно. Как ту самую хрустальную вазу в гостиной.

Глава 5

Глава 5. Волковы и зеркала

Утро начиналось с рутины, отточенной до автоматизма. Отвез Катю в школу – её лицо в окне машины, всё ещё немного опухшее от вчерашних слез, но уже с тенью улыбки. Помахал ей на прощание, наблюдая, как её стройная фигура растворяется в толпе у входа. Затем – плавный разворот и путь в институт. Нужно было сдать пару отчётов. Я особо не учился, если быть честным. Зубрежка была для тех, кому не хватало интуиции или связей. Я был лучшим на потоке не потому, что ночи напролет корпел над кодексами, а потому что видел структуру права, как отец видел каркас здания, – насквозь. И все это знали. Знало и руководство, и однокурсники. Максим Макаров. Не просто студент. Наследник. Тот, кто уже сейчас, на последнем курсе, тенью присутствует на советах директоров «Макаров Строя». Это знание создавало вокруг меня пространство – не уважения, а осторожной дистанции. Меня это устраивало.

Парковка института в утренние часы была особым микромиром. Здесь кипели страсти посерьезнее учебных. Я припарковал свой чёрный внедорожник на привычном месте и уже собирался выйти, когда заметил знакомую сцену у серебристого спорткара.

Сева. Мой лучший, пожалуй, единственный друг.

Он прижал какую-то блондинку к капоту своей машины. Это нельзя было назвать поцелуем. Это было поглощением. Жестоким, властным, публичным. Его ладонь, широкая, с массивным серебряным перстнем на указательном пальце, вцепилась в её светлые волосы, откинув голову девушки назад, обнажая длинную, бледную линию горла. Другая его рука была задрана под невероятно короткую кожаную юбку, яростно работая под тонкой тканью. Девушка была одета так, словно специально вышла на охоту: рубашка расстегнута до пояса, и из-под кружевного бордового бюстгальтера вырывалась полная, набухшая грудь, розовый сосок напряженно темнел на утреннем солнце. Она стонала, низко, гортанно, её бёдра непроизвольно двигались в такт его пальцам.

Я подошёл беззвучно, оценивая картину со стороны. Затем облокотился на капот рядом от них, так близко, что почувствовал исходящее от их тел тепло и запах – дорогой парфюм, женские духи, пот и возбуждение. Девушка приоткрыла глаза, её взгляд, мутный от страсти, скользнул по мне без узнавания. Мне стало вдруг до тошноты скучно от этой показной, дешёвой похоти.

Наклонившись, я прикусил ее сосок через тонкое кружево. Резко, но без особой жестокости. Просто чтобы проверить реакцию. Проверить грань.

Она вздрогнула, выдохнув: «А-ах!», но её тело лишь сильнее выгнулось навстречу, не к мне, а к его руке, продолжающей свое дело под юбкой. Она даже не посмотрела, кто это сделал. Готовая на всё ради продолжения этого животного спектакля.

Я отпустил, чувствуя на языке привкус дорогой ткани и чужого пота. Отвернулся.

– Мерзость, – проговорил я ровно, обращаясь уже к воздуху, но глядя на Севин профиль.

Это сработало, как ледяной душ. Атмосфера насильственного экстаза дрогнула. Взгляд девушки резко прояснился, сфокусировался на мне. Она замерла, и вдруг её тело выгнулось в настоящей, глубокой судороге. Глаза закатились, из горла вырвался не стон, а что-то вроде хриплого взвизга. Она обмякла на руках у Севы, доведенная до предела и тем, что делал он, и тем холодным, оценивающим взглядом, которым я её облил.

Сева резко выдернул руку из-под её юбки. Пальцы блестели влагой. Он не глядя поднес ладонь к её лицу. Она, ещё не придя в себя, на автомате облизала его пальцы – длинным, чувственным движением языка, с закрытыми глазами, как послушная сука. Сцена была откровенно унизительной и оттого невероятно возбуждающей для определённого типа людей.

– Чёрт, – выдохнул Сева, но в его голосе не было злости, скорее усталое раздражение. Он поправил девушке юбку, шлёпнул её по обтянутой коже заднице – отчётливо, с хлопком. – Проваливай, солнышко. Ты своё отработала.

Девушка, всё ещё дрожа, сползла с капота, на ходу застёгивая рубашку, и, не глядя на нас, заковыляла на каблуках в сторону общежития.

Сева повернулся ко мне. Его лицо, обычно насмешливое и жизнелюбивое, сейчас было искажено гримасой досады.

– Ты отвратителен, – процедил он сквозь зубы, доставая пачку сигарет. – Если хотел присоединиться – так бы и сказал. Зачем влезать, если хочешь просто обломать кайф? Она была на грани.

– На грани чего? Оргазма или самоуничижения? – парировал я, принимая предложенную сигарету. – Слишком просто, Волков. Слишком дешёво. Неинтересно.

Волковы. Сева – Сергей Волков – был моим отражением в кривом зеркале. Мы были кардинально разными, но сшиты из одной, чёрной ткани. Когда они переехали в наш городок, мне было двенадцать, и я уже тогда был замкнутым букой, предпочитающим кулаки словам. Потом появился он – такой же угловатый пацан с дерзким взглядом, который не побоялся врезать мне в лицо, когда я полез на его брата. С той драки всё и началось. Наши семьи сошлись – сначала как деловые партнёры, потом как друзья. Его отец, Артём Волков, держал адвокатскую контору «Волков и Партнеры» – учреждение с безупречной, почти мифической репутацией. Ни одного проигранного дела. Проиграл адвокат – мгновенное увольнение. В их мире не было места слабости. Его мать, Ирина, была… похожа на мою маму внешне – та же утонченная красота, тот же безупречный вкус. Но где мама была тёплым светом, Ирина Волкова была холодным бриллиантом. Ей, как казалось, было глубоко плевать на своих детей, пока они поддерживали фамильный лоск. Она владела сетью дизайнерских салонов по всей стране и была главным покупателем маминых картин – не из любви к искусству, а потому что это было престижно. Картины Анны Макаровой висели в её бутиках, как трофеи.

У Севы была своя иерархия. Старший – однояйцевый близнец Денис. Полная наша противоположность. Золотой мальчик, любимец семьи, отличник. Мы с Денисом существовали в состоянии холодного перемирия – он презирал нашу «дикость», мы с Севой – его «игру в идеальность». А ещё был младший, Ярик – Ярослав. Ему уже восемнадцать. И в этом была главная проблема. Ярик фанатично пытался быть похожим на нас с Севой – те же нелегальные гонки на окраинах, те же подпольные бои. Но делал это с каким-то истеричным надрывом, без нашей расчетливой жестокости. И он докучал Кате. Постоянно. Пытался добиться её внимания дурацкими подарками, «случайными» встречами, демонстрацией своей якобы «опасной» натуры. Катя его терпеть не могла. Меня бесили её страхи за мои бои, а тут еще этот юный псих, который, по её мнению, был моей копией, лез к ней. Это вызывало во мне глухую, тлеющую ярость. Он не был моей копией. Он был пародией. И пародии не имеют права прикасаться к тому, что мне дорого.