Звериная страсть

Я вынужденно улыбнулась.

— Спасибо, Рати. Надеюсь, я не обременю вас своим присутствием.

Он сделал паузу, развернувшись ко мне вполоборота, глаза его прикрылись.

— Такой чистый голос... Сирин позавидует, — прошептал он с наслаждением. — Как приятно слышать, после стольких зим, проведённых в обществе этих... грубых тварьёв. — Он застонал театрально и опустился на колени у края кровати, положив голову на одеяло. — Ах...

Меня охватило странное, необъяснимое желание — погладить эти густые, тёмные кудри. Утешить. Я отогнала эту мысль, испуганная самой собой.

Он поднял на меня взгляд, словно подслушав. Его серые глаза зацепили мои, не отпуская.

— Пожалуйста, поешь. Я готовил сам, — он засмущался, протягивая тарелку с овсяной кашей, сдобренной мёдом и сушёными ягодами. Наши пальцы коснулись, и он вздрогнул, будто от удара током. Его робость казалась наигранной, но от этого не менее трогательной.

Пока я ела, он сидел у моих ног и неотрывно наблюдал, подперев подбородок рукой. Его взгляд был тяжёл и влажен.

— Ты необыкновенна, Шу-ра... — прошептал он, склонив голову набок. — Я не дам им тебя тронуть.

— Что? Кто? Мне что-то угрожает? — я попыталась приподняться, сердце забилось тревожно.

Ратиша лишь вяло улыбнулся, поднимаясь.

— Конечно, нет. Ты здесь в безопасности. Под моим крылом. Ведь я здесь — ангел-хранитель.

Он поправил одеяло, и его пальцы, холодные, как снег, случайно коснулись моей больной лодыжки. Я дёрнулась. Он мгновенно отпрянул, будто обжёгся.

— ...Можно я погашу свечу? Пожелаю спокойной ночи? — спросил он после паузы.

Я посмотрела на его лицо — тонкие черты, пухлые, почти девичьи губы, и этот взгляд, в котором читалась такая тоска и такое странное знание. Я кивнула.

Он задул свечу, и тьма поглотила комнату. Я закрыла глаза, чувствуя, как сытость и усталость начинают брать верх.

— Спокойной ночи, Шу-ра... — его шёпот донёсся прямо у моего уха.

Я ахнула, резко обернувшись в темноту. Адреналин ударил в кровь — его дыхание, тёплое и сладковатое, коснулось моих губ.

— Отдыхай, прекрасная Сирин, — он тихо хихикнул, и я почувствовала лёгкое прикосновение к кончику носа. — Однажды, надеюсь, и ты пожелаешь мне доброй ночи. Как думаешь?

Смятение сковало меня. Я не могла дышать.

Он бесшумно, как призрак, выскользнул из комнаты.

Я сидела в темноте, вцепясь пальцами в одеяло, сердце колотилось о рёбра. Что это было? О каких «тварях» он говорил? И кто они сами, эти странные, прекрасные братья, в чьём доме пахнет волчешником и опасностью?

Нет, Ратиша не был невинен. И его «ангельская» забота была сладкой отравой. Нужно держаться от него подальше. От всех. Выздоравливать и бежать. К Лукьяну.

***

Сон той ночью был кошмаром. Я снова бежала по лесу, за мной гнались неясные, скрюченные тени, их шипение сливалось со свистом ветра. И когда я уже падала от изнеможения, передо мной возник он — Лукьян. С мечом в руках, лицо искажено яростью и болью. Он бросился на моих преследователей, сражался как демон, но их было слишком много. Они навалились на него, как саранча, и поглотили... Я проснулась с криком, залитая холодным потом, на щеках — следы настоящих слёз.

Это был только сон. Только сон. Но чужой запах комнаты, тяжёлая, чужая атмосфера быстро вернули меня в реальность. Я была в ловушке.

С трудом сползла с кровати. Нога не слушалась, но жажда стала невыносимой. На тумбочке лежала аккуратная стопка платьев — дорогих, из тончайших тканей, с кружевами и вышивкой. Чужие. Женские. Откуда?

Неохотно, но движимая любопытством и необходимостью сменить запачканную кровью и грязью рубаху, я надела одно — белое, из шёлка, облегающее тело так откровенно, как никогда не осмелился бы мой скромный сарафан. Ткань ласкала кожу, подчёркивая каждый изгиб. Я покраснела, поймав своё отражение в тёмном окне — в нём смотрелась не знахарка, а какая-то лесная невеста, занесённая сюда метелью.

Если бы Лукьян увидел... Мысль снова кольнула.

Жажда пересилила смущение. Осторожно открыв дверь, я вышла в длинный, тёмный коридор. Воздух здесь был застоявшимся, пахнущим пылью и старой древесиной. Тяжёлые портьеры на окнах не пропускали ни луча дневного света, создавая вечную, искусственную ночь.

Я уже собиралась спуститься, как за спиной скрипнула половица. Я обернулась.

И застыла.

Из тени, медленно, бесшумно, вышел волк. Не лесной зверь. Чудовище. Он был огромен, с шерстью цвета ночной грозы, отливающей синевой. Глаза, светящиеся в полумраке холодным, васильковым огнём, были прикованы ко мне. Из его пасти, обнажающей длинные, желтоватые клыки, донёслось низкое, предупреждающее рычание, от которого кровь стыла в жилах.

Инстинкт кричал: бежать! Но нога подвела, а взгляд чудовища гипнотизировал, парализуя волю. Я приготовилась к прыжку, к клыкам в горле...

Но он не напал. Его массивная морда рванулась вперёд — не ко мне, а к рукаву моего платья. Мощный толчок отшвырнул меня к стене. Воздух вырвался из лёгких с хрипом, когда я ударилась спиной о резные панели и рухнула на пол.

Прежде чем я успела вдохнуть, он был уже надо мной. Огромная лапа с когтями, тёмными и острыми, как обсидиан, придавила меня к полу. Вес его был невероятен, он давил на грудь, грозя раздавить рёбра. Его рычание перешло в серию гортанных, хриплых звуков — не просто звериных, в них была странная, жуткая модуляция, почти... речь.

Я обмякла под ним, ум отказывался понимать. И тогда, из последних сил, собрав весь воздух в лёгких, я издала крик. Не крик страха, а крик ярости, отчаяния и дикой воли к жизни, которая эхом покатилась по тёмным коридорам поместья.

Зверь отпрянул, прижав уши. Моя ярость, видимо, удивила его больше, чем испуг. Вместо новой атаки он склонил свою тяжёлую голову и начал обнюхивать меня — шею, грудь, плечи. Его дыхание было горячим и пахло железом и дичью.

— Нет, Казимир! Оставь её! Она наша гостья! — в конце коридора, запыхавшийся, появился Агний. Его лицо было бледным, а в глазах читалась настоящая паника.

Волчья метка

Волк, будто нехотя, с досадой убрал свою тяжелую лапу с моей груди, позволив вдохнуть полной грудью. Воздух, пахнущий пылью и звериной шерстью, показался драгоценным.

Я не сводила глаз с огромного существа, пока оно не растворилось в тени, скрывшись за поворотом лестницы, что вела в ещё более тёмные этажи.

Я пыталась отдышаться, осмыслить произошедшее. Грудь саднило от удара и страха.

И вдруг на том же самом месте, из того же самого сумрака, появился человек. Он стремительно сходил по лестнице, и движения его были удивительно лёгкими, бесшумными — слишком лёгкими для человека.

Глаза мои расширились от изумления, когда я разглядела его.

На нём были лишь просторные штаны из грубого льна, низко сидевшие на бёдрах, и распахнутый халат, небрежно накинутый на плечи. Тонкая ткань халата развевалась за ним, обнажая торс — не просто обнажённый, а будто высеченный из мрамора: с чёткими мышцами пресса, глубокой линией, уходящей под пояс штанов, с сильными руками, покрытыми тёмными, едва заметными волосками. В полумраке его кожа казалась бледной, почти фарфоровой, и на ней выделялись тёмные соски и старый, едва заметный шрам, пересекавший ребро.

Я смущённо отвела взгляд, чувствуя, как жар поднимается к щекам. Стыдно было пялиться, но отвести глаза было сложно — в этой наготе была дикая, первозданная красота, пугающая и притягательная одновременно.

— Какого чёрта, Агний?! Почему человек бродит по нашему дому?! — прошипел незнакомец. Голос его был хриплым, сдавленным, будто говорить ему было больно. Одна рука его непроизвольно тянулась к горлу, к белому платку, туго намотанному вокруг шеи.

Я с трудом оторвала взгляд от его тела и встретилась с его глазами. Они были тёмно-синими, почти чёрными, как ночное небо перед грозой, и в них бушевал холодный, сдержанный гнев, направленный на Агния. Тот стоял неподалёку, невозмутимый, как скала.

— Её зовут Шура. И она останется, пока не поправится, — спокойно ответил блондин, виновато и мягко улыбнувшись мне.

Казимир — так, кажется, его назвали — сжал челюсти так, что на скулах выступили бугры. Его густые, чёрные, как смоль, волосы падали тяжёлыми прядями на лоб, напоминая роскошную гриву. Они были такими же тёмными, как шерсть того волка.

Где-то в глубине дома резко хлопнула дверь. Через мгновение к нам подбежал Кирилл. Он был перепачкан в красках — синей, охристой, багровой. Пятна покрывали его руки и щёки, придавая ему вид не то безумного иконописца, не то участника какого-то дикого ритуала.

Беспокойство исказило его обычно спокойное лицо.

— Госпожа! Клянусь Родом, скажи, что с тобой всё в порядке! — в голосе его звучала неподдельная паника. Его руки, испачканные краской, вцепились в мои плечи с такой силой, что я вздрогнула.

Я с трудом подняла на него взгляд, ум отказывался складывать разрозненные куски в целое.

— Я... в порядке... — прошептала я.

Раздражение Казимира ощущалось физически, как запах озона перед бурей. Он издал низкое, гортанное ворчание.

— Я не буду спрашивать, что за дурь вам в голову стукнула, чтобы пустить её сюда. Но знайте: если бы не запах метки Мораны, что от неё несёт, я бы уже перегрыз ей глотку, — прорычал он, и в его словах звенел холодный, смертельный яд. Глаза сузились до щелочек.

— Что? На ней... метка? — Кирилл ослабил хватку, его серые глаза округлились от непонимания.

Казимир едко усмехнулся, закатив глаза с таким презрением, будто говорил с дураком.

— Вы что, все обоняние потеряли? У неё вся грудь в шрамах от его когтей!

Я в изумлении уставилась на него. Никаких шрамов на груди у меня не было! Только укус на лодыжке да ожоги на руках.

Агний нахмурился, и на его лице мелькнуло внезапное понимание, сменившееся тяжёлой задумчивостью.

— Я так и предполагал... Значит, это он подбросил её к нашему порогу, — пробормотал он, больше самому себе.

— А разве это не значит, — прошипел Казимир, оскалив белые, идеальные зубы, — что если кто-то теперь тронет его метку, то Моран получит полное право разорвать этого кого-то, когда вернётся? Я был в шаге от этого! Меня никто не предупредил!

Кирилл тяжело выдохнул и прислонился к стене, будто силы оставили его.

— Когда он вернётся, мы сможем попросить его снять метку, да? Будет справедливо, если он... поделится своей находкой с братьями, — добавил он с каким-то странным, задумчивым выражением. — Мы же ведь одна семья…

Напряжение в коридоре сгустилось, стало удушающим, как смрад из болотной трясины. Пока они говорили о мне, как о вещи, я бесшумно, насколько позволяла больная нога, отступила в тень, нащупывая спиной холодные резные панели стены. Мне нужно было бежать. Каждое их слово, каждый взгляд подтверждали: здесь мне не место. Здесь — логово.

Я отступила в темноту бокового коридора и, спотыкаясь, почти падая от боли, поползла прочь. Боль в ноге стала далёким, тупым гулом на фоне всепоглощающего страха. Инстинкт самосохранения кричал громче любого недуга.

Наконец, я вырвалась на холод — из какого-то бокового выхода прямо в заснеженный сад. Передо мной расстилался белый, нетронутый ковёр, ведущий к чёрным, кованым, как паутина, воротам. А за ними — чаща. Свобода.

Я почти побежала, хромая и застревая в снегу, протянув руку к холодному металлу ворот. Ещё немного...

Удар пришёл сбоку, стремительный и сокрушительный. Мир перевернулся, взрыв белой боли в плече, и я рухнула в глубокий, холодный сугроб. Воздух вырвало из лёгких.

Прежде чем я успела вдохнуть, на меня обрушилась тяжесть. Нечеловеческая, тёплая, покрытая густой шерстью. Морда бурого волка, с серо-голубыми, почти прозрачными глазами, оказалась в сантиметре от моего лица. Его горячее дыхание, пахнущее мясом и диким мёдом, опалило мои губы — точь-в-точь как вчерашний ночной шёпот...

— ...Ратиша? — вырвалось у меня шёпотом, больше интуитивно, чем осознанно.

Страх ледяной иглой пронзил всё тело.

К моему изумлению, хмурое, звериное выражение морды дрогнуло и превратилось в то, что можно было назвать только ухмылкой. И тогда, на моих глазах, произошло немыслимое. Плотная шерсть будто растворилась в воздухе, могучие лапы исказились, сжались. Существо словно стянуло с себя волчью шкуру, и под ней оказался хрупкий, обнажённый юноша, который теперь всей своей весой придавил меня к снегу.

— Ну, Шу-ра! Я же говорил — зови меня Ра-ти! — он хмыкнул, уткнувшись холодным носом в мою шею и жадно, по-звериному, вдыхая мой запах.

Шок от превращения, от его наготы, от всей этой кошмарной нереальности сковал меня. Щёки пылали, тело затекало под его весом. Я видела слишком много — гладкую кожу, тонкую талию, все детали его юного, но уже мужского тела, которое прежде никогда не видела так близко. Стыд и ужас сплелись в тугой узел в горле.

Послышались быстрые шаги и голоса. Рати вздрогнул, когда Кирилл грубо оттащил его за ногу и накинул на него плед.

— Я поймал её как раз вовремя! И вот как ты меня благодаришь?! — завопил Рати, огрызаясь. — Она могла сбежать, и вся нежить в округе учуяла бы метку! Отпусти, болван!

Агний, подойдя, спросил с ледяным спокойствием:

— Так ты знал о метке с самого начала, Ратиша?

Мальчик фыркнул, раздражённо дёргаясь.

— Естественно! Я-то нюх не растерял! В отличие от некоторых! — он бросил ядовитый взгляд на Кирилла.

Я не выдержала. Страх пересилил осторожность.

— Что, чёрт возьми, здесь происходит?! Объясните!

Агний приблизился. На его лице была странная смесь извинения и решимости.

— Я приношу глубочайшие извинения за всё это, Шура. Мы не хотели тебя пугать. Никто из нас не желал, чтобы ты узнала нашу истинную природу. Мы лишь хотели, чтобы ты поправилась и ушла. Но теперь...

Холод, куда более пронзительный, чем зимний ветер, пробрал меня до костей.

— ...Теперь вы убьёте меня? Да? — голос мой дрожал, но я смотрела ему прямо в его разноцветные глаза.

Агний оторопело моргнул, затем искоса взглянул на братьев.

— Нет. Конечно, нет. Почему ты так думаешь?

Горечь, острая и солёная, подступила к горлу.

— Теперь я знаю ваш секрет. Вы все... волколаки. Оборотни. Да?

Ратиша неожиданно рассмеялся — звонко, почти по-детски, за что тут же получил смачный подзатыльник от Кирилла. Тот сохранял каменное лицо.

— Это не совсем секрет. Скорее... очевидный факт для тех, кто видит, — пояснил Кирилл с отстранённой, почти учтивой полуулыбкой.

Агний после небольшой паузы кивнул.

— Мы живём здесь, в родовом поместье, чтобы сохранить изоляцию от людского мира. Не все люди... благосклонны, узнав, что мы такое.

Он снял с себя свой белый, меховой плащ и накинул мне на плечи. Тяжёлая, тёплая ткань пахла им — мятой, дымом и чем-то диким. Мех ворота мягко коснулся кожи.

— Нас шестеро братьев. Мы живём в этих стенах бок о бок уже много зим. Можно сказать, одна семья.

Ратиша снова фыркнул, прикрыв рот кулаком. Кирилл вздохнул, уже не в силах даже шлёпнуть его.

— Мы следуем своему порядку, — продолжил Агний. — По очереди покидаем поместье, чтобы... развеяться. И возвращаемся ровно через неделю.

Я нахмурилась, пытаясь осмыслить.

— Зачем вы мне всё это рассказываете?

Кирилл подался вперёд, его взгляд ушёл за ворота, в снежную чащу.

— Потому что один из нас поставил на тебя свою волчью метку. Это клеймо. Его может снять только тот, кто его поставил. Оно... защищает тебя от зверей. Но не от нежити. Упыри, вурдалаки — они почуют её за версту, как сигнальный костёр в ночи. И ничто не остановит их, если ты переступишь границу нашей территории, — он говорил тихо, покусывая губу, и в его глазах читалось неподдельное беспокойство.

— Скажите... когда этот волк... когда он сможет снять её с меня? — прошептала я, кутаясь в плащ, который теперь казался и защитой, и саваном.

Выражение лица Агния стало печальным, почти жалостливым.

— Сейчас его черёд быть на воле. Боюсь, тебе придётся подождать. Он вернётся через неделю.

Солнце на лето, зима на мороз

Рати восторженно смеется, и его смех, звонкий и немного диковатый, эхом разносится под сводами старой лестницы. Скрип половиц под ногами звучит как нестройная музыка. Я невольно улыбаюсь в ответ, чувствуя, как его миниатюрные, но удивительно цепкие пальцы сжимают мою руку, почти волоча меня наверх. Его ладонь горячая и чуть влажная.

— Ах, Сирин моя прекрасная! Сейчас мы нарядим тебя для завтрака, как царевну ледяного терема! Пусть все смотрят и облизываются! — Он внезапно хмурится, и на его лице появляется гримаска почти звериной ревности. — Хотя... Нет. Не хочу, чтобы они смотрели. Только я.

Он оборачивается, и его лицо снова озаряется невинной, солнечной улыбкой. Густые каштановые пряди, цвета осенней листвы после дождя, полностью падают на глаза. Я не понимаю, как он вообще что-то видит.

Рати торопливо стучит костяшками пальцев в массивную дубовую дверь. Мы забрались высоко — кажется, на самый верх, под самую крышу, где воздух пахнет старой древесиной, сухими травами и пылью.

— Кази! Кази, родной, это я, твой лучший братик! Ты же говорил, что можешь одолжить пару платьев для нашей гостьи! — пропевает он, прильнув ухом к холодному дереву.

Дверь распахивается так резко, что ветер хлопает по лицу. Из темноты комнаты на ковер с глухим стуком вылетает небольшой, но увесистый сундук, окованный потемневшим серебром. Дверь тут же захлопывается, будто её и не открывали.

— Спасибо, Кази! Ты просто душка, как всегда! — Рати возбуждённо хлопает в ладоши, любуясь сундуком, как ребёнок новой игрушкой.

Я хотела помочь ему нести его, но он лишь махнул рукой. С лёгким, почти шутливым рычанием он взвалил сундук на плечо, как пустую корзину. Совсем забыла — даже в таком виде сила волколака несопоставима с человеческой. Его тонкие мускулы скрывают мощь лесного хищника.

— Откуда у Казимира столько... женских платьев? — осторожно спрашиваю я, пока мы спускаемся. В моей комнате я открываю сундук. Внутри, переложенные пожелтевшей пахучей полынью и лавандой, лежат наряды. Они не просто роскошны. Они неестественно прекрасны. Шёлк, который струится, как жидкий лунный свет, кружева тоньше паутины, парча с вытканными золотом узорами-оберегами, которые я смутно узнаю — знаки Лады, Макоши.

— Хм... Не уверен, что мне можно об этом говорить, — Рати кусает губу, его взгляд внезапно становится скользким, уходящим в сторону. — Обещаешь, что это останется между нами? Между волком и Сирин?

Я киваю, чувствуя холодок предчувствия.

Рати опускается рядом со мной на колени, его движения плавны и бесшумны. Он берёт одно платье — белое, как первый снег, с алыми, будто капли крови, вышитыми маками на рукавах.

— Когда-то они принадлежали его невесте. Очень давно. Она... расторгла обручение. И сбежала, — он произносит это шёпотом, но в его голосе нет сочувствия, лишь плохо скрываемое любопытство к чужой боли.

— И все её вещи остались здесь?

— Разумеется. Зачем ей дары, если она отвергла дарителя? — он усмехается, и в этой усмешке вдруг проскальзывает что-то взрослое, циничное. — Но, умоляю, не заводи при нём об этом. Рана... не зажила.

С выбранным платьем в руках я подхожу к кровати. Начинаю возиться с завязками своего помятого платья, и вдруг осознаю — за спиной тишина стала пристальной. Рати не ушёл. Он сидит на полу, поджав ноги, и смотрит. Не просто смотрит — изучает, как зверь изучает повадки дичи.

— Рати... Ты не мог бы отвернуться, пока я переодеваюсь? — голос мой звучит робко, даже в собственных ушах.

— Ох, прелестная! Хотел бы я не смотреть, но глаза мои сегодня такие непослушные! — он притворно хнычет, поднося руки к лицу, но сквозь щели пальцев виден пристальный блеск его глаз. — Боюсь, если я отвернусь, шея моя всё равно вывернется! Я знаю свою природу... Тело иногда ведёт себя не по уму, вопреки рассудку! — он вскакивает, и на его лице играет наигранная, театральная досада. — Кажется, есть лишь один выход!

Он проворно, как куница, взбирается в громадный дубовый шкаф-горку и захлопывает дверцу изнутри.

— Рати, что ты делаешь? — я не могу сдержать нервный смешок.

— Мы играем в игру! Ты подопри дверь стулом, а я постараюсь её не сломать, пока ты переодеваешься! — его голос, приглушённый деревом, звучит довольным.

Я в изумлении поднимаю брови, но, поколебавшись, пододвигаю тяжёлый стул к шкафу. Это мой первый опыт общения с волколаками. Баба Озара говорила о них редко и всегда с осторожностью: «Не зло, дитя, но и не люди. У них свои законы, и кровь в них горяча, и нрав переменчив, как погода в межсезонье».

Заканчивая завязывать последнюю тесёмку, я глажу ладонью ткань. Платье лавандового оттенка, цвета сумерек над полем. Оно странным образом меняет меня — кожа кажется фарфоровой, движения — замедленными, как в тягучем сне. Я чувствую себя не куклой, а тем, кого посадили в златокованную клетку.

Дверь в спальню с грохотом распахивается.

— Человеческое отродье! Как ты тут пожива...

Юргис замирает на пороге. Его взгляд — зелёный, острый, как осколок бутылочного стекла, — скользит по мне, и в нём вспыхивает что-то между изумлением и голодом. Он застыл, и я вижу, как его ноздри чуть вздрагивают, улавливая запах.

Я инстинктивно отворачиваюсь, прижимая край декольте, которое вдруг кажется вызывающе глубоким.

— Не врывайся без стука! Я могла быть не одета! — вырывается у меня, голос звучит выше, хрупко.

— Чего ты там пищишь? — он медленно входит, заставляя меня отступать к окну. Каждый его шаг отмерен, полон хищной грации. — Совсем не слышно, когда на тебе столько ткани... — Его усмешка обнажает чуть слишком острые клыки. — Сними это. Тогда, может, и расслышу. А может, и нет...

Он протягивает руку, и его пальцы, украшенные грубыми перстнями с тёмными камнями, касаются моей распущенной пряди у виска. Прикосновение обжигающее.

И тут из шкафа раздаётся оглушительный грохот, будто внутри бьётся огромная птица.

— Не тронь её, рыжая образина!!!

Дверца взрывается изнутри. Юргис, не меняя выражения, ловко хватает вываливающегося Рати за шиворот и вытаскивает, как котёнка.

— О, так это ты, щенок! Стоило догадаться, что пока все держатся, ты уже тут, виляя своим хитрожопым хвостиком! — он шипит, и его свободная рука заносится для шлепка.

— Нет, Юргис! Он же ребёнок! — кричу я, забыв о страхе.

Юргис замирает. Его взгляд, тяжёлый и насмешливый, переходит с Рати на меня.

— Как говаривает наш Агний, «слово гостя — закон», — бормочет он с преувеличенной почтительностью и швыряет Рати на пол.

Тот моментально прилипает ко мне, утыкаясь лицом в мои колени, дрожа мелкой, театральной дрожью.

Юргис фыркает, разворачиваясь к выходу.

— Ох, вы только взгляните на эту парочку! Умилительно! — он оборачивается на пороге, и его лицо искажает гримаса холодного презрения. — Только знай, дорогуша, Ратиша здесь не самый младший. Самый младший — Кирилл. — Он бросает эту фразу, как отравленную кость, и скрывается, хлопнув дверью.

Я тихо ахаю, и мои руки сами разжимаются, отпуская плечи Рати.

Он поднимает на меня глаза. Они тёмно-синие, как глубокое озеро в безлунную ночь, и в них нет ни капли детской обиды, только спокойное, почти блаженное удовольствие.

— Ты не спрашивала о моих годах, Сирин. Значит, я не лгал, — он трется щекой о шелк моего платья. — Ах, ты пахнешь сном... Ущипни меня, если это морок.

Я щиплю его за плечо — сильно, по-настоящему.

— Ай-яй-яй! Ты всё ещё злишься? Прости! — восклицает он, морща носик, но в его глазах пляшут веселые огоньки. — Но даже гнев твой прекрасен... Щипли сколько хочешь. Я приму это как благословение.

***

Столовая поместья погружена в театр теней. Огромный дубовый стол, отполированный поколениями до тёмного зеркального блеска, отражает дрожащие языки свечей в массивных серебряных канделябрах. На стенах висят гобелены, потускневшие от времени, — на одном угадывается тризна с ритуальными плясками, на другом — охота на тура. Воздух густой от запахов: воска, старого дерева, дичи из похлёбки и чего-то ещё — тёплого, звериного, что исходит от самих братьев.