Под браслетом

Под браслетом

Глава 1

Синяк на запястье был уже жёлтый по краю, а в середине ещё синий. Тональный крем на нём плохо держался: скатывался, ложился полосами. Настя нанесла третий слой, промокнула салфеткой, посмотрела в зеркало и надела золотой браслет, широкий, с тяжёлыми звеньями, подарок Бориса в прошлом марте. Металл закрыл почти всё.

Внизу хлопнула дверь. Она слышала, как муж говорит по телефону, коротко и весело, и как в голосе у него появляется интонация, которой дома она не слышала давно.

Борису в этом году исполнился пятьдесят один, и разница в двадцать четыре года его не смущала. Он носил её при себе, как часы или как ключи от дома: тяжёлое золото, дорогая вещь, всегда на месте. У него была строительная фирма, объекты по всему городу, госконтракты, подписи, которые ждали его одного. В администрации с ним разговаривали по имени, в ресторанах метрдотель вёл их к столику у окна, не спрашивая фамилию.

Замуж она вышла в двадцать два, и тогда это казалось счастьем: рядом человек, который всё решает. Он выбирал ресторан, отель, машину, и не нужно было ничего придумывать самой. Он приносил ей цветы без повода, возил на море, покупал платья, которые нравились ему, и она носила их, потому что нравились и ей. Он смеялся над её шутками, называл девочкой, звонил днём просто так. Она думала, что так будет всегда.

Первый год прошёл в этом тёплом шуме. А потом он начал считать время.

Сначала это было почти незаметно. Он спрашивал, во сколько она вышла из дома и во сколько вернулась, кто звонил, почему не взяла трубку с первого раза. Записывал её дела в календарь рядом со своими и обижался, если она забывала: он-то помнил всё. Потом в доме появилась карта, которую он ей оформил, и он знал, где она тратит деньги и сколько. Потом ей перестали звонить подруги. Одна вышла замуж и уехала, другая после разговора с Борисом позвонила ещё раз, коротко, и больше не звонила. Настя не сразу поняла, что он говорил с ними тоже, своим ровным, приветливым голосом. К концу второго года у неё не осталось ни работы, ни своей карты, ни одного человека, с которым можно было поговорить, чтобы он об этом не узнал.

Он никогда не кричал. Кричать ему было не нужно. Он входил в комнату, и она уже понимала по его лицу, что вечер будет плохой. Говорил он тихо, почти ласково, и от этого спокойствия у неё холодели руки. Всё, что у неё было, было куплено им и считалось его: дом, машина, браслет, платье, даже собака. И он не уставал напоминать об этом, потому что искренне не видел тут ничего дурного. Я тебя обеспечил, ты моя. Я хочу знать, где ты, потому что ты моя жена.

Первый раз это случилось два года назад. Потом он извинялся, что сорвался, привёз ей серьги, всю ночь гладил по голове и говорил, что она сама его довела, а он больше не может. Потом это стало обычным. Он брал её за волосы, за плечо, за запястье, сжимал пальцы ровно настолько, чтобы остались следы, а на следующий день был добрым, покупал что-нибудь и удивлялся, почему она грустная.

— Настя! — крикнул он. — Ты готова?

— Иду, — сказала она в зеркало.

Платье висело в чехле с вечера, туфли стояли у двери. Сегодня сдавали объект, и Борис собирал в ресторане всех, с кем работал два года. Он застёгивал в прихожей часы, довольный, крупный, чужой.

— Не отходи от меня сегодня, — сказал он. — И не пей.

В машине пахло кожей и его туалетной водой. Борис вёл одной рукой, другую положил ей на колено и всю дорогу говорил, кто сегодня будет и с кем ей разговаривать, а с кем лучше молчать и улыбаться. Она кивала и смотрела, как за стеклом тянутся заборы, потом начался центр: витрины, светофоры, женщины на каблуках, идущие куда-то вечером.

В ресторане их встретили у входа. Борис сразу стал другим: громче, шире в плечах. Он жал руки, хлопал кого-то по спине, называл имена, которые она обязана была запомнить.

— А это моя жена. Настя.

— Очень приятно.

Она повторяла это столько раз, что лица начали сливаться: румяные, гладкие, довольные, все с одинаковыми бокалами. Она держала свой и не пила.

У дальнего окна, спиной к залу, стоял мужчина в тёмном костюме. Он повернулся раньше, чем она успела отвести глаза.

Борис проследил, куда она смотрит, и сразу оживился:

— А, ты его ещё не видела. Пойдём, познакомлю.

Он взял её под локоть и повёл через зал, здороваясь на ходу с кем-то справа, кивая кому-то слева. Мужчина шагнул навстречу.

Мужчина был выше всех, кто стоял вокруг него, мускулистый, в тёмном деловом костюме. Чёрные волосы, коротко остриженные на висках, лежали гладко, без единой седины, хотя по всему залу ровесники Бориса уже обзавелись и лысинами, и животами.

Держался он прямо, легко. Красивое лицо, ровное, тёмные глаза, чисто выбритая челюсть. На вид ему было ближе к сорока, чем к пятидесяти. Красив он был той красотой, которая действует без всяких усилий и которую сам он, кажется, не замечал. Сила в нём читалась в мелочах: в том, как он стоял, чуть расставив ноги, в широких ладонях, в шее под воротником, в спокойном лице человека, который знает, чего стоит, и не считает нужным это доказывать.

Настя успела подумать: так, наверное, выглядит человек, которому в этой комнате ничего не нужно.

— Максим, — сказал Борис. — Мой компаньон. А это моя жена, Настя.

— Здравствуйте, — сказала она.

Ладонь у него была тёплая и сухая. Пожал и отпустил ровно через секунду, не задерживая, и посмотрел в лицо, а не мимо, как смотрели здесь все.

— Борис про вас рассказывал, — сказал он.

— И что именно?

Она сама удивилась, что спросила. Борис засмеялся, коротко и громко, и сжал её руку сильнее, чем нужно: пальцы впились в кожу.

Настя перестала двигаться. Улыбка осталась у неё на лице, а всё остальное внутри замерло.

Максим посмотрел на его руку и ничего не сказал.

Борис отпустил её, будто и не держал, и хлопнул Максима по плечу:

— Ну что, сдали? Можно выдохнуть.

— Можно.

Они заговорили о смете, о комиссии, о том, кто из администрации обещал приехать на открытие и кого придётся ждать до августа. Настя стояла рядом с бокалом и слушала. Про неё забыли, и это было для неё лучше, чем внимание.

Она отступила на шаг, потом ещё на шаг, к окну, потом к двери на балкон. Никто не окликнул.

На балконе пахло холодной улицей. Внизу тянулся проспект, машины шли медленно, красными и белыми огнями. Она поставила бокал на перила, обхватила себя за плечи и наконец выдохнула.

Дверь за спиной открылась.

Глава 2

Она обернулась.

Это был Максим. Он прикрыл за собой дверь и остановился в двух шагах, ближе не подходил.

— Не буду мешать. Там душно.

— Ничего. Я сейчас вернусь.

— Не спешите. — Он облокотился на перила рядом, но не слишком близко. — Я тоже вышел подышать.

Внизу медленно шёл проспект. Прошло полминуты. Настя ждала вопросов: кем она приходится Борису, как ей нравится город, не скучно ли на таких вечерах. Ответы были готовы, отрепетированные, лёгкие.

Вопросов не последовало.

— Тяжёлый, — сказал он.

— Что?

— Браслет. Неудобно, наверное, весь вечер.

Настя опустила руку и одёрнула рукав, хотя рукав был длинный и всё уже закрывал. Максим посмотрел на её пальцы и отвернулся к проспекту.

— Скажите, — проговорил он наконец, — вам здесь нравится?

— Что именно?

— Вечер. Люди. Всё это.

Настя посмотрела сквозь стекло в зал: там поднимали бокалы, кто-то обнимался, кто-то махал официанту. Борис стоял в центре группы и говорил, все слушали.

— Красиво, — сказала она.

— Это не ответ.

— А какой нужен?

— Ваш.

Она засмеялась, коротко и неожиданно для себя, и прикрыла рот ладонью, будто сделала что-то неприличное.

— Скучно, — сказала она. — И все говорят одно и то же, только разными словами.

Максим кивнул, как будто она сообщила ему что-то важное, и снова стал смотреть на проспект. Настя ждала, что он начнёт возражать, объяснять, что она не права. Он не стал.

— А вам? — спросила она.

— Что мне?

— Нравится?

Он подумал, прежде чем ответить, и это тоже было непривычно.

— Не очень.

Он сказал это без раздражения, просто как есть, и посмотрел на неё, будто ждал такой же прямоты обратно.

— А вы? — спросил он.

— Что я?

— Чем занимаетесь?

Настя повертела бокал в пальцах, стекло было холодное.

— Домом.

— Это не профессия.

— Это всё, что у меня есть.

Он не стал говорить, что так нельзя, что она молодая, что ещё найдёт себя. Помолчал и спросил:

— И как оно? Дом?

— Большой, — сказала она. — Много комнат, в которых я не бываю.

Максим засмеялся тихо, в сторону, и она вдруг поняла, что впервые за вечер кто-то смеётся не над ней и не из вежливости.

— Вы шутите, — сказал он. — Это хорошо.

— Что тут хорошего?

— Что ещё можете.

— Что ещё можете, — повторила она. — Звучит как диагноз.

— Как надежда.

Она хотела ответить и не успела: дверь за спиной открылась снова, резче, и в проёме встал Борис, широкий, в распахнутом пиджаке, с весёлым лицом. Весёлое лицо было хуже всего.

— Вот ты где, — сказал он. — А я ищу.

— Я вышла подышать.

— Замёрзла?

— Немного.

— Максим, дал бы ты ей пиджак. — Борис засмеялся своей шутке, громко, на весь балкон.

Максим не засмеялся. Он держал бокал и смотрел на проспект, будто их разговор его больше не касался.

— Пойдём, — Борис взял её за руку выше локтя.

Он повёл её через балконную дверь, не отпуская руки, в зале стало шумно и жарко. Борис взял её под руку и повёл по залу: вот этот человек строил первую очередь, вот этот дал землю, а вот этот, с усами, держит в администрации все подписи. Она улыбалась и говорила «очень приятно», и постепенно научилась не смотреть на часы, которые висели над входом.

В начале двенадцатого он наклонился к её уху:

— Поехали.

Она поискала глазами Максима. У окна его уже не было, а дальше, между столами, было не разобрать.

Машина свернула с шоссе и остановилась у ворот. Створки поползли в стороны, и в свете фар показался особняк: два этажа, тёплая подсветка по фасаду, окна от пола до потолка, за стеклом длинные шторы.

Вдоль улицы тянулся кирпичный забор выше человеческого роста, с камерами по углам. За ним начинался газон, подстриженный ровно, к крыльцу вела дорожка из светлой плитки, и низкие фонари на столбиках светили вниз, на траву.

У будки стоял охранник в куртке с надписью на груди. Машина прошла по дорожке медленно, объехав клумбу, и встала у крыльца. Настя смотрела на дом и понимала, что действительно не помнит, сколько в нём комнат.

— Приехали, — сказал Борис и выключил зажигание. — Дома.

Она поднялась первой, включила в спальне свет, села на край кровати и сняла туфли, одну за другой. Ноги гудели. Борис вошёл следом, без стука. Снял пиджак и повесил его на спинку кресла, потом ослабил галстук, не глядя на неё, и подошёл вплотную. От него пахло вином и сигаретами.

— Ты стояла на балконе с Максимом.

— Он вышел подышать.

— Я видел, как он на тебя смотрел. — Он говорил тихо, почти ласково, — мне не нравится, когда моя жена стоит в темноте с другим мужчиной.

— Мы говорили про дом. Про то, что я сижу одна.

— В следующий раз стой рядом со мной.

Он взял её за волосы у самых корней и потянул к себе. Не рывком, а медленно, так что ей пришлось встать с кровати и схватиться за его рубашку, чтобы не упасть.

— Смотри на меня.

— Борис, больно.

— Я не разрешаю тебе разговаривать с мужчинами наедине. — Он говорил почти шёпотом, близко к её лицу. — Ни с ним, ни с другими. Ни на балконе, ни у магазина, нигде.

— Я не разговаривала.

— Я не договорил. — Он подтянул её ещё ближе. — Если я узнаю, что ты стоишь вот так, с кем-то ещё, будет хуже. Поняла?

— Поняла.

Он подержал её так ещё секунду, потом притянул к себе и впился губами. Поцелуй был жёсткий, зубы задели её губу, рука по-прежнему держала волосы и не давала отстраниться.

Настя не отвечала. Стояла босиком на ковре, ладони упёрлись ему в грудь, и сквозь рубашку она чувствовала, как ровно и спокойно бьётся его сердце.

Он оторвался первым. Посмотрел на неё, провёл большим пальцем по её губе, и на пальце осталась кровь.

— Вот так, — сказал он. — Ты моя жена.

Он отпустил её волосы и ушёл в ванную. Настя осталась стоять посреди спальни. Губа горела, во рту был вкус металла, и ей очень хотелось прополоскать рот.

Глава 3

Утро в офисе начиналось с кофе и бумаги. Максим сидел без пиджака, рукава закатаны, перед ним лежала смета по третьей очереди: он вёл по строкам ручкой и отмечал цифры галочками.

На седьмой странице цифры не сошлись. Объём работ был тот же, что в прошлом квартале, а сумма выросла почти вдвое. Он пересчитал в уме, потом на калькуляторе, потом снова в уме.

За стеклом шла стройка: кран разворачивался над бетоном, внизу ходили люди в оранжевых жилетах.

— Борис Андреевич это видел? — спросил он, не поднимая головы.

— Он подписал в пятницу, — сказала помощница от двери. — Сказал, что всё в порядке.

Максим кивнул, снял с листа скрепку и положил смету в отдельную папку, которую убрал в нижний ящик стола.

Он откинулся на спинку кресла. За стеклом кран описал полукруг и замер, опустив крюк к бетону.

Он вспомнил её руки на перилах: тонкие пальцы, тяжёлый браслет, который она всё время поправляла. Как она сказала «скучно» и прикрыла рот ладонью, будто провинилась. А потом память пошла дальше, своими путями, как всегда бывает, когда человек занят делом и не хочет отвлекаться.

Светлое платье на ней было простого покроя, без вышивки и блёсток, и от этого она выделялась в зале, полном дорогих нарядов. Волосы светлые, длинные, уложенные на затылке, и несколько прядей выбились к концу вечера. Тонкая шея, линия плеча под тонкой тканью, ключицы. Она стояла у окна, чуть склонив голову, и в её позе была та осторожность, с какой держатся люди, привыкшие занимать меньше места, чем им отведено.

Максим вспомнил, как она повернулась к нему на балконе. Холодная улица, свет фонарей снизу, она обхватила себя за плечи, потому что замёрзла, а уходить не хотела. Вблизи у неё были серые глаза, светлее, чем казались из зала, и брови, которые она хмурила, когда подбирала слова.

А ещё он запомнил, какое у неё было лицо, когда она улыбалась. Улыбка выходила правильная, ровная, а глаза в ней не участвовали: она смотрела на очередного человека в костюме и ждала, когда можно будет отступить на шаг. Все в этом зале видели красивую жену Бориса. Максим же видел, как она держит спину и как осторожно дышит, будто боится, что кто-нибудь заметит.

Он поймал себя на том, что вспоминает её уже третий раз за утро, и с силой вернулся к смете. Цифры плыли, и он отложил лист.

Дверь открылась без стука, и на пороге появился Толя, в пальто нараспашку и с телефоном в руке.

— Ты обещал мне обед три недели назад.

— Я обещал подумать.

— Я подумал за тебя. — Он подошёл и сел на край стола. — Ты вообще спал? У тебя лицо, как у человека, который всю ночь думал о женщине.

— О смете.

— О смете так не думают. О смете думают вот так. — Толя нахмурился, выпятил губу и уставился в одну точку.

Максим засмеялся и закрыл папку.

— Что там?

— Потом. — Он потёр глаза. — Поехали, ты же голодный.

— Я всегда голодный, — сказал Толя. — В «Террасе» новый повар. Говорят, он из Москвы и очень собой доволен.

В «Террасе» было тепло и шумно. Метрдотель повёл их между столиками и посадил у колонны, подальше от входа. Толя сразу взял меню и стал читать вслух, с выражением, как объявление на вокзале.

Максим развернул салфетку и вдруг перестал слышать.

В дальнем конце зала, у окна, сидела Настя. Перед ней стоял бокал, она держала его обеими руками и слушала Бориса, сидевшего напротив. Борис говорил, наклонившись через стол, и тыкал пальцем в телефон, а она кивала.

— Ты меня слушаешь? — спросил Толя.

— Нет.

— Я заметил. — Толя обернулся через плечо, нашёл их взглядом и посмотрел на Максима. — Это же Борис. А с ним кто?

— Жена.

— Хорошенькая, — сказал Толя и вернулся к меню. — Так вот, про повара.

Толя рассказывал про повара: тот выгнал из меню борщ, и половина города теперь обижена, а Толя, наоборот, уважает человека с принципами. Максим кивал не в такт.

Настя подняла голову.

Она увидела его почти сразу, через два столика и колонну. Секунду смотрела просто, без выражения, потом узнала: бокал в её руках качнулся, вино дёрнулось о стекло. Борис что-то сказал, и она отвернулась, слишком быстро, будто её поймали за руку.

Максим едва кивнул ей. Она не ответила, но и не стала делать вид, что не заметила.

— Ты бы хоть моргнул, — сказал Толя.

— Я моргаю.

— Ты смотришь так, будто решаешь, подходить или нет. — Толя отложил меню. — Если подойдёшь, я пойду с тобой. Он всё-таки мой начальник.

— Не сейчас, — сказал Максим и взял меню.

Но Борис уже поднял голову от телефона и смотрел прямо на него. Потом широко улыбнулся и поднял руку над столом.

— Максим! — позвал он через зал так громко, что обернулись соседние столики. — Иди сюда.

— Ну вот, — сказал Толя. — Судьба.

Они подошли. Борис встал и обнял Максима, хлопнув по спине, тяжело, по-хозяйски.

— Здравствуйте, Борис Андреевич, — сказал Толя и пожал ему руку.

— Здорово, Толя. — Борис повернулся к жене и положил ладонь ей на плечо. — А это, если кто забыл, моя Настя.

— Мы виделись в субботу, — сказал Максим.

— Вот и славно. Присаживайтесь, вместе пообедаем.

Настя подвинула свой бокал на пару сантиметров и ничего не сказала.

Они сели: Борис в середине, Настя рядом, Максим напротив, Толя с краю.

— Значит, смету смотрел, — сказал Борис, разворачивая салфетку. — Ну и как?

— Третья очередь подорожала почти вдвое. Объём работ тот же.

— Материалы, — Борис повёл рукой. — Ты же знаешь, что сейчас с материалами.

— Знаю.

Подошёл официант. Борис заказал, не открывая меню: мясо, овощи, воду без газа, потом кивнул в сторону жены:

— И ей то же.

— Я хотела рыбу, — сказала Настя тихо.

— Рыба здесь плохая. — Он даже не повернул головы. — Тебе понравится мясо.

Она закрыла меню и положила ладони на колени, под стол, чтобы их не было видно. Максим это заметил.

— А вы, Настя, чем занимаетесь? — спросил Толя, чтобы что-то сказать.

— Домом, — ответил за неё Борис и засмеялся.

Настя подняла глаза от тарелки. Их взгляды с Максимом встретились на секунду, и Борис это увидел. Он ничего не сказал. Только положил руку на спинку её стула, а потом на шею, под волосы, и погладил, будто случайно, не переставая говорить про комиссию и сроки.

— Мясо хорошее, — сказал Толя..

— Хорошее, — согласился Максим.

Настя сидела не шевелясь, пока рука лежала у неё на шее. Потом Борис убрал её и вытер пальцы салфеткой.

— Мы поедем. — Он посмотрел на часы. — У Насти дела.

Она поднялась первой и пошла к выходу между столиками. Максим встал, хотел сказать что-то, но она прошла мимо.

У двери Борис придержал её за локоть и что-то сказал на ухо. Она кивнула. Дверь за ними закрылась.

— Ну и вот, — сказал Толя, откидываясь на стуле. — Ты видел?

— Что видел?

— Как он её держит. — Толя понизил голос. — Он так с людьми не разговаривает. Он так разговаривает с вещами.

Максим смотрел в окно. У тротуара стоял чёрный внедорожник, Борис открыл жене дверцу, она села, не поднимая головы. Машина тронулась и ушла в поток.

— Она в порядке?

— Кто? — Толя проследил за его взглядом. — Жена его?

— Жена.

Толя пожал плечами и потянулся за хлебом.

— А кто её знает. — Он пожевал. — Ты, Максим, не лезь. Он этого не любит.

— Я не лезу.

— Ага.

Официант принёс счёт. Максим положил карту, не глядя на сумму.

В офис он вернулся к семи, когда уборщица уже выключила половину ламп. Открыл нижний ящик, достал папку и разложил листы веером. Посчитал ещё раз, другим способом, по позициям: разница выходила та же, чуть меньше половины. Материалы так не дорожают. Материалы не дорожают вдвое за квартал, если объект начали в марте.

Он отложил калькулятор и посмотрел в окно. Стройка стояла тёмная, кран чернел на фоне неба, и внизу горел один фонарь у бытовки. Максим подумал о Насте, которая держала руки под столом, чтобы их никто не видел.

Папку он всё-таки взял с собой, а не оставил в ящике, и всю дорогу домой она лежала на пассажирском сиденье.

Дома было тихо. Максим налил воды, включил одну лампу в кабинете и открыл ноутбук. Сначала посмотрел смету ещё раз, потом открыл строку поиска и набрал её имя и фамилию мужа.

Нашлась одна страница, заброшенная года три назад: десяток фотографий, она вполоборота, плед на плечах, мокрая осень. На последнем снимке она стояла у машины и смеялась, а Борис придерживал её за плечо, широкий, довольный, в пиджаке, и смотрел не в объектив, а на неё.

Максим подержал курсор над фотографией, потом закрыл ноутбук и выключил лампу.

Он посидел в темноте, слушая, как во дворе кто-то завёл машину и уехал.

В час ночи Максим снова открыл ноутбук, уже не ради фотографии. Достал смету, рядом положил таблицу за прошлый квартал и стал сравнивать позиции одну за другой. Бетон, арматура, отделка, вентиляция. Бетон дороже, но не настолько. Арматура почти та же. Отделка выросла на треть, и это можно было объяснить, если бы работы шли по новой смете, а они шли по старой.

К трём часам он понял, что дело не в материалах. Материалы были прикрытием. Разница сидела в трёх строках, где стояли подрядчики, которых он не знал даже по фамилии. Максим закрыл файл, поставил будильник на семь и лёг поверх покрывала.

Глава 4

Сделку закрыли в четверг, и Борис решил, что её надо обмыть по-настоящему.

— В «Голден», — сказал он, входя в кабинет. — В пятницу. Наших всех, человек пятнадцать. Без жён. — Он довольно усмехнулся. — Там развлечений хватает.

Ирма записала, не изменившись в лице.

— Максим, ты с нами.

— Я пас.

— Ты подписывал. Значит, едешь.

«Голден» был закрытый ночной клуб: чёрный потолок, зеркальные панели, кожаные диваны, официанты в узких жилетах. Музыка шла фоном. Партнёры сидели вокруг длинного заставленного стола, и никто не смотрел на часы.

Максим сидел с краю, держал стакан, из которого почти не пил.

В половине второго музыка сменилась, свет ушёл в красное, и на площадку между диванами вышли четыре девушки в коротких платьях, блестевших на ходу. Все застучали стаканами по столу. Одна из девушек, высокая, с тёмными волосами, собранными на затылке, обошла стол и остановилась перед Борисом, потом опустилась на колени между его расставленных ног.

Борис откинулся на спинку дивана и положил руки на подлокотники. Девушка взялась за его ремень, расстегнула пряжку, потянула молнию вниз. Наклонила голову и взяла в рот.

Тело у Бориса было тяжёлое, наполовину расстёгнутая рубашка светилась красным. Он смотрел не на девушку, а поверх её головы, на Максима, и улыбался.

Девушка с тёмными волосами подняла голову, вытерла губы тыльной стороной ладони и посмотрела на Бориса снизу, ожидая, что дальше. Он положил ей руку на затылок, коротко, как гладят большую собаку.

— Учись отдыхать, — сказал он и поднял стакан. Партнёры засмеялись и потянулись к нему чокаться.

Борис поставил стакан и встал. Девушка поднялась с колен следом и одёрнула платье.

— Мы на минуту, — сказал он, ни к кому не обращаясь.

Он взял её за руку и пошёл вдоль диванов к двери в глубине зала, за которой начинался коридор с отдельными комнатами.

Толя наклонился к Максиму:

— Он так каждый раз.

Борис вернулся минут через двадцать, весёлый, раскрасневшийся, застёгивая на ходу ремень, и сел на своё место, будто выходил покурить.

Максим поставил стакан и встал.

Утром Максим зашёл в кофейню напротив офиса и увидел Настю у окна.

Настя стояла в пальто, руки в карманах, перед ней на подоконнике остывал стакан, к которому она не притрагивалась.

Он подошёл, не здороваясь:

— Вы к нам?

— Борис сказал привезти документы. — Она кивнула на папку под рукой. — Сказал, будет в девять.

— Он будет в десять. У него совещание.

— Значит, я подожду.

Они сели у стены, подальше от входа.

— Значит, вы сегодня курьер, — сказал Максим.

— Скорее, скорая помощь. Без этой папки у них там всё встанет.

— Спасаете совещание?

— Отсрочиваю катастрофу. Это разные вещи.

Она сняла пальто. Сначала она отвечала коротко, потом стала добавлять подробности, потом сама спросила, почему он пьёт кофе без сахара.