Исправление

Я открыл глаза и не сразу понял, где нахожусь. Потолок был деревянным, а не металлическим. За окном — серое небо, а не звёзды. И пахло хлебом.

Я сел.

В комнате было светло. Солнце пробивалось через мутное стекло, ложилось на пол косыми полосами. На столе стояла миска — вчерашняя, пустая. А на стуле лежала одежда. Простая, чистая: рубаха, штаны, что-то вроде куртки.

Я встал. Тело слушалось лучше, чем вчера. Всё ещё слабое, но уже не чужое. Я подошёл к окну, посмотрел на улицу.

Двор. Забор из жердей. Колодец. Несколько домов вдалеке. И лес — тёмной стеной за домами. Люди ходили по двору. Кто-то тащил воду, кто-то рубил дрова. Женщина развешивала бельё.

Поселение. Настоящее. Живое.

Я вернулся к кровати, оделся. Рубаха была великовата, но не настолько, чтобы мешала. Штаны — нормально. Куртка — плотная, с карманами. Я натянул всё, чувствуя, как ткань пахнет мылом и чем-то ещё, сухим.

Потом вышел.

В коридоре было узко и темно. Я прошёл до кухни — маленькой комнаты, где у печи стояла женщина. Та самая, что вчера. Сестра.

Она обернулась.

— Проснулся, — сказала она. И улыбнулась. — Садись. Сейчас будет готово.

Я сел за стол. Она поставила передо мной кружку — горячую, с каким-то отваром. И ломоть хлеба. Тёплый, только из печи.

Я взял хлеб. Отломил кусок. Положил в рот.

И замер.

Я не помнил, что хлеб может быть таким. Тёплым. Мягким внутри, с корочкой, которая хрустит. Сладким. Настоящим.

Я жевал и не мог остановиться.

Сестра смотрела на меня и молчала. Потом сказала:

— Ты как?

Я прожевал. Проглотил.

— Нормально, — сказал я.

Она кивнула. Не поверила, конечно. Но не стала допытываться.

— Дед придёт скоро, — сказала она. — Он тебя осмотрит. Он у нас вместо доктора.

Я кивнул.

— Как тебя зовут? — спросил я.

Она уставилась на меня. Как на дурака.

— Ты чего? — сказала она. — Забыл?

Я понял, что ошибся. Что для неё я — Илья, который её знает. Который вырос с ней. Который не мог забыть её имя.

— Голова, — сказал я. — Плохо соображаю ещё.

Она помолчала. Потом сказала:

— Настя.

Настя.

Я кивнул. Запомнил.

— А деда как зовут?

— Иван Петрович, — сказала она. — Ты правда всё забыл?

— Не всё, — сказал я. — Но многое.

Она вздохнула. Села напротив. Взяла свою кружку.

— Ладно, — сказала она. — Считай, заново знакомимся. Ты — Илья. Я — Настя. Дед — Иван Петрович. Мать — Ольга. Отца — Сергей. Понял?

Я кивнул.

Имена. Живые имена. Живые люди. Моя семья.

Я откусил ещё хлеба. И в этот момент — впервые за всё время с того момента, как я открыл глаза в этом теле — понял, что, может быть, не всё так плохо.

Может быть, я справлюсь.

Глава 3.

Утро началось с боли.

Не той, что вчера. Вчера тело болело везде — тупо, тяжело, как после болезни. Сегодня боль была другой. Острой, конкретной. Ныли мышцы, которые я вчера напрягал, когда садился. Ныла шея, на которой я спал неудобно. Ныли пальцы, сжатые в кулак.

Я открыл глаза и уставился в потолок.

Деревянный. Всё ещё деревянный. Значит, не сон.

Я лежал и слушал. Дом скрипел по-другому — дневные звуки, не ночные. Где-то за стеной ходили, разговаривали. Пахло не хлебом, а чем-то другим — дымом, варёным.

Я сел. Тело слушалось лучше, чем вчера. Всё ещё слабое, но уже не чужое. Я поднял руку, сжал-разжал пальцы. Нормально. Подвигал ногами. Нормально.

Я встал. Подошёл к окну.

Двор. Люди. Забор из жердей — высокий, в два моих роста. За ним — частокол. Брёвна, заострённые сверху. Стена. Настоящая, не декоративная. Я видел такие на станции — в архивах, в записях о древних войнах. Только там они были из металла. А тут — дерево.

Поселение на фронтире. Укреплённое. Я знал это. Помнил.

Я отвернулся от окна. На стуле лежала одежда — вчерашняя, но чистая. Кто-то поменял, пока я спал. Настя, наверное. Или мать.

Мать.

Я оделся. Быстро, без раздумий. Рубаха, штаны, куртка. Потом сел на кровать и стал думать.

Пора.

Я знал это с момента пробуждения. Знал, что не могу просто сидеть и ждать. «Шакалы» — те четверо — были где-то там. В лесу. На старой заимке. Я помнил это место. Помнил, как они туда ходили. Помнил, что они сделали.

Они навели бандитов на посёлок.

Не в этой жизни. В прошлой. Тогда я отказался идти с ними — мягко, осторожно. А они всё равно привели. И посёлок сгорел. И люди погибли. И я потом выследил их и убил.

В этот раз я не буду ждать, пока они приведут.

Я встал. Подошёл к углу, где стояло ружьё. Охотничье, старое, с деревянным прикладом. Я взял его. Проверил. Патроны в патроннике, ствол чистый. Хорошее ружьё. Простое. Надёжное.

Я помнил его. Помнил, как держал его в руках — в прошлой жизни. Как чистил, как заряжал, как ходил с ним в лес. Охотник. Я был охотником. До всего этого.

Я повесил ружьё на плечо и вышел.

В коридоре было пусто. Я прошёл на кухню. Настя сидела за столом, что-то чистила. Увидела меня — и улыбнулась.

— Проснулся, — сказала она. — Есть будешь?

— Нет, — сказал я. — Пойду.

— Куда?

Я посмотрел на неё. На её лицо. Молодое, открытое. Она не знала. Ничего не знала.

— В лес, — сказал я. — Поохотиться.

Она нахмурилась.

— Один? Дед говорил, тебе нельзя ещё одному. Слабость.

— Я недалеко, — сказал я. — Проверю силки. Вернусь к вечеру.

Она помолчала. Потом кивнула.

— Только осторожно, — сказала она. — Там бандиты где-то ходят. Говорят, видели.

— Знаю, — сказал я.

И вышел, не оборачиваясь.

---

Лес встретил меня тишиной.

Не мёртвой — живой. Птицы где-то пели. Ветер шумел в ветвях. Где-то треснула ветка — зверь? Или птица? Я не знал. Но тело знало. Тело шло по лесу так, как будто делало это тысячу раз. Ноги сами выбирали, куда ступать. Руки сами раздвигали ветки. Глаза сами смотрели по сторонам.

Охотничьи рефлексы. Я помнил их. Пять тысяч лет — а помнил.

Я шёл на юг. К старой заимке. Помнил, где она. Помнил, как туда идти. Помнил, что «шакалы» должны быть там — они всегда там были в это время года. В прошлой жизни.

Лес тянулся долго. Я шёл медленно, но не останавливался. Дышал ровно. Слушал. Смотрел.

Первые следы я нашёл через час.

Кострище. Старое, но не совсем — зола ещё не смылась дождём. Рядом — пустые банки. Консервы. Гильзы. Кто-то сидел здесь. Недавно.

Я присел. Потрогал золу. Холодная. Но под ней — ещё тёплая. Значит, вчера. Или сегодня утром.

Я выпрямился. Пошёл дальше.

Заимка показалась впереди.

Старый дом. Брёвна, мох, дыра в крыше. Когда-то здесь жили. Теперь — нет. Только они. «Шакалы».

Я остановился. Прислушался.

Голоса. Смех. Кто-то говорил громко, кто-то ржал. Четверо. Я слышал четверых.

Я подошёл ближе. Осторожно, шаг за шагом. Ружьё — в руках. Палец на спуске.

Они сидели у костра. Четверо. Как я и помнил. Один — Иван. Главный. Здоровый, с бородой, с ножом на поясе. Он что-то рассказывал, размахивал руками. Остальные слушали, ржали.

Я смотрел на них.

И вспомнил.

Не захотел — вспомнил. Как они пришли в посёлок. Как Иван стоял и улыбался, и говорил: «Илья, дело есть. Охота, ничего такого». А потом они ушли. И вернулись с бандитами. И посёлок горел. И люди кричали. И трупы — изуродованные, в ямах, за околицей. Тех, кого они продали. Рабов.

Я зажмурился. Гнал. Не хотел.

Открыл глаза.

Иван всё ещё смеялся.

Я поднял ружьё.

---

Первый выстрел прозвучал громко.

Слишком громко для леса. Птицы сорвались с веток, закричали, унеслись. Один из них — тот, что сидел спиной, — упал лицом в костёр. Даже не вскрикнул.

Остальные вскочили.

— Что за?! — Иван схватился за нож.

Второй выстрел. Ещё один упал. Схватился за грудь, повалился на бок.

Двое.

Один побежал. Я выстрелил ему в ногу. Он рухнул, закричал, пополз.

Иван остался. Стоял, смотрел на меня. Узнал.

— Ты?! — сказал он.

Я перезарядил. Медленно. Спокойно. Он смотрел на мои руки и не двигался. Понимал: если дёрнется — следующий выстрел ему.

Четвёртый спрятался за бревном. Я видел его тень. Подошёл. Ближе. Ещё ближе. Выстрелил в упор.

Он упал.

Остались двое. Иван и тот, раненый в ногу.

Я подошёл к Ивану. Он смотрел на меня. В глазах — страх. Настоящий. Он не понимал. Как этот пацан — восемнадцать лет, слабый, больной — смог?

Я не объяснял.

— Ползи, — сказал я.

Он не понял.

Я кивнул на раненого. Тот полз, оставляя за собой кровавый след. Иван посмотрел на него. Потом на меня. Потом опять на него.

И пополз.

Я шёл следом. Медленно. Ружьё — в руках.

Раненый дополз до края поляны. Остановился. Обернулся. Увидел меня — и закричал. Не словами. Просто криком. Страх.

Я подошёл. Добил его. Одним выстрелом. Молча.

Потом повернулся к Ивану.

---

— Ты у***, — сказал Иван.

Он лежал на земле. Лицо — в грязи. Смотрел на меня снизу вверх. Зло. Даже сейчас — зло.

— Ты мразь, — продолжил он. — Ты знаешь, кто мы такие? Ты знаешь, с кем связался?

Я смотрел на него. Молча.

— Ты труп, — сказал он. — Ты понял? Труп. Мы тебя найдём. Всех найдём. И твой посёлок сожжём.

Я присел на корточки.

— Спасибо, что напомнил, — сказал я. — Назовите мне свою фамилию.

Он не понял.

— Что?

Я достал нож. Обычный, охотничий. Взял его за лезвие. Посмотрел на Ивана.

— Фамилию, — повторил я. — Назовите.

Он открыл рот. Что-то сказать. Но я не дал.

Воткнул нож ему в ногу.

Он закричал. Громко. Долго. Я ждал.

— Ай, п******! — выдохнул он.

— Какая интересная фамилия, — сказал я.

И провернул нож в ране.

Он завыл. Забился. Я держал его за плечо. Спокойно. Он не мог вырваться.

— Ещё раз, — сказал я. — Фамилию. Имя. Кто вы. Откуда. Где база.

Он смотрел на меня. Слёзы. Настоящие. Текли по грязному лицу.

— Я скажу, — прохрипел он. — Всё скажу. Только не...

— Говори.

И он рассказал.

Всё. База — в двух днях пути к северу. Старый завод, бывший военный склад. Сколько людей — двадцать, может, тридцать. Главный — человек по кличке Хмурый. Бывший военный. Жёсткий. У них оружие. У них машины. Они ходят по всем посёлкам, собирают дань. Кто не платит — сжигают.

Я слушал.

— А мы... — он запнулся. — Мы просто... мы не хотели. Они заставили. Они сказали...

— Что вы сказали им про посёлок?

Он замолчал.

— Что?!

— Что там... что там есть чем поживиться, — выдавил он. — Что люди не готовы. Что можно взять легко.

Я смотрел на него.

— Всё отдам, — забормотал он. — Всё. У меня есть... есть деньги, оружие. Всё отдам. Только отпусти. Пожалуйста. Я уйду. Я исчезну. Тебя не тронут. Я скажу, что...

Я встал.

Он смотрел на меня. С надеждой. С мольбой.

Я вспомнил трупы.

Изуродованные. В ямах. Женщины, дети, старики. Те, кого они продали. Тех, кого нашли в лесу через неделю. Тех, кого не смогли опознать.

Я поднял ружьё.

— Гадом жил, — сказал я. — Гадом умер.

Выстрел.

---

Я забрал оружие.

АКМ-2 — у одного. Два пистолета — у другого. Сайга — у третьего. Всё сложил в сумку. Проверил. Работает.

Ружьё своё оставил. Оно было лучше. Простое. Надёжное.

Я посмотрел на тела. Четверо. Мёртвые. Не двигаются.

Я не чувствовал ничего. Ни жалости, ни радости. Просто — сделал. Как всегда. Как с планетами. Как с народами.

Только теперь — руками. Своими. Человеческими. В крови.

Я вытер руки о траву. Потом ещё раз. Кровь не смывалась. Въелась в кожу, в ногти.

Ладно.

Я взвалил сумку на плечо. Пошёл обратно.

---

До посёлка я дошёл к вечеру.

Солнце уже садилось. Небо было серым, потом розовым, потом тёмным. В лесу стало тихо. Птицы замолчали. Только ветер.

Я остановился у частокола. Оружие нельзя было нести в посёлок — там бы спросили, откуда оно. Я оставил его в тайнике. Проверил, что не видно. Потом пошёл к воротам.

Ружьё оставил при себе. Охотничье. Обычное. Никто не спросит.

Стражник — мужик лет сорока, с ружьём — посмотрел на меня.