Традиции & Авангард. №2 (25) 2025

Начитавшись, дед расхаживал, хромая, по комнате. Вечерами через стены до нас доносился скрип половиц. И ещё он зачем-то ковырял ногтем обои. Подойдёт – поковыряет. Бывало, оторвёт полоску, но не бросит на пол, а донесёт до стола. Чтобы потом – в ближайшую свою вылазку на кухню или в туалет – забрать с собой и выбросить в мусорное ведро. Родители сначала пытались с дедом ругаться, чтобы он перестал портить обои, но что ему было до их возмущения… У деда на родителей была обида, и хотя он после того единственного скандала никогда их не попрекал, родители знали, что обида была и никуда она не делась. Обида же состояла в том, что родители не дали деду уйти из жизни. Однажды он, лёжа в кровати, вскрыл себе вены перочинным ножом – но, должно быть, в его теле оставалось ещё столько жизненной силы, что он попытался подняться и рухнул на пол. На шум прибежал отец и, увидев, что произошло, вызвал скорую. Деду поставили капельницу, а заодно проверили сердце и сказали, что сердце у него отличное и с таким сердцем он может прожить ещё сто лет. После того случая он долго сердился и ни с кем не хотел разговаривать. Потому в конце концов на дедовы причуды просто махнули рукой. Его комната – пусть в ней что хочет, то и делает. Хоть на голове пусть ходит.

Спал он на узкой кровати возле окна. Матрас чуть не до пола продавлен. А над кроватью – ночник. Лампочка покрыта густой пылью. Когда дед был помоложе, то есть около девяноста, он любил читать лёжа. Даже сесть на эту кровать боязно: а ну как совсем провалится? Но мы садимся по очереди, ведь деда-то кровать выдерживала. Пружины надрывно скрипят. Здесь всё скрипит, кроме разве что книг в шкафу, которые он без конца перечитывал. Давным-давно ведь выучил наизусть, но, выучив, всё равно перечитывал. И ел яблоки с корицей, которые сначала бабушка, а потом мама пекли специально для него. И звал нас, просил принести ему что-нибудь с кухни, а потом звал, чтобы угостить «бумажным яблоком». Очень хочется теперь поговорить с ним, послушать его истории, узнать, как на самом деле ему покалечило ноги, как он встретил бабушку – тогда молоденькую и очень красивую (несколько фотографий в альбоме, на одной из них бабушка с тремя её сёстрами и тремя братьями, все в старинных крестьянских костюмах). Сидя на его кровати, мы пытаемся что-то припомнить, но припоминаются только отголоски слов, лишённые смысла. И запах из комнаты почти выветрился.

Этот рассказ автобиографичен лишь отчасти: так, например, в действительности мои дедушка и бабушка по отцовской линии похоронены вместе в городе Гагра в Абхазии и при жизни дедушка, кажется, никогда не ел печёных яблок с корицей, но, когда я вспоминала наше общение, мне вдруг сам собой представился этот образ. Единственной приезжей в его доме была я, а другие дети – мои двоюродные брат и сестра – жили там постоянно. На самом деле все мы деда нисколько не боялись, разве что временами уставали от его долгих разговоров и нравоучений и убегали играть на улицу, а скорую ему вызывал не мой отец, а мой родной дядя. Но чистая правда, что врачи сказали деду в его почти сто лет, что он может прожить ещё сто, и это его сильно расстроило. Мы искренне верили, что дед всегда будет сидеть в своей комнате, слушать барахлящее радио и перелистывать страницы старой энциклопедии. Тогда мы ничего не знали о смерти.

Гагра – Санкт-Петербург, 2015–2025 гг.

Подборка стихов

Стихи

Герман Титов

Поэт, архитектор, искусствовед.

Родился в г. Сумы.

Окончил архитектурный факультет Харьковского инженерно-строительного института. В 2009–2014 годах был главным редактором харьковского журнала поэзии «Лава».

Автор девяти книг стихов, пять из которых были напечатаны в России.

С августа 2014 года живёт в Санкт-Петербурге.

«Хорошо быть бесплотным духом…»

Хорошо быть бесплотным духом:Надевать не нужно рубахИ чесать за опухшим ухом,Разбираясь в мёртвых словах.Хорошо над Невой с рассветомВ акварельных тучках парить,В Летний сад приходить за летом,Не теряя осени нить.На кораблик глазеть злачёныйС верхних ракурсов в ясный деньИ мурлыкать, что кот учёный,Невозбранную хренотень.По Фурштатской волею ветраНезаметно для всех гулятьИ ночные квадраты светаНезаметно благословлять.А ещё за линию фронта,Мимо смертью призванных птиц,Пролететь бы до горизонта,До отчизны моих страниц.Повидаться с другом и мамой,Посетить могилку отца,Расквитаться с кровною драмой.Ну и что, что после конца?Возвратиться часов в двенадцатьК заповедным Невским вратам,Чтоб кому-то здесь вспоминатьсяИ кому-то быть нужным там.Знать отныне о самом главном,Как Иосиф и Павел, да.И стихи сочинять пространно,Обращённые в никуда.

«Вернись, пожалуйста, живым…»

Вернись, пожалуйста, живым,А там уж разберёмся,Насколько сладок южный дымИ кто из наших вовсеИсчез, кого здесь просто нет,Кто вышел за оконцеИ почему престольный светСегодня дарит солнцеРоссии в этих трёх цветах.И помолчим о главном.А прах всегда вернётся в прах,Со славой иль бесславно.

«В самом начале Столетней войны…»

В самом начале Столетней войныВспомнишь, себе на уме,Давние тёплые детские сны,Волны в бликующей тьме,Сочи из прошлого века и Крым,Дождь в девяносто восьмом,Мирный отечества прежнего дым,Всё, что душе поделом,Всё, что в садах согревала весна,Птичий в ветвях перещёлк,Многоочитые звёзды без сна,Вещий и праведный полк,Вдаль уходящий на верную смерть,Не разбирая утрат,Там, где с отчизной смыкается твердьИ не вернуться назад.Рощи, посёлки, поля, чертежи:Выйду к своим – разберусь…Вдаль уходящий – на вечную жизнь,Загоризонтную Русь.

«Для чего, скажите, тело…»

Для чего, скажите, тело,Если с ним живёт вина?Гэндальф Серый, Лёшек Белый,Много выпил я вина.Я кивну вослед трамваю,Будто Цой иль Гумилёв,Ветер мой, Борей и Вайю,Шепчет про отменный клёвУ моста. Закат. ТуристыРазбрелися кто куда,В небе сумрачно и чисто,Баю-бай, Дворец Труда.Спят ограды и каналы,Бельведер и Бармалей,У Балтийского вокзалаДремлют стайки голубей.Все труды Омар ХайямаОбратилися в вино,И, признаться, это драма,Но, однако, всё равно,Если впрямь у ТрисмегистаЧто вверху, то и вблизиИ любая реконкистаВязнет в боли и в грязи,Если больше нет трамвая,Если ты – лишь голос твой.Сердце молча замираетНад бездонною Невой.

«Меж Рождественских улиц жарко…»

Меж Рождественских улиц жарко,Поглотил закат корабли.Маскарон, судьбы аватарка,Смотрит вдоль пропащей земли.Покидают смыслы творенье,Но ведут в Таврический сад;Обменяй тоску и сомненьеНа куртин бессонный парад.Кто спасёт твои переулки,Кто вернёт им всем имена?Продают здесь кофе и булкиИ открыт магазин вина.Нобунага из Лабытнанги,Шарлемань из ближних Шушар,В этом мiре глухо, как в танке,И двусмыслен песенный дар.Только ветер и выручает,В нём невидимый Духа свет,Только он владеет ключамиОт того, чего уже нет.Бледный ангел держит зерцало,И мерило его – звезда,И душа, как чайка, мерцаетНад примятой гладью пруда.

Тридцать первое августа

В прощальном августе имперскомЖар обращается в золуИ луч оттачивает блескомАдмиралтейскую иглу.Здесь умирать совсем не ново:Ждёт постояльцев «Англетер»,И за трамваем ГумилёваБледнеет облачный партер.Оград мерцающие сплетниНе заслоняют пустоту,И Летний сад сегодня летний,Увы, последний раз в году.И зелень утром на бульвареКонногвардейском уж не та,И об ушедшем ГосудареНе вспомнят Царские врата.Но музыка, перебивая,Вдруг тронет тронный сон ветвей,И Медный Всадник выплываетНавстречу смертности твоей.

«Редеет дерево за сдвоенным окном…»

Редеет дерево за сдвоенным окном.Жизнь – пробуждение в октябрьской темноте, —Неразделимая с предшествовавшим сном,Но безусловная, как чайник на плите,Как предложение, что длится не спеша.Никто не слушает – и ладно, ничего,Жизнь продолжается и, листья вороша,Уходит прочь, как и любое волшебство.Не оглянуться на брандмауэров ряд,Смешные окна, золотую кутерьму,Так продолжается который век подряд,И звёзды прячутся в небесную суму.Войной и осенью всего не объяснить,Но и не надо, холодны теперь слова,У Ариадны и Клото всё та же нить,И даль октябрьская, и рыжая трава.Всё – отражения, их много вне земли,И братья мёртвые идут, идут ко мне,В Неве темнеющей мерцают корабли,И повторенья их – на кровеносном дне.Да, уходи, но подожди ещё, постой,Мы слишком много оставляли этой мгле,В которой теплится кораблик золотой,Как мотылёк музейный на игле.

«Нас уже ничего не берёт…»

Нас уже ничего не берёт,

Чёрный дым и огонь – не беда,

Мы рассеянно смотрим вперёд,

Где рассеяны смыслов стада,

На раздолбанный вечностью край,

Где теряются все имена,

Где в октябрь упирается май,

А победа до смерти одна

На руинах шахтёрских садыб[13],

Терриконов, лугов и судеб,

Чернозёма распахнутых глыб,

Где сияет луганский Эреб,

Где так важно дойти до черты,

Где кончается всякий жилфонд,

Где навек только небо и ты

И России твоей горизонт.

«Расскажи мне о самом страшном…»

Расскажи мне о самом страшном,О живом, о том, что болит,Замерзают блики над башней,И плывут во тьму корабли,И плывёт подобьем закатаВсё, что было прежде моим,Фонари – Эреба заплаты,И отечества сладкий дымЗаполняет поры пространства,Застилает Храм на Крови,Быть живым – уже самозванство,Как угодно это зови.Ведь закат доподлинно знает,Что молчанье – лучший ответ.Полнота бытия мерцаетСквозь василеостровский свет.

«Перед смертью выпал снег…»

Перед смертью выпал снег,Сонно, невесомо,Ты простишь свой долгий век,Выходя из дома.Тут такие чудеса,То война, то вьюга,Всё наглядно: видишь сам,Не спасти друг друга.Всё наглядно и легко,Снег-первопроходецЛьёт эфирное пивкоВ питерский колодец.Жить ещё? Ну, поживи,Тут – до поворота,И парадные твоиВымерзли ворота.Сны выходят на карниз,Дремлют кот да кошка,И Господь твой смотрит внизВ лунное окошко.

«Если жив – попробуй согреться…»

Если жив – попробуй согреться,Обернулось сердце бронёй,И глядит в пространство Боэций,Утешаясь всякой фигнёй,Будто есть в том небе окошко,Будто есть в излёте исход,И звезда как морось, морошка,Полыньёй полынь прорастёт.Хорошо не быть декабристомВ декабре, на призрачный лёдНе ступать и в счёт реконкистыОтправлять свой чаячий взвод.Быть пророком – так себе доля,Сонный дольник сбивчив и наг,И глядится в русское поле,Звёздный купол, Божий дуршлаг.Театральной зыбкости задник,Но придёт свершение дня,И бессмертный клодтовский всадникДля рассвета вздыбит коня.

«Вот ещё б вернуться к ответу…»

Вот ещё б вернуться к ответуНа вопрос, которого нет,Вспомнить сердцем прошлое летоИ последние десять лет.Петербург, мой сторож гранитный,Полустёртой памяти след,Наши жизни пишутся слитноОттого, что скомкан билет.Летний сад и Марсово поле,Тает Мойка, словно во сне.Дело вовсе не в алкоголеИ, увы, уже не во мне.На Дворцовой площади пусто,Ранним утром тёмен дворец,Это чувство, это искусствоБыть живым, когда не жилец.Вот ещё обняться хотя быИ увидеть, будто ответ,Как сквозь купол Главного штабаРасцветает русский рассвет.

Восемь рассказов

Рассказы

Олег Дарк

Прозаик, литературный критик.

Родился в 1959 году. Из семьи учителей. Подмосковное детство описано в автобиографической повести «Андреевы игрушки» («Знамя», 1999, март). Окончил филологический факультет МГУ. Автор сборников рассказов «Трилогия» (1996), «На одной скорости» (2015). Публикации в журналах «Дружба народов», «Знамя», «Вопросы литературы», «Старое литературное обозрение», «Новое литературное обозрение», «Пушкин», «Русский журнал»; в альманахах «Стрелец», «Вестник новой русской литературы», «Комментарии»; в «Независимой газете», «Литературной газете», «Общей газете» и др. Комментатор изданий Ф. Сологуба, В. Набокова, В. Розанова. Составитель антологий «Проза русского Зарубежья» (в 3-x т., М., «Слово/Slovo», 2000) и «Поэзия русского Зарубежья» (там же, 2001).

* * *

14 октября 1946 года, Нюрнбергская тюрьма

Герман Гёринг:

Фюрер указал нам путь, подал пример, как должен умирать национал-социалист. И некоторые последовали ему: ничтожество Йозеф и этот одержимый агроном. Ты правда думаешь, что я уступлю им? Я был вторым после фюрера, всегда вторым, и это справедливо. Или ты думаешь, что они последовали за ним из страха? Это не так. Ни Йозеф, ни агроном страха не знали. Никто из нас не знал страха. Но Йозеф думал, что он переиграет фюрера хотя бы сейчас. Смотри, фюрер убил себя и свою безвольную дуру Еву. Никогда не мог понять, зачем она ему. А Йозеф переколол шестерых детей и прекрасную Магду. Да, вот кто мне действительно нравился, жаль. То есть он в четыре раза превзошёл фюрера. Он всегда мечтал об этом. Но он ошибся. Кому нужна его и его выродков жизнь? Фюрер не просто убил себя и Еву – это было жертвоприношение. И он завещал нам его. И Йозеф это знал. С Хайни всё было иначе. Он действительно однажды поверил, что может вырастить новую Германию, как разводил своих кур. Это было хуже, чем заблуждение, это была болезнь. Он совершенно помешался на рыцарстве, тайных орденах и всём этом тупом Средневековье. Я думаю, он путал времена – что живёт в пятнадцатом веке. Но с этой своей наивностью он приносил пользу, и Адольф терпел его. То, что он убил себя, – очень естественно, и в этом нет никакой позы.

Я хорошо знаю историю, я много учился. Учился понимать историю. Не так, как Адольф, конечно. Но в этом ему и не было равных. Я думаю, что единственное, что он знал, была история. Это его и погубило. А с ним и всех нас. Он думал, что сможет выиграть сражение, потому что больше знает. Больше, чем Бисмарк, Бонапарт или Фридрих. Но он не знал больше. Я изучал французскую революцию, да, ту самую. Кровавую. Якобинцы лили кровь и пьянели от этого. Нам никогда не нравилось лить кровь. Мы делали это из практических соображений. Мы были прагматики и политики. А якобинцы не были политиками. Они убивали своих, это как? Мы так никогда не делали. Смотри. Йозеф в 21-м требовал исключения фюрера из партии. Но Йозеф был говорун и отменный писака, и Адольф позволил ему работать рядом, приблизил к себе, ласкал, научился доверять ему. А Робеспьер убил Дантона, который мог бы спасти его, да и всю Францию. Я не очень жалую французишек, дурной, никчёмный народ. Но Дантон мне нравится. Не Бонапарт – Дантон. У нас много общего. Он так же, как и я, любил вкусную еду, красивых женщин и драгоценности. И живи он в двадцатом веке, он был бы авиатором. Я ведь Дантон национал-социализма.

Мы допустили очень много ошибок, и я сожалею о них. Я сожалею, но не жалею ни о чём. Это разные вещи. Так вышло с евреями. Их не надо было уничтожать, во всяком случае, не сейчас. У меня работали евреи, и никто не лез в мои дела. Гестапо заканчивалось у моего порога. Потому что я лучше знаю: если он работает у меня, значит, он не еврей. Только так. Мы восстановили против себя весь мир, это очень плохо. Евреев много и в Америке, и в Англии, они там играли большую роль, влияли на политику. Тогда ведь все были антисемитами. Черчилль был антисемитом. Это было в духе времени. Но еврейские деньги, еврейские связи… как они все стоят друг за друга, все они родственники. Поэтому антисемитизму были установлены границы. Они это называли цивилизованностью. Меня веселят словечки политиков, но с ними надо было считаться. А мы нарушали границы, потому что нам было на всех плевать. Адольфа губила честность. Он во всём хотел дойти до конца. И в этом тоже. Я же всегда был против. Евреев надо было вытеснять из важных сфер, отнимать влияние, разрывать их связи. А лучших, самых полезных – использовать. Так я и делал. Я знал евреев, которым импонировали идеи национал-социализма. Зачем от них отказываться? Уничтожить евреев можно было б после победы. После победы кто бы нам мог в этом помешать?

Другая печальная ошибка – война против всех. Этого нельзя было допускать. Дюнкерк – конечно, поражение, и фюрера лично. Он остановил наступление, зачем? Все недоумевали. Адольф испугался, ты слышал что-нибудь подобное? Конечно, не англичан и бельгийцев, а за свой великий план, которым был одержим. А нет ничего хуже, чем великие планы на войне. Этот его поход на восток и новые пространства для немцев. Потому что, видите ли, в Европе тесно. Что мы слишком потратимся и на восток не станет сил. Какого чёрта! Разве нельзя было обождать? Я думаю, он торопился потому, что боялся умереть – он всегда был очень мнительным в этом отношении – и без него ничего не сделается. Я в 40-м уже понял, что всё бессмысленно, кончится катастрофой, и потерял к делу интерес.

Договор с Москвой был большой удачей Риббентропа, хотя я никогда не любил виноторговца, но не он же его придумал. Мне всегда было интересно, как удалось уговорить фюрера. На это был способен только один человек. Бедный Руди! Так и сгниёт в камере. Хотя я всегда считал его психом, но уговаривать он умел. И это было хорошо. Мы тем самым получили два года. А нужно было четыре. Надо было с вислоусым поделить мир. Временно, разумеется. Дать ему куски пожирнее: Финляндию и Польшу. Хочет Российскую империю – пусть получит. Всё равно вернём. А сначала разделаться с англичанами и бельгийцами. Их следовало сбросить в море, а всю их сборную флотилию – уничтожить. Тогда бы Британия оказалась в наших руках. Мы бы с лёгкостью высадились с моря и воздуха, создали бы плацдарм, на который переправляли бы войска, сколько нужно и без спешки. Потому что воздух наш, а я знаю, о чём говорю. А после сделать так, чтобы Америка и не вздумала лезть. По примеру Японии, которая перестала бы канителиться, превратить её атлантическое побережье в сплошной Перл-Харбор. И в Африке не было бы проблем, и у Москвы – надежды на помощь, которой они только и держались. Остались бы в одиночестве, а мы бы подготовились.

А теперь они будут нам мстить. Для того и собрали этот паноптикум. Кому там меня судить, дегенератам, пачкавшим штаны во время наших налётов? Конечно, вот за этот вот испытанный страх. И никогда не простят. Я не рассчитывал на снисхождение, я в нём не нуждаюсь. Ни когда паясничал и глумился над ними, ни когда защищался. Смерти не боюсь.

У меня с ней, можно сказать, договорённость. Что умру, когда пожелаю и как пожелаю. Но верёвка – брр! И висеть на потеху толпе? Фюрер нам завещал: только от собственной руки. У меня дрожь отвращения, как представлю, кто-то заворачивает мне воротник.

Я ни о чём не жалею, потому что хорошо пожил. У меня было всё: слава, власть, деньги и много всего красивого. И во многом благодаря фюреру. Неужели же я так неблагодарен, что не уйду за ним по собственной воле, а не потому, что чьё-то решение! Да, я пытался тогда отстранить Адольфа и принять власть. Мне хотелось спасти то, что осталось от Германии. Но фюрера я любил всегда и продолжал любить. Конечно, достойней было бы застрелиться, я солдат, остаюсь им. Но фюрер не застрелился. И знаешь, что я тебе скажу: если б чудо вызволило меня и была бы возможность, я всё равно выбрал бы яд. Чтоб пройти последний путь моего фюрера.

Бомжам-то сейчас холодно

Из разговора

Да он мне сразу понравился. Хотя и слабый, как оказалось. Ксана ещё с нами. Она от мужа сбежала, да что-то там не срослось. Теперь с нами. Так втроём и мыкались. Она то со мной, то с ним. Не обижала. Я за пять лет хорошо места изучил. Там чердак открыт, там котельная, где нальют. Мы много пьём, чтобы жить. Или, например, магазины. Встанешь – не знаю почему, у одного охотно подают, а у другого – совсем ничего. Запоминаешь, где подают. У меня в голове как карта. С закрытыми глазами.

Хорошо летом. Можно просто в парке, забраться поглубже. К утру, конечно, пробирает. Но ничего, встал, зарядку сделал – и за работу. Однажды мы в такие дебри залезли, а там в середине вроде поляны, а вокруг заросли. И с дороги не видно. Натащили ящиков, досок, сколотили себе пристанище. Просто дом. Месяц прожили по-человечески. Пока охранник, как-то набрёл на нас, не прогнал. Да не всё ж на одном месте.

А тут снег пошёл. Это каждый год так, тяжело к зиме. Но им-то в диковинку. Стали думать, как жить дальше. Вариант – на юг пробираться. Дорогу знаю. И тут мне вдруг вштырило: а давайте на войну запишемся. А что? Документы есть, я их вообще берегу. Они у меня в специальном пакете к телу приклеены. Стали считать, какие у нас с того деньги будут. Говорят, двести, а то и триста. Я таких в руках не держал. Если на полгода и не убьют, можно потом пожить как следует.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Рыжьё – золото. – Прим. авт.

2

Анжамбеман (от франц, enjambement – «перешагивать», «перепрыгивать») – перенос части фразы с одной строки на другую, вызванный несовпадением интонационно-синтаксической связи с метрическим рядом. – Прим. ред.

3

Мысь – устаревшее региональное слово, означающее белку. – Прим. ред.

4

Авлет – у древних – играющий на флейте, флейтист. – Прим. ред.

5

Аэд – древнегреческий сказитель народных песен, лёгших в основу древнейшего эпоса. – Прим. ред.

6

Кифаред – древнегреческий музыкант, который играл на кифаре (разновидности лиры) и пел. – Прим. ред.

7

Пардус – в Древней Руси название охотничьего гепарда. – Прим. ред.

8

ВВК – военно-врачебная комиссия. – Прим. ред.

9

«Бэха» – в русском армейском жаргоне БМП, боевая машина пехоты. – Прим. ред.

10

Мф. 18:20

11

Камо – город на реке Гаварагет, в 8 км от её впадения в озеро Севан, в 90 км к северо-востоку от Еревана. С 1996 г. – город Гавар. – Прим. авт.

12

Таранка – просторечное название любой сушёной или вяленой рыбы, однако дед, скорее всего, имел в виду именно сушёную тарань, лучепёрую рыбу семейства карповых, близкую к вобле. – Прим. авт.

13

Садыба (садиба) – слово на украинском языке, означающее жилой дом и хозяйственные постройки с прилегающими к ним садом и огородом. – Прим. ред.