Правило опасности

– Грань, ага. Значит, моей крошке скучновато с обычным мной? Хочет немного остроты?

– Нет! – воскрикнула я слишком поспешно. – Просто сон. Глупости. Мне нравится мой Егор. Тот, который есть.

Мы поговорили ещё, о пустяках, о работе, о конкурсе. Я не сказала ему про Максима. Зачем? Чтобы поселить в нём беспочвенную ревность? Нет. Это была моя маленькая тайна. Наша любовь была и так хрупкой из-за расстояния.

Закончив разговор, я почувствовала облегчение. Сон остался просто сном. А тревожная встреча – просто неприятным совпадением. Я убедила в этом себя. И почти поверила.

Глава 3

Глава 3: Проклятие шестерёнок

Одиночество было не пустым. Оно было плотным, как смог, и я задыхалась в нём по-настоящему. Каждый вечер Егор писал: «Скучаю», «Люблю», «Держись». Эти слова, когда-то бывшие кислородом, теперь казались тонкой, дырявой плёнкой, которой пытались заклеить пробитое легкое. Их не хватало. Воздуха не хватало. Тот сон в библиотеке проступал, как навязчивый галлюцинаторный рисунок под закрытыми веками – жаркий, запретный, пугающе живой. Возможно, вся теплота и любовь Егора – наше «мы» – было не тем, чего хотела душа. Или этого было слишком мало. Я не понимала, а просто чувствовала – на грани паники. Эмоции переполняли, превращаясь в физическую тяжесть: под рёбрами, в висках, в сведенных мышцах плеч. Существовать стало мучительно. Нужно было решать. Или сойти с ума.

Мастерская стала единственным местом, где я могла дышать, переводя боль в форму. Я взялась за скульптуру с яростью обреченных. Павел Викторович, увидев первые, рваные, экспрессивные наброски, лишь кивнул. В его взгляде читалась не только профессиональная оценка, но и то самое, редкое доверие, почти отцовская опора, которой мне так не хватало. Он верил в мою «чувственность», как он это называл. И эта вера была якорем. Мысль о родителях – точнее, о том болезненном провале, той тишине, что воцарилась на их месте, – сжимала грудь стальным обручем. Когда я поступила в художественный, а не в экономический, как они планировали, в их глазах я прочитала не разочарование, а что-то худшее – равнодушие. Я перестала быть их проектом, а значит, перестала существовать. У них остался Дима, успешный, правильный, и младшая сестрёнка, ещё чистая доска. Моё исчезновение с их горизонта было для них не потерей, а досадным недоразумением. Иногда по ночам я просыпалась от того, что в полной тишине своего жилья ловила себя на жгучем, детском желании услышать мамин голос, даже если это будет крик. Но тишина была абсолютной. Это молчание ранило глубже любых упреков.

Но брат… Брат Дима стал моей настоящей опорой, мостиком, связывающим с миром семьи. Пока родители растворялись в своей обиде, он оставался тем, кто приходил на школьные выставки, тайком покупал мне дорогие краски и говорил: «Ты у нас талантище, Сонька, не слушай никого». Его вера была тихой, но несгибаемой. А его жена, Надя, вошла в мою жизнь не просто невесткой, а благословением.

Надя была… сияющей. В ней не было ни капли той уставшей, бытовой серьезности, что часто появляется у взрослых. Она была высокая, под метр семьдесят, с фигурой, от которой взгляд отрывать не хотелось, и с длинными, огненно-рыжими волосами, которые вились на концах, будто языки живого пламени. Когда она смеялась, на её щеках появлялись ямочки, делая лицо не просто красивым, а невероятно добрым, открытым. Но её настоящей магией была не внешность. Это было её внутреннее сияние – какая-то врождённая, тихая стойкость и бесконечная способность отдавать тепло. Она была врачом-гинекологом, и в её профессии я видела продолжение ее сущности: помогать, поддерживать, давать жизнь. Для меня же она стала тем, кем должна была быть старшая сестра – защитницей, подругой, тем человеком, перед которым не страшно обнажить душу. Она знала мои самые тёмные уголки и никогда не отшатнулась.

Сегодняшняя встреча с ней в торговом центре началась с кафе и моих сбивчивых признаний. Я вывалила на нее все – ком в горле, ночные панические атаки, чувство, что я исчезаю в этой любви, как в чёрной дыре.

Надя слушала, не перебивая, её глаза – зеленые, с золотистыми крапинками – были полны не жалости, а глубокого, сосредоточенного понимания. Она взяла мои ледяные пальцы в свои тёплые ладони.

– Солнышко моё, – сказала она мягко, и в этом слове было столько материнской нежности, что у меня снова подступили слезы. – Любовь не должна быть тюрьмой. Она должна быть тем местом, где ты расправляешь крылья, а не складываешь их, боясь задеть стены. Если тебе в этих отношениях нечем дышать… может, это не они? Может, это просто привычка к нехватке воздуха?

Она настояла на визите к психологу, тут же записала меня к проверенному специалисту.

И в её заботе не было навязчивости – только та самая, крепкая, как скала, поддержка. Я знала, что у неё и у Димы своя боль – не получается ребёнок, второе ЭКО не удалось. Но сейчас она отодвинула свою грусть в сторону, целиком посвятив этот день мне. Эта её самоотдача заставляла меня чувствовать себя одновременно бесконечно благодарной и ужасно виноватой.

Чтобы прогнать тяжелые мысли, мы отправились по магазинам. Уже два часа спустя, с пакетами в руках, я увидела на манекене яркий вишневый свитер и попросила Надю сходить вниз за косметикой, пока я его примерю. Оставался один размер, и я, будучи миниатюрной, всегда перестраховывалась. У примерочных – очередь. Я облокотилась на стену в ожидании, на секунду закрыв глаза, пытаясь заглушить привычный фон тревоги.

И вдруг почувствовала, как кто-то трогает мои волосы. Не грубо, а почти задумчиво, перебирая прядь между пальцами. Я резко повернулась и не сдержала неловкого «Что?».

Передо мной стоял Максим. Он отпустил мою прядь, и его взгляд – медленный, тяжёлый, неспешный – пополз по моему телу, закованному в чёрный спортивный комбинезон. Под этим взглядом ткань словно испарилась. Я почувствовала каждый изгиб своего тела так остро, будто к нему прикоснулись раскаленным металлом. Увидев освободившуюся кабинку, я попыталась быстро туда юркнуть, но он оказался быстрее, буквально задвинув меня внутрь своим телом.

От испуга я прижалась к прохладной стене. Он был так высок и широкоплеч, что заполнил собой всё пространство, перекрыл свет, запах магазина заменил своим – морозным, древесным, опасным.

– Что ты делаешь? – спросила я, но голос прозвучал тихо, без прежней силы, почти шёпотом. Я даже не попыталась оттолкнуть его, будто скованная невидимыми путами его воли.

Он не ответил. Одним плавным, неоспоримым движением развернул меня лицом к большому зеркалу. Наши отражения столкнулись в нём: моё – испуганное, с расширенными зрачками; его – собранное, с тёмным, тлеющим огнем в глубине карих глаз.

– Не кричи. Веди себя тихо, – приказал он низким, бархатным голосом, который обволок меня, как дым.

Затем его руки потянулись к молнии моего комбинезона. Я замерла, не в силах пошевелиться, наблюдая за движением его длинных пальцев. Он расстегнул её доверху, и струйка прохладного воздуха ласково коснулась обнаженной кожи груди и живота. Я стояла, расстёгнутая, уязвимая, чувствуя, как бешено стучит сердце. Он снял свитер с вешалки и натянул его на меня. Невероятно мягкая шерсть обняла тело. Его пальцы, теплые и грубоватые, с неожиданной аккуратностью подогнули длинные рукава, поправили ворот, сгладили складки на плечах. В этой почти бытовой заботе было что-то сокрушительно интимное.

– Тебе идёт, – констатировал он, и его большие, теплые ладони легли на мои бёдра, не сжимая, а просто очерчивая их хрупкий изгиб, будто запоминая форму.

– Убери руки. И тебе стоит выйти, – произнесла я, но в моём голосе не было прежней твердости, только сдавленная, предательская дрожь, выдавшая всё, кроме слов: «остановись».

Он усмехнулся – коротко, беззвучно, – поднял руки вверх в шутливом жесте капитуляции, но не отступил ни на сантиметр. Наоборот, придвинулся ближе, и я всем телом почувствовала твердые мышцы его бёдер и откровенную, не скрываемую твердость в паху, прижатую к моему бедру. От этого прикосновения по спине пробежали мурашки, а внизу живота ёкнуло тёплой, стыдной волной.

– Ты очень хрупкая. Вот бы сломать тебя… Интересно, как ты будешь рассыпаться, – прошептал он мне на ухо, и его губы едва коснулись раковины. Голос звучал густо, соблазнительно, как самый тёмный мёд.

Что-то в его словах, в этой точной, безжалостной метафоре «сломать», отозвалось во мне болезненным эхом признания. Да, я была сломана. Егором, родителями, собой. Я встретила его взгляд в зеркале, и в моих глазах, должно быть, читалась вся эта внутренняя трещина, всё отчаяние.

– А ты попробуй. Мне кажется, я уже сломана, – тихо выдохнула я, поднимая подбородок с вызовом, в который сама не верила. Наши губы были в сантиметре друг от друга. – Тебе не понадобятся особые усилия. Но даже если так случится… я всё равно не прыгну тебе на шею.

На его лице расплылась та самая дьявольская, узнаваемая улыбка, что была в библиотеке. Она достигла его глаз, сделав их ещё более невыносимо пронзительными. Он резко, но без боли, схватил меня за подбородок, фиксируя моё лицо, и впился губами в мои.

Это был не поцелуй. Это было завоевание. Поглощение. Его губы были жесткими, требовательными, они заставили мои раскрыться без малейшего сопротивления, а его язык вторгся властно и безжалостно, исследуя, заявляя права. Вкус было невозможно описать – мята, дорогой табак, что-то древесное и чистая, первозданная мужская агрессия. Я не сопротивлялась. Мое тело отозвалось раньше разума и вопреки ему: спина сама прогнулась, исторгая грудь вперёд, пальцы впились в мускулистые предплечья под рукавами его худи, не отталкивая, а цепляясь, как за якорь в шторм. Одной рукой он продолжал держать моё лицо, другой опустился ниже, на грудь. Его широкая ладонь сквозь мягкую, толстую ткань свитера безошибочно нашла мой сосок, уже твёрдый, набухший и болезненно чувствительный. Он сжал его – не грубо, но с такой уверенной, неоспоримой силой, что по всему телу, от макушки до кончиков пальцев ног, пробежала судорога немого, животного сладострастия. Он играл с ним, сжимая и отпуская, заставляя нервные окончания петь огненным хором, и из моих губ, всё ещё слитых с его, вырвался сдавленный, прерывистый, абсолютно непроизвольный стон.

Он отпустил меня так же внезапно, как и набросился. Дверь примерочной мягко щелкнула за ним, оставив в тишине лишь звук моего бешеного, прерывающегося дыхания.

Я стояла, дрожа мелкой, неконтролируемой дрожью, прислонившись к зеркалу, чтобы не осесть на пол. Дыхание сбилось. Губы горели и пульсировали, будто обожженные. Я коснулась их языком и почувствовала солоноватый, металлический привкус крови – он прикусил мне губу. А я даже не заметила. Вся ткань свитера на груди промокла от моего горячего дыхания, а между ног было стыдно, позорно мокро. Не от страха. От дикого, всепоглощающего возбуждения, которое на одно пылающее мгновение стёрло всю боль, всю тяжесть, весь мир, оставив только животный трепет и жгучую пустоту, которая звала обратно.

«Ужас, что я позволила?» – пронеслось в голове слабым, запоздалым эхом. Но голос был тусклым, лишенным силы. Гораздо громче, настойчивее звучало другое, тёмное и манящее: «Ты не сопротивлялась. Ты ответила. Ты ещё живая. И это было… чувство».

Я сняла свитер дрожащими, непослушными руками и надела свой комбинезон, с трудом попадая в молнию. В зеркале на меня смотрела незнакомая девушка с разбитыми, опухшими губами, разгоревшимися до румянца щеками и глазами, в которых бушевала не паника, а темная, опасная буря. Не слез. А огня. Того самого первобытного, всепожирающего огня, которого так недоставало в идеальных, правильных, тоскливо-безопасных сообщениях от Егора.

Я вышла из примерочной, купила свитер на автомате, почти не видя цифр на экране карты. Телефон в кармане безмолвствовал. Та самая тишина, что душила все эти дни. Но теперь мои губы физически горели, напоминая о другом – о красноречивом, опасном, невероятно живом молчании Максима. И о том, что точка, которую я искала в своих отношениях, могла оказаться не концом, а началом. Началом стремительного, запретного падения, которое, вопреки всему, давало тот самый глоток едкого, опьяняющего воздуха, которого мне так отчаянно не хватало, чтобы просто… дышать.

Глава 4

Глава 4. Уроки отца

Гул в ушах после боя медленно стихал, сменяясь глухим, ритмичным стуком собственного сердца. Я стоял под ледяными струями душа в грязной раздевалке, и вода, окрашенная в тускло-розовый цвет, стекала по измученным мышцам, унося с собой липкую пленку чужой крови, пота и чужих страхов. Тело было тяжелым, налитым свинцовой усталостью, но сознание – пронзительно ясным, выжженным адреналином дотла. Здесь, на самой грани, в мире вони металла, дешевого дезинфектанта и человеческих слабостей, всё было настоящим. Боль. Сила. Победа. Никаких масок.

Телефон в сумке завибрировал, нарушая хрупкое равновесие послебоевой пустоты. На экране светилось имя – «Катька».

Катя. Моя единственная родственная душа в этом мире, семилетнее солнце, появившееся в моей жизни, когда мне больше всего нужен был смысл защищать что-то хрупкое. Помню тот день, когда мама вернулась из больницы, держа на руках свёрток с двумя ярко-голубыми, невероятно живыми глазами. Мне тогда было десять, и в тот миг что-то перевернулось – я понял, что буду её щитом. Ото всех. Особенно от него.

Отец. Александр Макаров. Не сказать, что он был плохим отцом. Но он точно был лучшим мужем, каким только может быть мужчина.

Моя мама, Анна Макарова – ангел, который сошел на нашу планету, чтобы напомнить, что красота и доброта ещё существуют. Её светлая кожа, будто фарфор, оттеняла блондинистые волосы, собранные в небрежную, но изящную причёску. Ярко-голубые глаза с длинными ресницами смотрели на мир с тихой мудростью, а когда она улыбалась, на щеках появлялись ямочки, делающие её лицо неземно прекрасным. Она была хрупкой – настолько, что казалось, одно неосторожное движение может её разбить. Фарфоровая статуэтка в мире железных мужчин.

Я понимал, почему отец в неё влюбился. Она была той самой тихой гаванью, куда хочется возвращаться после всех бурь. Излучала доброту, которая не раболепствовала, а укрепляла. Поддерживала не словами, а самим фактом своего существования рядом.

Нам с Катькой мама по секрету, тёплыми вечерами за чаем, рассказывала историю их любви. Как у папы была начинающая компания, как его предали старые партнёры, выгнав и подставив на самом старте. Как от него отвернулись все – друзья, знакомые, даже собственный отец, наш дедушка, сказавший, что он никчёмный и не достоин фамилии. И как только она, Анна, осталась рядом. Он умолял её уйти, твердил, что не достоин, что погубит её вместе с собой. Но она оставалась. Когда не было денег, ели одну лапшу быстрого приготовления – ту самую, которую папа до сих пор считает деликатесом, потому что мама умудрялась делать её по-разному, с любовью превращая poverty в ритуал. Именно тогда они расписались. Она взяла его фамилию, а он поклялся, что она будет носить её достойно. Сейчас у неё несколько картинных галерей, а институт, где я учусь на последнем курсе юридического факультета, она поддержала не как меценат, а как единомышленник – вложила в развитие творческих специальностей, в будущее таких же, как она, мечтателей.

Для отца она была и остаётся тайным оружием, слабостью и силой одновременно. Достаточно одного её взгляда, лёгкого прикосновения к рукаву – и железная воля Александра Макарова тает, оставляя после себя только преданную нежность. Он, сокрушающий конкурентов одной подписью на документе, перед ней становится тем самым мальчишкой из бедного района, который до сих пор не верит своему счастью.

Но эта милость никогда не распространялась на нас с Катей. От нас он требовал большего – силы, стойкости, несгибаемости. Чтобы никто и никогда не смог сломать его детей в мире, который он знал слишком хорошо. Мамины мягкие слова не спасали от его гневных вспышек, от ледяного тона, от требований, превышающих наши детские возможности. Были моменты, особенно в детстве, когда она вставала между ним и нами, тихо говоря: «Саш, нельзя так». Но позже, укладывая нас спать, она садилась на край кровати и гладила по волосам, шепча: «Папа хочет для вас только лучшего. Он строгий, но он любит вас больше жизни. Не сердитесь на него. Всё, что он делает – для нашей семьи». Именно эти шёпоты, эта её вера в него, заставляли нас искать в его строгости не тиранию, а заботу. Пусть уродливую, кривую, но заботу. Если бы он был настоящим монстром, Катя никогда бы не занималась танцами – своим главным счастьем. Он позволил бы, но сделал бы всё, чтобы отбить желание. А он лишь хмурился, но оплачивал лучшую школу в городе.

Звонок вырвал меня из воспоминаний. Голос Кати в трубке был тонким, надтреснутым, будто натянутая струна, готовая лопнуть.

– Максим, тут опять отец разнос устраивает. Может, приедешь?

На фоне – низкий, сдавленный рёв, знакомый до боли. Не крик, а именно рёв раненого зверя, загнанного в угол собственных ожиданий. Он снова разочарован. Я снова не явился на важную встречу с инвесторами, выбрав вместо этого три раунда в клетке, где боль была честной, а поражение – не позором, а уроком.

– На сколько по десятибалльной шкале мне влетит, если я сейчас приеду? – спросил я, уже натягивая на влажное от душа тело чистую футболку.

Не то чтобы я боялся его. В свои двадцать три, на последнем курсе института, я уже давно был выше его на голову, а регулярные тренировки сделали моё тело оружием, против которого его деловая хватка ничего бы не значила. Но было другое – тяжёлое, глубинное уважение, смешанное с пониманием. Пониманием его страха. Страха, что его империя останется без достойного наследника.

– Ну, пока на пять из десяти. Но с каждой разбитой вазой шанс увеличивается, – попыталась пошутить Катя, но в её хихиканье слышалась отчётливая дрожь.

– И сколько осталось ваз?

Я уже выруливал со стоянки, давя на газ. Нужно было успеть до того, как шкала переполнится.

– Максим, может, нужно было сходить на эту встречу? – голос её упал до шёпота, полного вины. – Мама уже не выходит из комнаты. Прислуга просто стоит, опустив головы, пока он крушит дом. Он меня пока не заметил, я сижу на втором этаже и смотрю через перила. На самом деле он злится и на меня, потому что я не выиграла конкурс. Поэтому не нужно, чтобы он меня заметил. Отдам тебе право получить порцию гнева – считаю, ты провинился больше.

Даже сквозь шёпот я уловил знакомый страх – тот самый, что сжимал мне горло в детстве, когда его гнев обрушивался на нас. Он никогда не поднимал руку, но его слова ранили глубже любых шлепков.

– Я буду через пять минут. А какое ты место заняла? – попытался отвлечь её, свернув на знакомую дорогу к нашему кварталу.

– Второе. Мне не хватило одного балла. Я сглупила, и это знали все. Поэтому отцу сообщили первым, что я совершила ошибку там, где никогда не должна была. Чертова математика, она вообще мне не нравится. Но кого волнует моё мнение?

– Меня волнует, – резко выдохнул я, и в голосе прорвалось что-то тёплое, защитное. – И второе место – это прекрасно. Ты всё равно лучше всех. А как дела в танцевальной команде? Я видел ваш аккаунт – подписчиков уже целая армия. Я подъезжаю. Иди к себе в комнату, только тихо. Я потом к тебе зайду. Кое-что тебе купил.

– Ладно. Спасибо, что ты есть. Ты самый лучший брат. Люблю тебя, Максим.

– И я тебя, Катька.

Она положила трубку. Я свернул на подъездную аллею к нашему особняку – тому самому, что отец построил четыре года назад по собственным чертежам. Инженер до мозга костей, он через свою компанию «Макаров Строй» вложил в этот город буквально каждый кирпич. Дом был не просто жилищем – это была декларация. Три этажа из светлого камня, панорамные окна, мраморные колонны у входа. Внутри – просторные залы с паркетом из тёмного дуба, коллекция антиквариата, подобранная мамой, камин в гостиной, облицованный малахитом. Бассейн под стеклянным куполом, домашний кинотеатр, винный погреб, фитнес-зал в подвале. И огромный парк вокруг, где каждое дерево было посажено по его указанию. Не дом – крепость. Крепость, которую он построил для неё, а мы были просто частью гарнизона.

Войдя в холл, я едва успел отклониться. Хрустальная ваза – одна из тех, что мама привезла из Венеции – со свистом пролетела в сантиметре от виска и разбилась о мраморный пол тысячами острых осколков. Звук был оглушительным в тишине опустевшего дома.

– Привет, пап.

Я снял кроссовки, поставил их аккуратно у стены, бросил спортивную сумку в угол. Грязь с арены на идеально натёртом паркете смотрелась вызовом. Я прошёл в гостиную, и картина, открывшаяся мне, была знакомой до боли.

Отец стоял посреди комнаты, спиной ко мне, но каждым мускулом его широкой спины излучая ярость. На полу – осколки ещё двух ваз, опрокинутая этажерка, книги, разбросанные веером. Воздух был густым от невысказанных обвинений.

– Тёплое приветствие я тебе устроил, – прозвучал его голос, низкий, сдавленный. Он не оборачивался. – Довольно быстро приехал. Я думал, Катя позвонит позже.

Последнюю фразу он произнёс громче, намеренно, чтобы эхо докатилось до второго этажа, до её комнаты.

– Чуть задержался. В зале удары отрабатывал, – ответил я, опускаясь на диван.

Повернув голову к его неподвижной фигуре, я почувствовал знакомое напряжение – смесь усталости, сопротивления и той самой, въевшейся в кости, почти инстинктивной потребности доказать, что я не тот, кем он меня считает.

Он медленно развернулся. Его лицо, обычно собранное, холодное, сейчас было искажено не просто гневом. Глубже, в уголках глаз, в напряжённом изгибе губ, читалось что-то другое – разочарование, смешанное с усталостью. И боль. Да, именно боль.

– Ну и наглец.

Проходя мимо моего дивана, он опустил тяжёлую ладонь мне на затылок – не удар, а скорее властное прикосновение, напоминание о иерархии. Урок, отчеканенный в жесте.

– Каким вырастил, – парировал я, и в голосе прозвучала знакомая дерзость, за которой пряталась вся моя юношеская беспомощность. В двадцать три года чувствовать себя провинившимся подростком было особенно унизительно.

Повернувшись к замершей у стены служанке, я постарался сделать голос вежливым, но твердым:

–Принесите, пожалуйста, виски. И уберите это.

Отец тяжело опустился в кресло напротив. Расстояние между нами составляло три метра, но ощущалось как пропасть. Он взял со стола сигару, обрезал кончик, но не зажёг – просто вертел её в пальцах, как чётки.

– Почему ты не явился сегодня на встречу? – спросил он, наконец подняв на меня взгляд. – Я же просто попросил тебя там появиться. Ты же на последнем курсе, Максим. Через полгода диплом. Пора уже входить в дела, а не прятаться в спортивных залах.

Я видел, как на его шее вздулась знакомая вена, как сжались челюсти. Ярость, ненадолго отступила, снова накатывала тёмной волной.

И тут дверь в гостиную бесшумно открылась.

Вошедшая мама казалась призраком – бледная, в простом шелковом халате, с тёмными кругами под глазами, но невероятно прекрасная в своей хрупкости. Она не сказала ни слова. Просто вошла, и её присутствие сразу изменило плотность воздуха в комнате.

– Максим, отец попросил тебя просто прийти, – тихо сказала она, и её голос, всегда такой мягкий, сейчас звучал устало, но без упрека. – Ты же взрослый уже. Пора учиться расставлять приоритеты.

Она подошла к креслу отца и положила руку ему на плечо. И случилось обычное чудо. Его тело, бывшее сжатой пружиной, вдруг обмякло. Напряжение из плеч ушло, челюсть разжалась. Он повернул голову, и его взгляд, только что полный бури, стал другим – сосредоточенным только на ней. В его глазах читалась та самая, вечная преданность, смешанная с облегчением. Она была здесь. Значит, мир еще не рухнул окончательно.

– У меня был бой, – отчеканил я, не отводя взгляда. – Я предупреждал. Ты мог перенести встречу. Я не прячусь, я готовлюсь к чемпионату.

Отец резко дернулся, губы его задрожали, готовые выплеснуть новую порцию гнева. Но он замолчал, потому что мамина рука на его плече сжалась чуть сильнее – нежно, но недвусмысленно.

– Тебе бои важнее, чем семья? – проговорил он уже тише, и в его голосе, сквозь остатки гнева, прорвалась настоящая, сырая боль. – Я что-то понять не могу. Ты уже не мальчик, Максим. Пора определяться.

Повернувшись к служанке, которая неслышными шагами принесла два бокала виски, он бросил коротко:

–Позовите Катерину.

И вот тогда уже моя собственная ярость, сжатый комок у горла, начала подступать, горячая и беспомощная. Мама мягко опустилась на подлокотник кресла отца, её движения были плавными, умиротворяющими. Я прекрасно понимал, что она делает – становится живым щитом, переключает его внимание, принимает удар на себя, как делала всегда.