Багряная метка

Томор промолчал. Он разглядывал меня, как товар на ярмарке. Бесит прямо. Сам весь в шелках да мехах, а у меня тулуп старый, матушкин еще, и валенки стоптанные.

— До верхней полки мне не достать, — сказал он и кивнул на старые стеллажи. Там, наверху, в пыли лежали кое-какие грамоты.

Я нехотя подошла к стене. Швырнула тряпку на стойку. Наша подставка в три ступени доходила мне до пояса. Я залезла наверх, вытянулась вся, встала на цыпочки, но лишь мазнула ногтями по старой коже переплета. Только пыль на рукав собрала.

— Высоко, — пропыхтела я.

— Высоко, — повторил он прямо над моим ухом.

Томор очутился сзади без звука, как тень. Огромная белая ладонь легла на полку над моей головой, перекрывая ход. Другой рукой он легко подцепил свиток.

Я застряла. Впереди деревянные полки, сзади — его грудь. От его кафтана не шло человеческого тепла, несло только подмороженной хвоей, как из глубокого колодца. Кожа на шее сразу покрылась пупырышками. Хотелось локтем его ударить, чтобы проучить, но страх перед богатым господином держал крепко. Одно его слово старосте — и меня из лавки вышвырнут, Данко и слушать не станет. Опять без копейки останусь. Нельзя. Потерплю.

— На, держи, — он опустил руку и сунул мне потемневший пергамент.

Я взяла свиток, стараясь не задеть его пальцы. Но Томор не отходил, прижимал меня к полкам.

— А теперь говори, что стряслось.

Силы кончились. Надоело всё тащить одной. Мать больная, Виданка мелкая, Идан черт знает где пропадает, а тут еще отец явился. Кому мне еще рассказать? Старосте? Так тот первый отцу и подыграет, ему выгодно, чтобы избу поскорее продали городским купцам, они ему откат дадут. А этот чужак хотя бы уедет скоро, пускай слушает, мне терять нечего.

— Мой отец вернулся, — выплюнула я в сердцах. — Бросил нас семь зим назад, а теперь притащился. Избу нашу продать хочет. Мать едва дышит на печи, сестра моя еще малая, а этот ирод… Оберет нас и опять сбежит к своей бабе новой.

Томор слушал молча. Смотрел прямо на мои мокрые щеки. Хоть бы отвернулся, бесчувственный чурбан.

— И денег у нас нет, — добавила я тихо и опустила голову. — Ни полушки, чтобы отдать ему. Если бы были деньги, я бы швырнула ему в морду, пускай катился бы обратно. Да где их взять. Данко платит гроши, на них только лепешек купить да матушке взвар лекарственный.

Томор отступил на шаг, и я наконец смогла нормально вдохнуть. Поправила платок на голове. Он сунул руку в глубокий карман, и в полумраке лавки что-то звякнуло. Не так, как медь звякает, а глубже, мягче.

— Сколько хочет твой отец за дом?

Я уставилась на его ладонь.

— Чего?

— Сколько надо, чтобы заткнуть ему рот? Чтобы сестра твоя обутая ходила, а матери купить трав от хвори?

На его ладони лежали три крупные золотые монеты. Тяжелые, красивые, с выбитым лицом нашего старого князя. Златники. Настоящее золото! У нас во Мглани такого никто в глаза не видел. Купцы везли только серебро да медь, а золото староста держал под замком в подвале и никому не показывал. За одну такую монету можно выкупить стадо коров вместе с пастухом.

У меня в голове всё поплыло. Это же сколько всего можно сделать… Отцу отдать, пускай отказную бумагу у писца подпишет на дом и катится на все четыре стороны. Еще и лекаря из самого города привезти матушке, крышу починить, мужиков нанять, чтобы дров на две зимы вперед накололи. Неужто этот барин просто так дает? Не бывает такого. За золото люди родных братьев убивают, а этот гордец мне его протягивает. Тут точно подвох какой-то. Богачи за просто так даже корки хлеба не дадут.

— Златники, — Томор заметил, как я вытаращила глаза, и опять ухмыльнулся. — Три штуки. За всю жизнь в этой лавке столько не заработаешь. Тебе хватит на всё. И на долг, и на знахаря, и сестре на приданое останется.

Я попятилась, пока снова не уперлась спиной в стеллаж. Кто он такой? Откуда у него эти деньги?

— Что возьмешь за них? — спросила я, прижимая мешок со свитком к груди. — Чего тебе надо? Цену говори. В кабалу к тебе пойти? На господский двор ехать стряпать да обстирывать твоих слуг? Или в ложницу к тебе идти? Говори прямо, не крути.

Томор улыбнулся. У меня по спине пробежал холод. Не к добру это все. Умеют же богатеи улыбаться так, что помереть со страху хочется, будто они тебя насквозь видят.

— Хочу всего один вечер, милая, — сказал он тихо. — Весной. Когда лед на реке пойдет и земля оттает. Походим у берега, поговорим с тобой. Лишнего не спрошу, не трону тебя. Слово даю.

— Вечер? — язык едва ворочался. — За три златника — просто походить? Врешь ты всё. Зачем тебе со мной ходить? Я обычная девка, деревенская. От меня луком несет да мылом дешевым, руки в мозолях от работы. Чего тебе от меня надобно? Какая тебе радость со мной разговаривать и помогать?

— Это мое желание, — он сжал монеты в кулаке, они тихо звякнули. — Я деньги не считаю. Ты мне нравишься. Хочу, чтобы ты побыла со мной до одного заката однажды. Выбирай: или твоя гордость, или дом родной в достатке.

Я посмотрела на его кулак. А ведь выбор простой. Гордость моя ничего не стоит, ее на хлеб не намажешь и в печь вместо дров не засунешь, чтобы родных согреть. Подумаешь, гордая выискалась. А избу отнимут — Виданка замерзнет в первую же ночь под открытым небом, у нее сапоги совсем худые. А Идан... Идан бы понял. Он сам ради шкур волчьих в такие дебри лазил, откуда живым едва возвращался. Ради нас лазил, руки обмораживал. А тут всего один вечер. Похожу у реки, поговорю с этим странным барином, да и вернусь. Такие господа чудят по-своему, скучно ему в своих горах, вот и развлекается, покупает себе живую куклу для разговоров. Главное, чтоб не обманул.

— Ты обманешь, — буркнула я и вытерла нос рукавом. — Знаю я вас, городских. Наобещаете с три короба, а потом ищи ветра в поле. Попользуешься и выбросишь в сугроб.

— Не обману, — он покачал головой. — Я не обманываю людей. Это ниже моего достоинства. Но любой договор, милая моя, нужно скрепить. Чтобы ни у тебя, ни у меня не возникло желания передумать.

— И как же мы его скрепим? — я нахмурилась и спрятала ладони под фартук. — У писца бумагу заверять я не пойду, у меня денег на пошлину нет. Да и староста увидит — расспросы начнутся.

Томор сделал шаг вперёд. Сразу стало так холодно, будто дверь в сени настежь распахнули. Глаза у него потемнели, зрачки стали огромными, совсем закрыли карий цвет.

— Кровь, — тихо сказал он и наклонился к моему лицу. — Всего одна капля с твоего запястья. Нам обоим этого хватит.

Я опешила. Вот тебе и барин, вот тебе и чистый господин! Колдун, что ли? Точно колдун, они все на крови клятвы дают, бабка моя рассказывала.

Ноги сами двинулись назад, я уперлась спиной в прилавок.

— Нет! — я замотала головой и спрятала руки за спину. — Крови ты моей не получишь. Даже не думай. Знаю я ваши штучки ведовские. Приворожишь еще или хворь какую напустишь, чтоб я сама к тебе в палаты прибежала. Ищи дуру в другой веси!

Томор почему-то не разозлился. Он остановился совсем близко, разглядывая мое лицо.

— Какая же упрямая, — хмыкнул он. — Что ж, тогда другой вариант. Раз уж ты так дрожишь за свою кровь.

Слово вымолвить не успела — он ухватил меня за затылок, смял косу, а второй рукой прижал к себе. Томор поцеловал меня без спросу, нагло, навалился всем телом.

В глазах потемнело. Зубы стукнули о его зубы, в рот пошел холод. Я задергалась, попыталась выставить локти, но он вдруг перестал давить. Губы его стали на удивление мягкими, зыбкими, они будто тянули из меня силы. В коленях сразу появилась дурная немочь, ноги перестали держать.

Я уперлась кулаками в его кафтан и что было духу оттолкнула его от себя.

Дышала я со свистом. С маху вытерла рот рукавом рубахи, злость так и кипела внутри.

— Да как у тебя руки не отсохли! — крикнула я. — Скотина! У меня суженый есть!

Томор отступил на шаг. Губы у него заалели, а по бледным щекам разлился едва заметный румянец, будто он наконец согрелся. Он качнул головой, и в глазах загорелся хитрый, нехороший огонек.

— Суженый, говоришь? И в каких же лесах он бродит? — спросил он тихо, будто и не заметил, что я ору на него.

И опять пошел на меня, шаг за шагом, пока я снова не уперлась спиной в полки. Он навис надо мной, наклонился к самому уху.

— Если бы я твой суженый был, — прошептал он, и от этого томного шепота меня затрясло, — мы бы с тобой из постели сутками не вылезали. Я бы шагу тебе ступить без своего пригляда не дал. За подолом бы твоим ходил, у каждого забора караулил, чтоб ни один мужик из деревни в твою сторону дышать не смел. А твой, видать, знатно где-то в сугробах застрял. Нужен ли такой? Подумай, милая.

Я застыла, слов не находя на такую наглость.

Томор опять ухмыльнулся, схватил мою руку, силой раскрыл пальцы и вложил в ладонь те самые три золотых кругляка. Я намертво сжала кулак, боясь, что монеты пропадут.

— Приду, когда лед на реке треснет, — напомнил он тихо. — До той поры — жди.

Он повернулся и без звука пошел к выходу. Я смотрела ему в спину. Золото грешно давило на ладонь. Но это было спасение от голода. Грешно ли это?

Дверь захлопнулась. Набежавший сквозняк едва не погасил свечу. Я накинула тулуп, схватила холщовый мешок со свитком и выскочила на мороз. Надо было бежать в лавку к Чураку, забить лари мукой да крупой, пока отец до дома не добрался и всё не перевернул.

В лавке у Чурака народу было полно. Бабы ругались у весов, мужики угрюмо жались к бочкам с сельдью, под ногами крутилась детвора. Я протиснулась к прилавку и швырнула Чураку серебряную гривну. Золото показывать в такой толпе было нельзя, но у меня в заначке оставалось немного старого серебра и меди.

— Чурак! — крикнула я, чтобы перебить гомон. — Муки давай, крупы ячневой, конопляного масла да меду горшок. И мяса отруби. Пожирнее бери, с костью!

Толстый Чурак удивленно поднял бровь, но расспрашивать, откуда у нас серебро, не стал. Знал, сколько мы голодали, оттого и в душу не лез.

Пока он шуршал кулями да сыпал зерно, я слушала, о чем мужики болтают. В лавке гудело, как в улье.

— …слыхали, в Заозерье девка под лед ушла. Мужик ее побил, она ночью и побрела к реке…

— …а коваль-то наш новый прируб рубит. Говорят, старостину дочку высматривает, за ней три коровы дают…

— …Масленица в этот год плохая вышла. Раньше хоть костры жгли всей деревней, а теперь каждый в своей щели сидит, за частокол не ходит. Боязно…

Я не слушала этот треп. Мысли крутились вокруг своего. О доме, который отец теперь не продаст. О матери, которой я куплю у знахаря хороших кореньев. О сестрице Виданке — хоть поест досыта. И о Томоре… О его диких словах и пагубных губах, которые до сих пор будто жгли кожу.

Я забрала тяжелые узлы, расплатилась медью и толкнула плечом обмерзшую дверь. На улице совсем стемнело, снег валил вовсю. Кое-как отыскала свои сани у коновязи, увязала кули веревкой и взялась за гужи.

Тут дверь лавки с грохотом отлетела к стене. На крыльцо выскочила баба — платок слетел, волосы растрепаны, лицо красное. Замахала руками, завыла на всю площадь, все прохожие мимо остановились.

— Беда! Погибель пришла! Охотников наших… ватагу Радимову… всю до единого человека… Зверь лесной в чаще положил! Радима первого в клочья порвал! Завтра возы с телами встречать будем, копайте могилы! Горе какое!

Улица вмиг зашлась бабьим криком. Кто-то упал на колени в снег, мужики толпой побежали к старостиному двору. У меня ноги подкосились. Радим. Я знала это имя. Идан ушел в лес именно в его артели. В той самой…

— Идан… — шевельнулись мои губы.

Я бросила сани и побежала по сугробам к кричавшей бабе, схватила её за рукав.

— Идан где? Где Идан? Живой он? Что знаешь?! Говори!

Баба уставилась на меня безумными от страха глазами и качнула головой.

— Прости, Мирка. Идана твоего тоже... Всех. Там живого места не осталось. Лютый зверь никого не пожалел.

Пальцы мои сами разжались. Ноги стали чужими, и я медленно осела прямо в снег у стены лавки. Сползла спиной по бревнам, уткнулась подбородком в колени и уставилась в одну точку.

Снег шел и шел, засыпая деревню. Люди бегали мимо, выли бабы на разные голоса, а я сидела на бревнах у стены и глядела, как хлопья ложатся на мои валенки.

Идан мертв… Тот, кто три недели назад зажимал меня на сеновале и горячо дышал в ухо, что с ума сойдет без моих глаз в разлуке. Кто обещал вернуться к весне и старосте в ноги упасть, чтоб сосватали нас.

Нет его больше.

Слова Томора про то, что мой суженый в сугробах застрял, теперь казались страшной издевкой. Знал ли он, господин этот белобрысый? Видел ли из своего замка, что в лесу стряслось?

Одна я осталась. С золотом, которое теперь лежало в кармане тулупа, как печной уголь. На черта мне эти монеты, если Идана не будет рядом.

Горе мое горе

Я закрыла глаза. Не знаю, сколько так просидела в сугробе, пока чья-то рука не легла на плечо. Я подняла голову и увидела Злату. Она смотрела на меня сверху, по обветренным щекам тоже текли слезы.

— Мирка, — тихо позвала она и шмыгнула носом. — Вставай. Пошли домой. Помогу сани дотащить.

Я поднялась. Ноги не слушались, будто мне за один этот час сто лет прибавилось. Ухватилась за веревку розвальней. Снег поскрипывал под валенками, и в каждом звуке мне чудился голос Идана. Будто он живой, смеется и зовет меня из чащи.

Домой я не пошла. Свернула у переулка, бросив Злату с санями. Не могла я сейчас идти в избу, слушать отца, смотреть на мать. Душно мне было, дышать нечем. Ноги сами понесли меня на край поселения, к косому забору, который все обходили стороной. Там жила бабка Ждана. Ведунья. В деревне её шугались, говорили, она с лешаками знается, но мне плевать было сейчас. Не верила я, что Идана больше нет. Хотела сама услышать. Надеялась, что та баба приврала на площади.

Я толкнула низкую дверь, ввалилась в темную избу. Пахло сухими травами на каждом углу. Ждана сидела у печи, перебирала сушеные ягоды в миске. Глаза у неё были мутные от старости, но смотрела она прямо на меня.

— Пришла всё-таки, — прохрипела старуха и высыпала ягоды обратно в мешок. — Слышала я, как на торгу бабы выли. Про суженого твоего знаю.

— Посмотри, — я шагнула к ней и схватила за сморщенную руку. — Не верю я им. Посмотри по своим знакам. Где он? Живой ли?

Ждана выдернула руку и хмуро уставилась на меня.

— Посмотреть-то я посмотрю. Только даром ничего не бывает. Сама знаешь. Взамен взять у тебя кое-что придется.

— Бери что хочешь! — крикнула я и полезла в карман, вспомнив про златники Томора. — На всё готова, только скажи, где он!

Старуха поднялась с лавки и замахнулась на меня пустой миской.

— Молчи, девка дурная! — прикрикнула она. — Никогда не говори, что на всё готова! Услышат тебя сейчас в лесу, худо будет! Нельзя такими словами бросаться. За языком следи.

Она походила по темной избе, поправила занавеску на окне и повернулась ко мне.

— Золота твоего мне не надо, — Ждана прищурилась. — Другой уговор будет между нами. Вижу я, придет день однажды, и у тебя сила будет кровь мою спасти. Жизнь мою забрать с собой, когда отсюда бежать придется. Поклянись, что спасешь и с собой возьмешь.

О чем это она? Что за загадки?...

— Поклянусь, — ответила я, уже не думая о смысле. Мне все равно было, о чем она толкует, лишь бы про Идана узнать. — Спасу, заберу, только скажи, что хочу я услышать.

Ждана кивнула, достала из-под лавки глиняное блюдо, плеснула туда воды из кувшина и бросила щепотку какой-то серой золы. Вода помутнела. Старушка наклонилась над блюдом, зашептала что-то губами, долго смотрела в темную воду.

— Мертв твой истинный суженый, Мирка, — тихо сказала она, не поднимая головы. — Говорят мне, что давно его среди живых уже нет.

— Врешь! — я попятилась к двери. — Не может быть!

— Погоди, не вопи, — Ждана нахмурилась, вглядываясь в блюдо. — Там другое что-то... Не ушел он до конца. Кровь его…

Я её уже не слушала. Избушка косая была, оконце как раз на околицу выходило. И там, за стеклом, сквозь вьюгу шла долговязая фигура в охотничьем кафтане. Шапка набок, плечи широкие. Идан! Точно он, походка его!

Я рванула дверь, выскочила на крыльцо.

— Идан! — закричала я, но ветер сразу забил рот снегом.

Фигура мелькнула за плетнем и ушла в сторону леса. Я припустила за ней, проваливаясь в сугробы по колено. Юбка мешала, тулуп тянул вниз, но я бежала. Пересекла черту деревни, проскочила мимо крайних колышков частокола и вылетела в поле, а за ним сразу стеной встал бор.

— Идан, стой! — звала я, утирая слезы, которые тут же замерзали на щеках.

Фигура зашла под деревья. Я бросилась следом, ветки били по лицу, снег сыпался за шиворот. Пробежала шагов сто и остановилась. Кругом только старые ели да сугробы.

Никого. Ни шагов, ни кафтана серого. Только ветер гудит в вершинах елей.

Заблудилась. Я опустилась на поваленный ствол, закрыла лицо руками и завыла в голос. Не может он быть мертвым. Вспомнилось, как летом на речке он мне землянику в ладонь сыпал, как смеялся, когда я из лодки чуть не выпала. Как грел мои пальцы зимой своими большими руками.