Традиции & Авангард. №2 (25) 2025

Чем ближе автобус подъезжал к Петербургу, тем ощутимее менялась погода: влажность, температура воздуха. В приоткрытые окна залетал прохладный ветер, обдувал лицо шершавым порывом, и Бабаю становилось спокойнее от этой прохлады, дышалось легче и глубже. Менялся пейзаж за окном. Буйство южных красок, бескрайние поля с подсолнухом и кукурузой сменили смешанные дремучие леса, в которые ступишь одной ногой – и тут же заблудишься. И вековые ели, и белые-белые берёзы заставляли Бабая удивляться самому факту своего существования. Неужели это не сон? Господи, как давно не был дома…

Первые три дня он пил. Бабаем его называли не зря – в состоянии опьянения он натурально дурел, ловя вожжу под хвост. Он пил яростно, страшно, весело, шало. Он пил так, что домашние боялись сказать лишнее слово, а соседи безмолвно сидели по квартирам. Его взгляд мутнел, наливался страстью и был способен прожечь стены кирпичных домов. Он шатался по квартире, звонил друзьям и бывшим женщинам, в любой момент готовый сорваться и побежать на край света. А куда ещё бежать человеку, вернувшемуся с войны? Край света для того и придуман, чтобы туда сбегать, когда душу рвёт на части от боли и жалости к самому себе.

На четвёртый день он проснулся с больной головой и отчётливо понял, что больше пить не хочет, что отпущенная ему бочка вина выпита, а край света… Подождёт край света, никуда не денется.

– Самое главное в этой схеме – что всё абсолютно законно. ВВК[8] наше, там сидят свои люди. Надо будет, конечно, полежать в больничке, чтобы все анализы, все справки и заключения по-настоящему, без липы. После этого получаешь справку о негодности к дальнейшему прохождению службы, тебе присваивают категорию «Г». Справку мы по линии военкомата отправляем в строевую часть твоего полка, и они уже готовят приказ об увольнении. Тебе даже в полк возвращаться не надо будет. – Антон, старый друг ещё со школьной скамьи, говорил уверенно, со знанием дела.

– И какая цена вопроса? – спросил Бабай.

– Лям.

– Это серьёзные деньги.

– Нет, брат, это смешные деньги. Только потому, что мы старые друзья. Для человека с улицы услуга стоит три ляма. Потому что люди рискуют своей свободой, на секундочку, чтобы вас вытащить оттуда. Рискуют честным именем и репутацией.

– Рискуют, говоришь? – Бабай отвернулся. Разговор был ему неприятен.

– Слушай, я всё понимаю. Моего интереса здесь нет вообще. Если согласен, то деньги вперёд. Если нет, то нет.

– Я согласен.

Совесть его не мучила. Он воевал уже полтора года, прошёл ад Авдеевки; он убивал сам, много раз пытались убить его. Он не был добровольцем и не считал себя героем, просто не стал бегать, когда пришла повестка, посчитал это ниже своего достоинства. И, положа руку на сердце, не единожды об этом жалел. В его, Бабаевой, картине мира он сполна отдал долг Родине, сделал всё, что нужно, и даже сверх этого, так что Родина оставалась ещё немного должна. И сейчас он просто хотел соскочить.

В военном госпитале, куда его положили на обследование, свободных мест практически не было. В хирургическом отделении все палаты были забиты ранеными: бойцы без рук, без ног, с аппаратами Илизарова. У каждого из них была своя исключительная история, и вместе с тем все истории были похожи одна на другую: выход на задачу, прилёт, промедол, отключка… Кого-то вытащили сразу, кто-то полз к своим несколько дней, кто-то ждал эвакуации несколько недель, сидя в сыром подвале под ежеминутным обстрелом, начиная гнить заживо, уже ни на что не надеясь. Для многих из них война закончилась, впереди была инвалидность до конца дней. Но никто не жаловался на судьбу. Впереди была жизнь, и это уже считалось большой удачей.

В госпитале Бабай провёл две недели, и в душе его родилось тягучее чувство богооставленности, словно он один держит круговую оборону в разбитом здании. Чувство это усиливалось с каждым днём, выплёскивалось наружу раздражением, бессонницей, внезапными слезами в подушку.

– Всё на мази, брат, – позвонил Антон. – Книжки твои сдал в библиотеку, люди работают по твоему вопросу.

Антон шифровался, как школьник, но Бабаю было всё равно.

– И когда результат?

– Скоро. Я приеду к тебе, это не телефонный разговор.

Он навестил Бабая через несколько дней. Они вышли во внутренний дворик, сели на скамейку, подальше от посторонних глаз и ушей.

– Короче, тема такая! На вэвэка будут сидеть три врача: двое наших, один левый, он ни о чём не знает. По документам, у тебя раздроблен правый коленный сустав и ещё что-то хитрое, то ли нерв задет, то ли ещё что-то. Суть не в этом. Тебе надо будет зайти и выйти, подволакивая правую ногу, не сгибая её в колене. Запомнил? Это важно, братан.

– Да запомнил, запомнил.

– Тебе присвоят категорию «Г» на три месяца…

– Почему на три?

– Больше не дают. За эти три месяца у тебя начнётся осложнение, люди оформят все документы и вместе с ними отправят тебя в Донецк.

– На х…ра?

– Твой диагноз должна будет подтвердить местная вэвэка. Сейчас так. И уже на основании её заключения тебя приказом демобилизуют по состоянию здоровья и исключают из списков части.

– А она подтвердит? Местная вэвэка?

– Она подтвердит. Везде есть свои люди.

– Ну просто мафия какая… Дон Корлеоне, б…я.

– Дон Корлеоне нервно курит.

Чем ближе была дата комиссии, тем неуютнее чувствовал себя Бабай. Ему не было стыдно за своё решение, тут каждый сам пытается выжить, всеми правдами и неправдами. Ему просто было очень неспокойно, тревожно. Ему стало казаться, что обман обязательно вскроется, что его ошельмуют перед всем полком и отправят на штурм в один конец. Собрался с духом и позвонил Вожаку:

– Как у вас обстановка?

– Да нормально, работаем. Скоро под Селидово переезжаем, там вроде блиндаж нам нашли в лесополке.

– А чего так?

– Фронт двигается, уже на пределе долетаем.

– А хохлы как?

– Да охренели, твари. Небо контролят, машины жгут. В общем, всё как обычно. Ты-то как?

– Да лежу в госпитале, завтра вэвэка…

– А-а-а… И какие прогнозы?

– Самые благоприятные.

– Ну, это хорошо, рад за тебя. Ладно, Бабай, мне работать надо…

– Давай, давай, конечно.

– На связи.

И вроде бы разговор был самый обычный, и Вожак ни в чём его не обвинял, но уже чувствовалось, что они находятся на разных планетах. У Вожака рвутся мины и снаряды, жужжат камикадзе, на его планете убивают не понарошку, взаправду убивают, страшно и окончательно. А у Бабая… А что у Бабая? Птички поют за окном, мирное небо над головой, в больничку ничего и никогда не прилетит. Вот только бессонница…

Он вошёл в кабинет, подволакивая ногу, как учили. Остановился у широкого стола.

– Как вы себя чувствуете? Жалобы есть?

– Нет, жалоб нет, – ответил Бабай.

В горле пересохло.

– Как ваше колено?

Бабай молчал. Он покраснел как помидор и не мог выдавить из себя ни слова.

– Я спрашиваю, ногу согнуть можешь?

И Бабай ответил то, что должен был ответить. Правильный ответ возник мгновенно, разбивая вдребезги все планы и надежды. И на душе сразу стало легко и спокойно. Бабай не знал, что будет с его жизнью дальше, но точно знал, что за этот ответ ему никогда и ни перед кем не будет стыдно.

– Могу.

И несколько раз присел для надёжности.

Галилея

Рассказ

Алексей Куренёв

Прозаик, член Челябинского областного отделения Совета молодых литераторов Союза писателей России. Родился в Самаре. Окончил Ульяновское высшее военное инженерное училище связи, факультет радиосвязи, и Самарскую государственную академию путей сообщения. Выпускник Литературных курсов ЧГИК (руководитель – Н. А. Ягодинцева). Лауреат Второго областного литературного семинара «Сочинительный Союз». Автор публикаций на сайте Ассоциации писателей Урала и на сайте «Российский писатель». Публикации в журналах «Царицын», «Ротонда», «Невский альманах», в альманахах «Южный Урал», «Бельские просторы». Живёт в Челябинске.

Солнечное и безоблачное воскресное утро шагало по заброшенной пашне. Измотанные, но живые разведчики двигались по весеннему большаку вдоль поля. Весна на курской земле наступала рано. Снег месяц как сошёл, и апрельский короткошёрстный зелёный ковёр укутывал землю Посемья, старательно пытаясь натянуть тонкое полотно на воронки прилётов с рваными краями. Деревья набухали почками, готовыми вот-вот взорваться молодыми листьями. Сквозь ещё голые ветки виднелись поля. Воздух был кристальным. Пахло травой и ожиданием весенних дождей.

Задание выполнено, и группа шла размеренно, не торопясь, экономя силы. Амуниция, казалось, весила тонну, но мысли о предстоящей полевой бане, сытном ужине и сне толкали вперёд. Улыбки нет-нет да и проскальзывали на лицах разведчиков.

Дорога сделала крутой изгиб – лесополка, разделявшая поля, закончилась, лишь пара деревьев с перебитыми разрывами снарядов стволами, как сломанные указатели, лежала в направлении села. Показались дома, уставившиеся в лазурь неба чёрными дырами пробитых крыш. Беспилотники тут уже не летали, только птицы заходились трелями.

На войне быстро растут в должностях и званиях – на то есть много причин: ротации, ранения, потери. Кифа воевал уже третий год. В четвёртый раз он командовал группой. В свои двадцать семь этот русоволосый, кряжистый и упрямый сельский парень окончил автомобильный техникум, отслужил снайпером срочку, поработал в автосервисе. Женился. Мобилизовали. Жена в обнимку с двумя дочками смотрели на него с фотографии, которую он частенько доставал из нагрудного кармана в часы отдыха и в которую подолгу вглядывался, возвращаясь мыслями домой.

Взгляд всё время цеплял шнурочек с крестиком на шее у младшей, в памяти тут же возникал небольшой спор с женой о том, на что крестик крепить. Тёща внучке серебряную цепочку подарила, но Кифа настоял на шнурке: «Так правильнее – не украшение это…»

Командир поднял руку – рефлексы сработали мгновенно: разведчики замерли. Он оглянулся на группу:

– Мужики, глядите.

Кифа показал рукой на громадный крест, накренившийся низко над землёй. Тень огромным чёрным вороном распростёрлась на земле. Массивный, с облупившейся краской, местами проступавшей ржавчиной, крест своей поперечной перекладиной, как руками, прикрывал кустарник, росший чуть дальше, и одновременно неотвратимо нависал над чертогоном, окружавшим развороченное подножие. Бетонное основание перевёрнутым зонтом гриба вздыбило дёрн вокруг. С бетона свисали комья земли с переплетёнными корнями.

– Похоронили тут кого? – Фаддей снял каску.

– Дурик ты, Фаддей, тёмный человек, хоть и рыжий. Эт у вас в столице кресты только на могилах да на церквях. Для вас поклонный крест – диковинка. У нашего села такой стоит. Батюшка наш рассказывал, что его поставили, когда вражину с нашей земли прогнали. Навсегда прогнали!

Кифа обошёл крест, внимательно его осматривая.

– Эка его выворотило. – Командир подошёл к покосившемуся кресту, присел и провёл рукой по сварному шву. – Видать, «бэхой»[9] давили.

– С чего ты так решил? – не унимался Фаддей.

– Видишь отметины? – Кифа ткнул в поперечные глубокие зарубы на поникшем железном брусе, поблёскивающие на солнце израненным металлом. – Аккурат по высоте носа корпуса «бэхи», у танка клюв пониже будет. А до конца не смогли раздавить из-за подножия креста, которое встало на дыбы в днище «бэхи». Посмотри: заливной конус бетона сверху отломан. – Командир показал на ту самую недовывернутую из земли грибную шляпищу из цемента с обломанным верхним краем, в человеческий рост высотой.

– Командир, ну ты следопыт. – Фома подскочил к металлоконструкции и начал поглаживать металлический профиль, как бы на ощупь проверяя слова.

Все сгрудились вокруг наклонённого креста и молчали, только Лука что-то пробормотал одними губами и перекрестился.

Солнце перевалило через зенит, тени деревьев выросли, и крест, казалось, ещё больше навис над землёй.

– Чего делать будем? – Мытарь положил руку на крест.

– М-да-а-а. Нельзя его так бросать. – Лука посмотрел на командира.

Луке шёл пятый десяток, но выглядел он моложаво: поджарый, со смуглой кожей, лишь засеребрившиеся виски выдавали его возраст.

– Парни, понимаю, устали… Приказывать не могу… и не буду… Тут у каждого своё… – Командир обвёл бойцов взглядом и процитировал: – «Где двое или трое собраны во имя Моё, там Я посреди них…»[10]

Не говоря больше ни слова, Кифа подлез под опору и, как атлант, взвалил на плечи перекладину, раскинул руки, пытаясь поднять крест, и на мгновение напомнил всем человека, замершего под тяжестью взваленной непосильной ноши.

– А ну подсоби! – Мытарь встал рядом с командиром, упираясь в край поперечной перекладины, отчего вторая сторона конструкции начала заваливаться.

– Чего стоим? Кого ждём? – Лука подскочил к просевшему краю и, оглядываясь на остальных, махнул им рукой: – А ну давай, давай! Навались, православные!

Человеческие тела упёрлись в крест, который пытался вознестись вершиной к небу, но его что-то пружинило к земле, и он возвращался в исходное накренённое положение. Крупные капли пота скатывались со лбов бойцов, орошали землю, катились по шеям за шиворот.

Сделав ещё пару попыток, бойцы отпрянули, чтобы собраться с силами. Сели полукругом прямо на вытоптанную траву. Фома и Мытарь закурили. Лука, отдышавшись, встал, подошёл к фундаменту и начал его обходить.

– Кифа, я вот чего думаю, ежели его так заливали на совесть, наверное, нам стоит сначала подкопать под основанием, а уж потом и вертать его на прежнее место, – подал голос Лука, выглядывая из-за бетонного окружия. Он в силу возраста и опыта редко давал дурные советы. – Только подпереть чем-то бетонину надо, а то, не ровён час, придавит хлопцев.

Командир, одобрительно хмыкнув, обдумывал услышанное. Недолгая пауза прервалась командой:

– Мытарь, Фома, давайте в яму, устанете – сменим. Лука, Фаддей, быстро в лесополку, к повороту, который прошли, я там видел перебитое взрывом дерево – как раз на подпорку сойдёт.

Земля сверху прогрелась и была податлива, часу не прошло, как бетонный конус основательно навалился на самодельную сваю, готовый вот-вот упасть в яму.

– Кажись, всё готово, командир! – Лука выбрался из рукотворной впадины, похлопал себя по ногам, выбивая землю, обернулся и подал руку Мытарю.

Грузный Мытарь чуть не утянул своего помощника назад в яму.

– Братцы, давайте посидим, покурим, передохнём чутка, умаялся я чего-то. – Мытарь уселся на траву, утёр пот со лба и достал пачку сигарет.

Сизый дым уносился вверх. Оранжевый диск медленно, но упорно шёл к горизонту.

– Ну, с Богом! – Кифа решительно встал и направился к ржавому распятию, на ходу давая указания: – Лука, услышишь свист – выбиваешь подпорку. Остальные – к кресту!

По сигналу раздался глухой удар дерева о дерево, и грубо обструганный ствол, приспособленный под опору, вылетел из-под цементной громадины. Крест под натиском сильных рук ухнул своим основанием в яму, навершием устремляясь в небо.

Впятером они водрузили крест на место. Фаддей с Лукой остались удерживать крест, пока другие метались по округе и таскали валуны к основанию.

* * *

Группа уходила размеренно, не торопясь, экономя силы. Амуниция, казалось, весила тонну, но мысли о предстоящей полевой бане, сытном ужине и сне толкали вперёд. Улыбки нет-нет да и проскальзывали на лицах разведчиков. Позади, рядом с большаком, на въезде в село, возвышался крест. Закатные рябиновые лучи отражались от поклонного креста и светили в спину.

Кифа обернулся, снял тактический шлем, протяжно посмотрел на зарю и перекрестился.

Подборка стихов

Стихи

Кристина Денисенко

Родилась в 1983 году в Донецкой области УССР.

Печаталась в поэтических сборниках, литературно-художественных журналах, литературной периодике. Автор девяти книг.

Победитель, лауреат, дипломант ряда поэтических конкурсов. Член Межрегионального союза писателей.

Живёт в г. Юнокоммунаровске (ДНР, Россия).

Два берега

Всеми правдамии неправдаминебо полнится,словно птицами,то ли хищными,то ли райскими,то ли кажется,то ли снится мне…Непроглядная,недожжённаяночь заполниладно параболы,и стоят без лиц(с капюшонами)вдоль одной рекинаши ангелы.Вот бы старый мост,а за ним рассвети в тюльпанах всёдышит красками…Мне бы два крыла,чтобы вверх взлететьнад окрестностьюнеприласканной.Мне бы вплавь в весну,мне бы вброд в любовь,мне б туда, где всесправедливые,но черна землянаших берегов —тут и там туманнад руинами.Сколько зла в сердцах?Сколько горечи?То не гром взревелоглушающим…Приходи ко мнетихой полночьюв кратковременныйсон прощающим.

Мой край

Никаких «Прощай», мой разбитый в твердьогневой рубеж.И без окон дом, и без дома дверь —всё в тумане беж.В световых лучах православный храмс золотым крестом…Колокольный звон беспокойных гамм…Ты и я – фантом.Отгремели в нас ураганы злав неизбежный час.Отгремела ночь – тишина леглабелым снегом в грязь.Не слышны шаги, я иду и нет —я лечу, как стриж,над сырой золой сорванных в кюветобгоревших крыш.Порастут травой кирпичи, стекло,чернота руин…Мой разбитый в хлам белым-набелорасцветёт жасмин.Будет ясный день, будет ясной ночь,будет цвет кружить.И в твоих полях золотым зерномкорни пустит жизнь.С чистого листа, с фермерских широтты начнёшь расти!Над тобой рассвет новый день зажжётс божьей высоты.Пусть же смоет дождь черноту и смрадс каменных равнин…Чтоб построить дом, посадить здесь сад,чтоб играл в нём сын.Не в войну, а в мяч! По росе босым!И с нас хватит войн.Всё пройдёт, мой край, словно с яблонь дым,всё пройдёт как сон.Не прощусь с тобой, как бы ни был плохи потрёпан в пыль.Здесь моя земля! Здесь родной пороги в слезах ковыль.

Свет

Я сотку тебе свет, мой друг,Без станка и волшебной пряжи.Из обыденных слов сотку.Такой лёгкий, как пух лебяжий.В нём запахнет весной миндаль.В нём снегами сойдёт опасность.Я последнее б отдала,Лишь бы ты не грустил напрасно.Я добавлю к той чистотеМежсезонного неба омут,Лик Сикстинской Мадонны, крест,Чтобы горем ты не был тронут.Колокольчиков синих звонИ альпийской лаванды шёпотЯ вкраплю, как святой огонь,В полотна невесомость, чтобыТы услышал, как дышит степь,Как орех молодеет грецкий,Как умеет о светлом петьТишина обожжённым сердцем.

Багряный горизонт

Возьми меня, воскресшую, за вороти в тёмное бездумье утащи.Мэри РидБетонные дома лежат холмамиразбитых судеб братьев и сестёр.Стихает вьюга плачем Ярославны,и вдовий лик мерещится в немой,пустынной и крамольной панорамеменяющей рубеж передовой…Идёт война, и с неба свет багряныйтечёт на снег, как убиенных кровь.Здесь был мой дом, беседка, пчёлы, груши.Всё стёрто пламенем с холста земли.Никто не воспретил огню разрушитьи церковь, где несчастных исцелитьмогло бы время, битое на части…В минуте шестьдесят секунд беды.За пазухой я горе камнем прячу.Я не могу былое отпустить.Любовь моя покоится в подвале,отпетая ветрами, без креста.Я душу верить в чудо заставлялаи тысячу свечей в мольбах сожгла.Мой прежний дом – блиндаж, траншея, бункер.Мой прежний город – холод катакомб.Мой регион делили, и он рухнул.Мой прежний мир подавлен целиком.Мне память довоенных вёсен гложетсознание аккордами тоскио том родном, что мне всего дороже,о том, что отнято не по-людски.Багряный горизонт, рукой суровойнад пустошью удерживая щит,возьми меня, воскресшую, за вороти в тёмное бездумье утащи.

В живом саду

Здесь, на земле,Где в лунную поверхность тёмных улицТвои шаги, как в воду, окунулись,Досадно мне,Что не вернутьЦветенье скошенной снарядом вишне,И о войне упоминать излишне,Когда в дымуОкурки крыш,Когда поля вынашивают пустошьИ в городских глазницах тоже пусто,А ты молчишь.Зажат февраль,Как между молотом и наковальней.Час от часу печальней и печальнейТы смотришь вдаль.Скворечник пустУ чудом уцелевшего забора.Пернатым отчий дом уже не дорогНи на чуть-чуть.Скворцов отрядНесёт весну на крыльях, словно знамя,Куда-то мимо, спешно и упрямо,Не в этот сад.Скажи, когдаПротянет солнцу молодняк вишнёвыйВ молитве праведной свои ладони,Пройдёт беда?Когда вокругРаспустятся набатом горицветыИ будет пустошь в свежий цвет одета,Не станет мук?Дождусь ли яСпокойствия и соловьиных трелейВ краю, где даже звёзды потускнелиВ неровен час?Не стану ждатьТвоих ответов, Ангел, я усталаНочь начинать с конца, а не с началаИ, глядя в сад,Жалеть о том,Что и скворечник пуст, и ветки голы,И скорбью наполняет альвеолыТревожный вдох.Не обессудь.Я знаю, день настанет, мой тихоня,Скворцы о мире вишням растрезвонятВ живом саду.

Леса из пепла

Когда-нибудь здесь вырастут леса до звёзд.На выжженных руинах, на бетонных дюнах…Земля сама себя от серости спасёт,Воскреснет, возликует цветом веток юных.Бутоны, вспыхнув сочным пламенем зари,Пробьют колоколами не набат, а нежность.И будет в чистом воздухе весна царить,И птицы воспевать рассвет в краю рубежном.Вернутся лисы из окрестностей глухих.Огромный лес им станет новым старым домомС зажжёнными свечами рыжих облепихИ смутной тенью скорби на ковре зелёном.Природа победит все войны в смертный час.От призрачного света боль моя ослепнет.Пусть, если ни солдат, ни бог тебя не спас,Когда-нибудь здесь вырастут леса из пепла.

Август

От возвратной жары умолкают усталые птицы.Август в пыльных ладонях качает потерянный день.Бестолковое дело – на осень всем сердцем польститься:Духота тесных комнат и слышать не слышит о ней.Всё молчит. Даже буйный бульвар покорился погодеИ в огнях хризантем, как немой наблюдатель, притих,Будто ждёт, как бесстыжим дождям будет всё-таки отданЗаоконный пейзаж в чердаках и в надеждах скупых.Подоконник – дворцовая площадь несложенных ямбов —Подпирает свинцовый закат биоритмом тоски.И душа, как осина, жаре вопреки то ли зябнет,То ли просит дождя у небес, чтоб чуть-чуть отойтиОт угрюмого зноя, насущных печалей и рисковТолько верить и ждать новый день, только верить и ждать.Август раненой грудью пейзаж с чердаками забрызгалИ стихами прилёг на открытую ветром тетрадь.

Тревогу осязает август

Тревогу осязает август каждым звукомБерёзовой листвы, шуршащей о больном.Зарёй в родном краю с поличным враг застукан,И небо прижимается к плечу плечом,Как друг, который никому не даст обидеть,Как звёздный стражник на соломенном коне.И я ввиду отвергнутых душой событийК его плечу хочу прильнуть ещё теснейИ о прекрасном грезить, будто всё свершится,Лишь стоит дать испуганным мечтам полёт.Чтоб умолкали не от новых взрывов птицы,А оттого, что летний дождь вот-вот пойдёт.Чтоб август, опалённый жуткими боями,Слезами не смывал с лица людской беды.Пусть смоет дождь. И в скором сентябре упрямоРодной мой край, как прежде, будет золотым.

Оживай, возрождайся, вспыхивай

Я воскресла из пепла яблонии по новой руками зяблымиполумёртвым и полувыжившимв одночасье вяжу бинты.Под расколотым небом ужасабелый снег с чёрным страхом вьюжится —поднимайся, боец израненный,тебе нужно вперёд идти.Стылый воздух пронзило выстрелом,а ты должен, обязан выстоять,даже если другой не выстоит,устремив в никуда свой взгляд.Знаешь, ворон, вздымая крыльями,в своей чаще и сердце выклюети стервятнику, и могильнику,даже если слабей в сто крат.И ты сможешь с врагами справиться,я вколю тебе кубик здравицы,дозу веры и две – везения —день закончится, словно сон,снегопадом, на поле минноеопустившимся мягко сплинамипо отцовской веранде с рейками,и до боли родным крыльцом.Ничего нет на свете вечного,город смотрит на снег увечьями,на ресницах солёных изморось,на губах приглушённый стон.Оживай, возрождайся, вспыхивайпокалеченной стрессом психикой.Я не ангел, не врач, не знахарка,но ты будешь опять спасён.

Ты держись

У бездонного неба на рухнувшем пирсе такие же звёзды,как и я в прошлой жизни, наловит какой-нибудь местный пацан,загадает желаний за целую роту несчастных двухсотыхи, как маленький бог, со своей высоты будет жизнь созерцать.А я всё… Канул в Лету в горячем бою за донецкие степи.Немилы караваны знакомых созвездий над дымом густым.Страх – ничто. Страх – ничто, только в небе, как в братском заоблачном склепе,за тебя мне тревожно и боязно до нелюдской маеты.Я двухсотый, я тень, я дыхание стылого ветра, я призрак…Надо мной отлетали зловещие стаи голодных ворон —над тобой белка жёлуди с дуба в осколках, как сахар, догрызла,но не сладко ни ей, ни тебе, и твой бой так и не завершён.Ты держись. Хоть за воздух зубами, за звёзды над рухнувшим пирсом.Ты держись, как держаться не сможет убитый разрывом солдат.Ты держись, я молюсь за тебя, как никто никогда не молился,даже если и звёзды от залпов орудий стеклом дребезжат.Ты держись…