Исправление

Людвиг Аристархович Чпок

Исправление

Annotation

В тексте есть нецензурная брань

Действия происходят. В другой реальности. Все персонажи выдуманы совпадения с реальными случайно

Он прожил пять тысяч лет. Завоевал вселенную. Стал императором киборгов. А потом построил машину времени — и вернулся в тело восемнадцатилетнего пацана, в мир, который когда-то потерял сам.

2040 год. Ядерная война отгремела тридцать лет назад. Земля — выжженная пустошь, где выживают промысловики, бандиты и те, кто прячется в убежищах. А над горизонтом — Орда. Она не воюет. Она растёт, пожирает и учится. И она уже умнее, чем он помнит.

Илья Плотников знает, что будет. Знает, где спрятана его станция — в одном гиперпрыжке от Земли. Знает, как её прокачать. Но он один. Без брони, без имплантов, без армии. Только память о том, кем он был, — и о том, что он натворил.

Он не собирается спасать мир. Он собирается исправить то, что сломал сам.

Если получится.

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3.

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Голова 16

Глава 17

Глава 18

глава 19.

Глава 20

Исправление том 1.

Пролог

Станция дышала.

Не в переносном смысле — в прямом. Тысяча пятьсот километров металла, синтетики и живого пластика, опутанные сетью энерговодов, гнали по себе ток, как кровь по венам. Я чувствовал её кожей — той, что сделал сам. Как и всё остальное.

Я шёл по коридору. Мои шаги отдавались глухим металлическим стуком — ноги у меня давно не человеческие. Голени — композит, ступни — титан с демпферами, колени — шарниры, которые помнят тысячи планет. Я не дышал. Мне это было не нужно. Но привычка осталась — я всё равно делал вдох, когда собирался сказать что-то важное.

Впереди, у капсулы, стояли они.

Мои ближники. Адмиралы, генералы, командиры флотов. Киборги, как и я. Я сделал их сам. Каждого. Собрал из металла и кода, вложил в них сознание, которое вырастил из собственного. Они не рождались — они были построены. Мной. За пять тысяч лет.

Когда-то я был человеком. Давно. На мёртвой Земле, в доме, которого больше нет. Потом людей не осталось. Никого. Только я. Я оцифровал себя — сам, по кускам, как собирают двигатель из хлама. Сконструировал тело. Киборг-форму. Металл, синтетика, импланты. А потом создал армию. Потому что одному — даже бессмертному — слишком тихо.

— Император, — сказал Вэйр. Он был моим первым адмиралом. Первым, кого я собрал. Теперь — машина с лицом, вырезанным из стали, и глазами, которые светились синим.

Я остановился. Посмотрел на капсулу. Длинная, гладкая, с прозрачной крышкой. Внутри — ложе, подогнанное под мою нынешнюю форму. Не под человека. Под то, что я сделал сам.

— Калибровка завершена? — спросил я.

— Да, — ответил Вэйр. — Машина времени готова. Переход возможен в любой момент.

Я кивнул. Медленно, потому что шейные сервоприводы иногда заедали на холоде. А на станции было холодно. Я не замечал этого раньше, но в последние дни — замечал. Может, старею. Хотя как стареет оцифрованное сознание?

— Сыны мои, — сказал я.

Голос у меня был синтезированный. Раньше — человеческий, потом — модулированный, теперь — просто звук, который я подбирал под настроение. Сейчас я сделал его низким. Чтобы они поняли, что я говорю серьёзно.

— Держитесь.

Они молчали. Все. Даже Вэйр.

— В другие вселенные не лезьте, — продолжил я. — Получите. Там нет нас. Там нет наших правил. Там всё чужое. Вы не выживете.

Я сделал паузу. Вдохнул — по привычке.

— Но за своё стойте горой. За то, что мы построили. За то, что осталось. Не отдавайте. Никому.

— Император, — сказал Вэйр. — Вы уверены, что должны идти один?

— Да.

Я сказал это быстрее, чем собирался. Может, слишком быстро. Вэйр посмотрел на меня своими синими глазами. Он знал меня пять тысяч лет. Он понимал, когда я вру.

— Я не иду один, — сказал я мягче. — Я иду к себе. К тому, кем я был.

— Это опасно, — сказал Вэйр.

— Знаю.

Я подошёл к терминалу. Не к Вэйру — к пульту. Модуль был моим, и привязку я делал сам. Никому не доверил бы.

Руки — металлические, с синтетическими сухожилиями — легли на панель. Я ввёл код. Долгий, на восемь миллионов знаков. Я помнил его наизусть. Пять тысяч лет помнил.

Модуль дёрнулся в системе — я почувствовал это через привязку. Маленькая станция. Пятьдесят пять на тридцать пять метров. Пустая. Ждущая.

— Привязан, — сказал я. — Ко мне. Куда я — туда и он.

Вэйр молчал. Он знал: это не обсуждается.

Я подошёл к капсуле. Положил ладонь на крышку. Металл был холодным. Я чувствовал холод — ещё одна привычка, которая осталась от человека. Хотя мог бы отключить.

Я открыл капсулу. Лёг. Ложе подстроилось под мою форму — я почувствовал, как оно подстраивается, как давит на позвоночник, как фиксирует конечности. Прозрачная крышка закрылась.

За иллюминатором — если это можно назвать иллюминатором — я увидел корабли. Две тысячи линкоров и крейсеров. Я построил их сам. Все до единого. Они висели в пустоте, как стая металлических рыб, и ждали. Они обеспечивали переход. Они были моей страховкой. Если что-то пойдёт не так — они подхватят сигнал, вытащат меня, вернут.

Но я знал: если что-то пойдёт не так, они не успеют.

— Калибровка завершена, — сказал голос из динамиков. Мой голос. Я записал его заранее. — Начинаю переход.

Я закрыл глаза.

И вспомнил.

Не захотел — вспомнил. Так бывает, когда мозг — или то, что от него осталось — решает за тебя. Я увидел мать. Она стояла на кухне, в нашем старом доме, и что-то говорила. Я не слышал слов. Только голос. Мягкий, тёплый, живой. Я увидел отца. Он сидел на диване с газетой. Газета была бумажная — это было так давно, что я уже не помнил, как она пахла. Я увидел сестру. Маленькую. Она смеялась.

Я не хотел это вспоминать. Но память — единственное, что я не мог отключить.

— Переход, — сказал голос.

Тьма.

Не пустота. Не космос. Просто тьма. Такая, в которой нет ни верха, ни низа, ни времени. Я падал. Или летел. Или стоял на месте. Я не понимал.

Я чувствовал, как моя душа — оцифрованная, сжатая, упакованная — тянется куда-то. Как будто кто-то взял меня за нить и потянул. Я не сопротивлялся. Я знал, куда меня тянет.

Земля. 2040 год. Тело восемнадцатилетнего пацана.

Я не знал, что будет дальше. Я не знал, выживу ли. Я не знал, смогу ли исправить то, что сломал.

Но я знал, что попробую.

Тьма сгустилась. Или, наоборот, стала светлее. Я уже не понимал. Я чувствовал только одно: моя душа нашла тело. И тело было живым.

Я открыл глаза.

Где-то в одном гиперпрыжке от Земли, в ту же секунду, развернулся модуль. Маленькая станция. Пятьдесят пять на тридцать пять метров. Пустая. Ждущая.

Глава 1

Первое, что я почувствовал — тяжесть.

Не тьму. Не пустоту. Не холод космоса. Тяжесть. Такую, будто на меня навалили бетонную плиту и забыли убрать. Я лежал, раздавленный собственным весом, и не мог пошевелиться.

Это было неправильно.

Я — киборг. Моё тело — композит и титан, синтетические сухожилия и демпферы. Оно не весит столько. Оно не чувствует тяжести. Оно не чувствует боли.

А я чувствовал. Везде. Каждую клетку. Каждый нерв. Как будто меня вывернули наизнанку и набили обратно, но перепутали всё внутри.

Я попытался двинуть рукой.

Не получилось.

Я попытался снова — и на этот раз пальцы дёрнулись. Едва-едва. Но дёрнулись. Я почувствовал, как напряглись мышцы. Настоящие мышцы. Не синтетика.

Паника.

Она пришла не сразу — сначала где-то на периферии сознания, как далёкий сигнал тревоги. Потом накрыла волной. Я попытался сесть — и не смог. Попытался открыть интерфейс — и не смог. Попытался связаться со станцией — и...

Стоп.

Станция.

Я замер. Внутри — там, где у киборга был бы интерфейс, — что-то шевельнулось. Не данные. Не цифры. Что-то другое. Тонкое, как паутина. Я почувствовал её. Далеко. Очень далеко. В одном гиперпрыжке отсюда. Но она была там.

Модуль.

Я чувствовал его. Не так, как раньше — не как продолжение себя, не как руку или ногу. Слабее. Тише. Но он был. И я знал: если захочу — могу открыть портал. Прямо здесь. Прямо сейчас. Между мной и станцией.

Я не стал.

Не время. Не место. Я не знал, где нахожусь, не знал, кто рядом. Открывать портал в неизвестности — глупо. Даже для меня.

Я отпустил связь. Она осталась — тонкая нить, натянутая между мной и станцией. Я мог дёрнуть за неё в любой момент. Но не сейчас.

Сейчас нужно было понять, где я.

Я открыл глаза.

Свет резанул по сетчатке. Настоящий свет. Не фильтрованный, не обработанный сенсорами. Просто свет — яркий, тёплый, живой. Я зажмурился, потом открыл снова.

Потолок.

Деревянный.

Не металлический. Не композитный. Деревянный. Доски, балки, паутина в углу. Я смотрел на него и не понимал. Раньше я видел только металл — металл станции, металл кораблей, металл тел, которые сам создал. А тут — дерево.

Я повернул голову. Медленно, потому что шея болела. Комната. Маленькая. Стол у окна, стул, печь в углу. На стенах — какие-то тряпки, пучки трав. Пахло...

Пахло.

Я вдохнул — и замер. Запахи. Настоящие. Дерево — тёплое, смолистое. Дым — от печи, сладковатый. Трава — сушёная, пыльная. И ещё что-то. Жареное. Мясо? Хлеб? Я не помнил. Я забыл, как это — чувствовать запахи. Киборги не нюхают. Киборги анализируют воздух на состав. А тут — просто запах. Просто... жизнь.

Я попытался сесть. Тело не слушалось. Я напрягся — руки дрожали, мышцы горели. С третьего раза получилось. Я сел. Медленно, тяжело, опираясь на локти.

И посмотрел на свои руки.

Молодые. Гладкие. Без шрамов, без мозолей, без металла. Кожа — бледная, почти прозрачная, с синими венами. Пальцы — длинные, тонкие. Человеческие.

Я поднёс их к лицу. Ближе. Ещё ближе. Они пахли... ничем. Или чем-то очень слабым. Мылом? Пылью? Я не помнил.

— Ты чего?

Голос.

Женский. Молодой. Тёплый.

Я не сразу понял слова. Русский. Я не слышал русский очень давно. Но помнил. Каждое слово. Каждую интонацию. Я повернул голову.

Она стояла в дверях. Девчонка. Лет пятнадцать-шестнадцать. Светлые волосы, собранные в хвост, простое платье, фартук. В руках — миска. Она смотрела на меня и улыбалась.

— Очнулся, — сказала она. — А я думала, ты ещё день проспишь.

Я молчал. Смотрел на неё. Память — вспышками, обрывками. Мать? Нет. Слишком молодая. Сестра? Я помнил сестру. Маленькую. Она смеялась. Но это было давно. На мёртвой Земле. В доме, которого больше нет.

— Ты чего молчишь? — она подошла ближе. — Илья?

Илья.

Я вздрогнул. Это имя. Моё имя. Настоящее. Не «император», не «повелитель», не «владыка». Илья. Я не слышал его очень давно.

— Илья, — повторила она. — Ты как? Голова болит?

Я открыл рот. Губы пересохли. Язык не слушался.

—...Да, — выдавил я. Голос был хриплый. Чужой. Человеческий.

Она кивнула. Поставила миску на стол. Подошла. Села рядом на край кровати.

— Ты упал, — сказала она. — В лесу. Дед тебя нашёл. Говорит, ты без сознания лежал. Мы тебя два дня выхаживали. Я думала, ты не выживешь.

Я смотрел на неё. На её лицо. Молодое, открытое. Глаза — серые, как небо перед дождём. Она говорила что-то ещё, но я не слышал. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое. Что-то, чего я не чувствовал тысячи лет.

Эмоции.

Они навалились все сразу. Не как у киборга — там были только данные, расчёты, вероятности. Тут — как у человека. Страх. Растерянность. Тепло. Боль. Надежда. Всё сразу, вперемешку, в кучу. Я не готов был к этому. Я забыл, как это — чувствовать.

— Ты плачешь? — спросила она.

Я поднял руку к лицу. Мокро. Слёзы. Настоящие. Я не плакал пять тысяч лет. Киборги не плачут.

— Нет, — сказал я. — Это... от света.

Она не поверила. Я видел по глазам. Но не стала допытываться. Просто кивнула.

— Ладно, — сказала она. — Я тебе поесть принесла. Поешь. Потом дед придёт. Он тебя осмотрит.

Она встала. Пошла к двери. Остановилась. Обернулась.

— Ты это... не пугайся, ладно? — сказала она. — Мы тут не злые. Мы просто выживаем.

И вышла.

Я остался один. Сидел на кровати. Смотрел на свои руки. На деревянный потолок. На миску на столе — пар шёл, пахло мясом и хлебом.

Я вернулся.

Получилось.

Тело молодое. Восемнадцать лет. Год — две тысячи сороковой. Я знал это. Чувствовал. Поселение промысловиков. Где-то в Новгородской или Вологодской области. Я не знал точно. Но знал, что это Земля. Знал, что это прошлое. Моё прошлое.

Я один. Без брони. Без имплантов. Без армии. Только память — вся моя жизнь, сжатая в человеческий череп. И тонкая нить связи со станцией. Далеко. В одном гиперпрыжке.

Я сделал вдох.

Настоящий. Человеческий. Лёгкие работали. Сердце билось. Кровь бежала по венам. Я был живой. Не машина. Человек.

И это было страшнее, чем я думал.

Потому что человек может умереть. Человек может ошибиться. Человек может проиграть.

А я не имел права на ошибку.

Я посмотрел в окно. За стеклом — серое небо. Дым. Лес вдалеке. И тишина. Такая, какой не бывает на станции. Тишина, в которой слышно, как ветер шумит в ветвях. Как птица кричит где-то далеко. Как скрипит дерево.

Я отвык от этого.

Я протянул руку. Взял миску. Поел. Медленно. Каждый кусок — как открытие. Вкус. Настоящий. Не синтезированный. Не из тюбика. Просто еда. Мясо, хлеб, какие-то овощи.

Я жевал и думал.

Что дальше?

Я знал, что будет. Помнил. Рейдеры. Бандиты. Орда. Война. Но я не знал, с чего начать. С чего начать исправлять то, что сломал.

Я доел. Поставил миску на стол. Лёг обратно. Закрыл глаза.

Внутри — там, где была станция, — шевельнулась нить. Слабо. Я чувствовал её. Она ждала. Как ждал и я.

Завтра. Всё завтра.

Сегодня я просто буду человеком. Один день. Один вечер. Одна ночь.

А завтра — начну.

Глава 2

Я не спал.

Лежал в темноте, уставившись в потолок, и слушал. Дом скрипел. Негромко — тихо, едва слышно. Где-то на чердаке потрескивало дерево, оседая после дневного тепла. За стеной, в другой комнате, кто-то ворочался во сне. В печи давно погасло, и от неё тянуло холодом.

Я слушал и не мог заснуть.

Это было странно. На станции я спал — если это можно назвать сном — по расписанию. Отключал сознание, оставлял только сторожевые протоколы, просыпался через нужное количество циклов. Чисто. Просто. Без снов.

А тут — тишина. Настоящая, живая, полная звуков. И моё тело — человеческое, молодое, чужое — не хотело отключаться. Оно лежало, дышало, чувствовало. Одеяло было тяжёлым, подушка — мягкой. И всё это раздражало.

Я прислушался к себе.

Сердце. Билось ровно, спокойно. Тук. Тук. Тук. Я никогда не слышал своего сердца. На станции его не было — вместо него работал насос, и я не замечал его, пока он не ломался. А тут — тук. Тук. Тук. Живое. Тёплое. Моё.

Я положил руку на грудь. Почувствовал, как под ладонью бьётся. Медленно. Спокойно. Как будто говорило: я здесь. Я живое. Я твоё.

Я не знал, что с этим делать.

Я закрыл глаза. Попробовал отключиться. Как раньше. Просто — раз, и темнота. Раз, и нет меня.

Не получилось.

Вместо темноты пришло другое. Не картинка. Не звук. Просто запах. Слабый, почти неразличимый. Но я его узнал.

Мать.

Она пекла хлеб. Утром, рано, пока все спали. Я помню этот запах — тёплый, мучной, с чем-то сладким. Я помню, как просыпался от него, шёл на кухню, и она стояла у печи, повязанная платком, и улыбалась.

Я открыл глаза.

Нет. Не хочу.

Я сел на кровати. Резко, так, что закружилась голова. Схватился за край, чтобы не упасть. Дождался, пока пройдёт. Посмотрел в окно.

Звёзды. Настоящие. Не навигационные огни, не сигналы кораблей, не цифры на дисплее. Просто звёзды. Много. Ярких, холодных, далёких.

Я стал считать. Одну, вторую, третью. Сбился на двадцатой. Начал заново.

Не помогло.

Память лезла сама. Не спрашивала. Просто шла, как вода через плотину, которую прорвало.

Мать. Я видел её лицо. Нечётко — размыто, как сквозь мутное стекло. Но видел. Глаза. Морщинки у глаз. Она смеялась, и морщинки становились глубже. Я помню, как она поправляла мне воротник перед школой. Каждое утро. Одно и то же движение. Большой палец — под воротник, остальные — по ткани. Раз, два. Готово. Иди.

Я не помню, как она умерла. Совсем не помню. Знаю только, что её не стало. Было что-то — война, болезнь, не знаю. Я стёр это. Не хотел помнить. И стёр.

Отец. Молчаливый. Всегда с газетой. Или с инструментом в руках. Он мало говорил. Но однажды, когда мне было лет двенадцать, он позвал меня в гараж — у нас был старый гараж, весь в масляных пятнах — и показал, как держать гаечный ключ. Молча. Просто взял мою руку, вложил ключ, показал движение. Раз, два. И отпустил.

А потом сказал — я помню это слово в слово:

— Ты мужчина, Илья. Держись.

Держись.

Я держался. Пять тысяч лет держался. Завоевал вселенную, построил империю, создал армию. Держался так, что сам забыл, зачем.

И вот теперь сижу на кровати в чужом доме, в чужом теле, и не могу удержать слёзы.

Первая была горячей. Я почувствовал её как что-то чужое, постороннее. Она выкатилась из глаза, прошла по щеке и упала на одеяло. Я уставился на неё. Маленькое тёмное пятно.

Я не плакал пять тысяч лет.

Я злился. На себя. На тело. На всё это грёбаное человеческое, что осталось от меня, что не хотело подчиняться. Киборги не плачут. Императоры не плачут. У меня была вся вселенная в кулаке, я мог стереть планеты — а тут сижу и не могу остановить две капли воды на лице.

Я зажмурился. Сжал кулаки. Попробовал сдержаться — как сдерживал всё остальное всю жизнь. Усилием воли. Приказом.

Не вышло.

Слёзы шли. Молча. Без всхлипов, без судорог. Просто текли, и всё. Я ничего не мог с этим сделать.

Я слышал, как за дверью скрипнула половица.

Замер.

Прислушался. Шаги. Тихие, осторожные. Кто-то шёл по коридору. Сестра. Или дед. Или мать — живая, настоящая, в этом доме.

Я вытер лицо ладонью. Быстро. Грубо. Провёл по щекам, по глазам. Ещё раз.

Дверь приоткрылась.

— Илья? — шёпот. Сестра. — Ты чего не спишь?

Я повернулся. Она стояла в дверях, в рубашке до колен, сонная, с растрёпанными волосами.

— Пить хотел, — сказал я. Голос звучал ровно. Я постарался.

Она кивнула. Не поверила — я видел. Но не стала допытываться. Может, видела, что я не хочу говорить. Может, сама знала, что бывают такие ночи, когда лучше не спрашивать.

— Вода на кухне, — сказала она. — В ведре. Не разбуди деда, он злой, когда его будят.

И ушла. Закрыла дверь тихо, без стука.

Я выдохнул.

И остался один.

Долго сидел. Смотрел на свои руки. На тёмные пятна на одеяле. На звёзды за окном.

Потом сказал — тихо, сам себе, в пустоту:

— Ты сам хотел вернуться.

Слова прозвучали глупо. Я знал, что хотел. Я годами собирал эту машину. Я калибровал её, проверял, ждал. Я знал, что будет больно. Знал, что человеческое тело — это не только запахи и вкусы, но и вот это. Слёзы. Слабость. Ночь, в которую ты сидишь и не можешь остановить память.

Я знал.

Но я не думал, что будет так больно.

Я думал, что справлюсь. Приду, сделаю, что должен, и уйду. Как всегда. Как с планетами, как с народами, как со всем, что я делал.

Только это было не «что-то». Это была моя семья.

И тут я вспомнил про сестру.

Не про эту. Про другую. Про ту, что осталась на мёртвой Земле. Я видел её последний раз давно, слишком давно, чтобы помнить лицо. Помню только, что она была. И что её не стало. Как матери. Как отца. Как всего.

Я стёр это. Или пытался стереть. Но теперь сидел и думал: а если бы я тогда был другим? Если бы не ушёл? Если бы остался?

Я не знал ответа.

И это было хуже всего.

Я посмотрел на дверь, за которой спала эта сестра. Живая. Настоящая. Светлые волосы, серые глаза, вредный характер. Она только что заглянула ко мне и спросила, чего я не сплю.

Я не потеряю её снова. Не в этот раз.

Это было не обещание. Я не давал обещаний — никому и никогда. Это было решение. Простое. Как приказ самому себе.

Я лёг обратно. Одеяло было холодным там, где я его сдвинул. Я натянул его до подбородка. Посмотрел в потолок.

За окном начало светлеть. Небо из чёрного стало тёмно-синим, потом серым. Где-то далеко, в лесу, крикнула птица. Один раз. Тихо.

Слёзы высохли. Я больше не плакал. Не потому, что перестал хотеть — просто кончились.

Я закрыл глаза.

И впервые за пять тысяч лет заснул спокойно. Без протоколов, без расписания, без сторожевых систем. Просто — закрыл глаза и провалился в тепло.

Мне ничего не снилось.

---

Утром меня разбудил запах.

Тот самый. Хлеб. Тёплый, мучной, с чем-то сладким.