Багряная метка

Митро скривил губы, обнажив удлинившиеся клыки.

— Брешешь.

— Отчего же? — Томор ядовито улыбнулся. — Уродство порой бодрит не хуже смазливости. В нём есть… изъян. Гнильца, в которой хочется поковыряться.

Митро выдавил из себя утробный звук и попёр к ступеням в ледник. Томор дождался, пока скроется его спина, и перестал улыбаться. Брат ушёл сомневающимся, но драку без повода не затеет. По крайней мере, пока.

Под потолком погреба висела туша оленя в мешковине. Митро дошёл до неё в темноте, забил пальцы прямо под ребра зверя и рванул на себя, выламывая кусок волокнистой мякоти вместе с ледяной коркой. Набил рот, сдавил зубами. По шее мазнуло чем-то теплым. Насыщения не случилось.

Вкус отсутствовал. Точно набрал в рот речной грязи со дна.

На губах всё ещё стыл иной вкус. Кровь Идана. Этот вкус въелся в нёбо, прошил мозги.

Митро привалился затылком к покрытой инеем стене, тяжело дыша. Перед внутренним взором снова вспыхнуло чужое, украденное видение. Мглань. Запах талого снега. Тонкие девичьи ключицы. Смех. И самый большой секрет охотника. Идан боялся. Боялся не клыков во тьме, а богов и проклятий. В мыслях он давно таскался по весёлым теремам, лапал податливых, жирных девок, предавая свою чистую суженую, но наяву трусливо замаливал грехи, не смея прикоснуться к ней.

«Гниль. Жалкий смертный трус», — подумал Митро и сжал кулак так, что оленье мясо превратилось в кровавую кашу.

Митро колотило. Перед глазами крутилось одно и то же: он приходит в Мглань по весне, перешагивает через мазаный дегтем порог и встает перед ней. Твой суженый был швалью, скажет он ей. Искал блудниц, а молился чурбанам. Я никому не молюсь. Давай сюда свой страх. В его дурной башке она не выла от скорби. Смотрела в упор, и в зрачках у нее было то же самое черное полымя, от которого у него самого горели потроха.

Митро с маху всадил кулак в камень. На щеки сыпануло крошкой. Внизу живота потяжелело, скрутило тугой, злой судорогой. Поймать бы. Смять в охапку. Выжать до капли.

Нельзя. У нее жизнь одна. Хрупкая.

А наверху Томор продолжал листать старую бумагу. Брат его слеп в своей дурной тяге. Дикий зверь ломает хребет и оставляет после себя лишь требуху. Глупый зверь тот. Настоящий хозяин забирает чужую волю медленно и по доброй воле жертвы.

Завтра он снова вернётся в Мглань. Пройдет сквозь бесполезные обереги на воротах — только нутро сводит от этой дряни, никак больше побрякушки намоленные не мешают их багряной натуре. Он зайдет в избу, что читальней зовется. Бросит на деревянную стойку тяжелую серебряную монету и заставит ту девку искать новую книгу для него. И будет ждать, когда до нее наконец дойдет, кто именно стоит перед ней.

Томор с довольным видом закрыл книгу. Слишком долго он не охотился.

Счастливый быт

МИРКА

В чугунке булькало варево из кислой капусты. Мясо, слава богам, успело развариться — не зря я отдала за него целое состояние.

На столе чадила лучина, выхватывая из темноты неровные, смолистые стыки бревен. В этом зыбком желтом мареве капустные ошметки казались золотом, а жирные мясные волокна — на диво сытными. Виданка, взгромоздившись на дубовую табуретку, сдувала с носа прядь волос и целилась ломтиком хлеба прямо в кипяток. Промахивалась, конечно. Капуста с шипением шлепалась на раскаленный бок печи, она испуганно хихикала, ловила мою ложку по загривку, но не плакала — только губы дула.

За ставнями бесновался ветер, ломал сучья в черном лесу, а у нас тепло было, по-домашнему уютно. Матушка грела пальцы о шерстяной платок. Лицо у нее совсем усохло, щеки впали, глаза провалились, подернутые поволокой, но сейчас она смотрела на нас и губы ее едва заметно приподнялись в улыбке. Я упрямо терла деревянной мутовкой дно чугунка. От взгляда на матушку горло перехватило, но руки дело делали. Сытная похлебка в наших весях завсегда сильнее любого знахарского корня была. Поужинает — и полегчает. Должно полегчать.

— Матушка, — я звякнула черпаком о край, не оборачиваясь. — Я из веси сегодня с добром вернулась.

— Какое там добро в наши-то времена, Мирушка?

— В читальне у Данко серебро взяла. Пять монет. Пришлый один, из верхних городищ, выкупил старую рукопись. Ну я свое и стребовала за работу, — я вытащила из-за пазухи холщовый узелок и выложила добро на столешницу. — Вот. Тетка Милана на торжище за них сушеных яблок в диком меду отвесила. Чай попьем.

Видана аж подпрыгнула, едва табурет под собой не перевернула, затрясла ладошками. Матушка глубоко, с хрипом вздохнула, сухой кашель заклокотал у нее в груди, но утих, отпустил.

— Кормилица ты наша… — прошептала она, и в уголках глаз блеснула живая слеза. — Как есть кормилица. Что б мы без твоих ног и рук делали.

— Да брось ты, мам, — я мотнула головой, чувствуя, как к ушам приливает дурная кровь от похвалы. — Везение, не больше. Книга просто... смутная была. Не для каждого глаза. Вот дорого и продали.

— Это какая же книга? — Виданка тут же любопытно вытянула шею, глаза круглые, как плошки.

Я прикусила язык. Расскажи тринадцатилетке, что породистый барин с холодными глазищами выкупил срамной свиток о постельных делах, так до утра расспросами изведет. Но сестрица смотрела так, словно я ей тайну мироздания задолжала. Жалко даже стало дите малое.

— Обыкновенная книга, — выкрутилась я, накладывая похлебку в миски. — Про долю мужнюю да женину. Как в доме лад держать, да чтоб детвора не хворала. Всякое такое… приписное. Ничего интересного.

— У-у-у, — разочарованно протянула Видана, но тут же хитро прищурилась. — А сама-то небось носом в страницы потыкалась?

— За такие тыканья Данко мне быстро пальцы линейкой пересчитает, — я строго стукнула миской перед ее носом. — Ешь давай. Мала еще про мужние дела слушать.

— Мне тринадцать исполнилось на Куделицу!

— Вот доживешь до двадцати, тогда и свитки такие листать будешь, — я плеснула матушке самого наваристого бульона, где побольше мяса было. — Ешьте, пока не остыло.

Все смолкли, ложки застучали по дереву. Видана хлебала торопливо, шумно, обжигая розовый язык и усердно дуя на похлебку. Матушка едва цедила юшку, с трудом проталкивая каждый глоток сквозь воспаленное горло, но держалась, не откидывалась на подушки.

— Мирка, — Видана облизанной ложкой указала на окно, за которым шумел приграничный частокол. — Ну расскажи про пришлого того. Который книгу купил ту. Дорогущую. Какой он?

— Да обычный. Из тех, кто точно солнца не видит, — я пожала плечами. Перед глазами возникло бледное лицо чужака. — Волос белый, как зимний лен, а глаза... боже прости, светлые, глубокие, как у рыбы. Ходил меж полок, бесшумно так, словно и земли не касался. И все зыркал на меня. Будто вынюхивал что-то.

— А так-то пригожий? — девчонка аж подалась вперед, забыв про еду.

Пригожий?... Он?

— Не знаю, — соврала я, а ладони противно повлажнели. — Лик чистый, стать боярская, да только жуть от него веяла. Холодом. Словно морок лесной в кафтан ряженый. Глянет своими белесыми буркалами — и кровь в жилах стынет. Рада была, когда он свиток этот срамной под мышку сунул да за порог шагнул.

— Может, приглянулась ты ему, Мирка? Вот и зыркал так много на тебя. Кровь-то у тебя девичья, чистая…

— Замолчи лучше, дурочка, — я перекрестила угол, где темнел старый лик Лады. — Чужой он. С какого-то далекого городища спустился, видать, по купеческим делам, туда ему и дорога. Пускай в свои веси и возвращается. Нечего чужакам в нашей Мглани высматривать.

После похлебки мы принялись за сладкий гостинец. Яблоки, упревшие в диком меду, сделались темными, мягкими; стоило надкусить — и вслед за губами тянулись тугие янтарные нити. Виданка вмиг уделала щеки до самых ушей, уплетая за обе щеки, матушка лишь укоризненно качала головой, но щеки ее тоже теплели.

— Мирка, — прошамкала малая, утираясь холщовым обшлагом. — А давай поутру на санках с крутояра скатимся? Намело-то как, горка знатная вышла! Неделю ведь канючу, а ты все в своей читалке спину гнешь.

Я глянула на ее курносый нос, на то, как она нетерпеливо переминается с ноги на ногу, и сердце растаяло. Не смогла отказать.

— Ладно. Будь по-твоему. С рассветом пойдем, пока солнце высоко не поднялось и мгла из лесу не поползла.

— Ур-ра! — сестрица подпрыгнула, едва не своротив со стола пустую деревянную плошку.

В читалку пришлось бежать в ночь — Данко еще с полудня просил подсобить с новыми коробами, что купцы доставили из дальних весей. До самых третьих петухов я разбирала пожелтевшие свитки, стирала пыль с дубовых полок. Когда задвинула за собой дверь лавки, ноги будто отнялись, а меж лопаток заныло от тяжелой работы. Дома всё как всегда: матушка дремала у остывающего устья печи, укутав зябкие плечи, а Виданка уже свернулась калачиком на лежанке.

— Мирушка, — едва слышно шепнула мать, приоткрыв веки. — Сходила бы ты к колодцу. Младшая-то всю кадушку на мытье извела, а свежей набрать ума не хватило. Завтра воды не будет. Утром всегда очередь там.

Я только зубы сжала, чтоб не завыть от усталости. Жилы тянуло, но без воды избу не оставить.

— Сейчас, матушка, — ответила я, затягивая кожаный пояс поверх овчинного тулупа. Косясь на притихшую лежанку, добавила: — Виданка, ишь, русалка выискалась. Скоро весь колодец до донного ила вычерпаешь своими помывками.

— Да я ж откуда знала, что там совсем на донышке оставалось! — донесся из темноты притворно-сонный писк. — Думала, полна бочка!

— Полна, как же, — буркнула я, натягивая рукавицы. — Гляди у меня, если в темноте в сугробе увязну — вся вина на тебе будет.

— Все одно люблю тебя, Мирушка! — полетело мне вдогонку.

Я уже взялась за обледенелое кольцо двери.

— И я тебя, егоза, — выдохнула я в темные сени.

За порогом прижало морозом. Небо затянуло черной синевой, но наст под луной блестел так, что тропка к колодцу виднелась отчетливо. Подшитые валенки сухо поскрипывали по наледи. Ведро привычно оттягивало руку, а в груди все еще держалось тепло от сытной похлебки и сестринского смеха.

Изба наша осталась позади, в крошечных оконцах теплился родной огонек. Думалось мне о хорошем. Вот вернется Идан с промысла, принесет рыбы, продадим, купим лекарства побольше — и матушке полегчает. А там и Виданка войдет в пору, просватаем за доброго парня какого-нибудь. Все сладится, все устроится.

С этими думами я дошла до колодца, пристроила ведро на обмерзший венец сруба и ухватилась за обледеневшую веревку. Позади, у самой изгороди, хрустнул наст.

Пальцы так и примерзли к ведру. Я резко обернулась, уставившись в темноту леса.

Никого.

Вокруг только белое поле, и поземка змейками вьется между кольями частокола.

Я шумно выдохнула, мысленно обзывая себя трусихой. Мерещится уже всякое от усталости. С тех самых пор, как у хлева промелькнула та длинная тень, в каждом шорохе засада мне теперь видится.

Обернувшись к колодцу, я занесла ведро над черным зияющим зевом.

И тут снова хрустнуло. Совсем рядом. В трех шагах всего.

В этот раз я ждать не стала — крутанулась на пятках и заорала от испуга.

Прямо передо мной из морозной дымки вывалился матерый волчище. Зверь был огромный: загривок выше моего пояса, шерсть торчит жесткой седой щетиной. Морду перекосило, из пасти с желтыми клыками валил густой пар, а глаза горели, как гнилушки на болоте.

Я попятилась, теряя опору. Ведро с грохотом сорвалось с венца, покатилось по обледенелому насту, высекая звон.

Волк подался вперед. Тяжело, вкрадчиво.

Еще шаг.

— Тихо... тихо, — забормотала я, зачем-то пытаясь заговорить зверя. — Не трогай меня, серый. Я мимо шла. Иди давай тоже. В лес.

Волк низко зарычал. Колени сразу подогнулись. Я вжалась спиной в бревна колодца. До крыльца всего ничего было, шагов двадцать, но эта серая туша перекрыла собой тропку. Рванусь — настигнет в один прыжок, перекусит хребет, и пикнуть не успею.

Что делать-то? Какой выход из беды искать?

— Матушка Мокошь, укрой... Перун, отведи беду... Род правый, не дай сгинуть, — зашептала я, зажмурившись до рези в глазах, вспоминая бабкин наговор. Больше защищаться было нечем. На богов вся надежда.

Сверху налетел резкий вихрь, мазанул по лицу колючей снежной стружкой. Щеки обожгло холодом.

Я распахнула веки.

Волчище стоял на прежнем месте, утробно рокоча и готовясь к прыжку. Но позади него, у самой кромки векового бора, выросла человеческая фигура.

Парень это был. Высокий, раздатливый в плечах. Из-под собольей накидки свисали черные волосы до самой груди. Кожа бледная, застывшая, ни одна жилка на лице не шевелилась. А вместо глаз — темень сплошная, без белков, будто два угля прогорелых. Рядом с ним стоять было холоднее, чем на ветру в глухозимье.

Я хрипнула.

Волк решил, что это я от него так затихла в испуге. Зверь оттолкнулся от наста и с разинутой пастью прыгнул мне прямо в шею.

Я вскинула руки, закрывая лицо, и зажмурилась. По ушам ударил звериный визг, сразу перешедший в короткий костяной хруст. Что-то тяжелое рухнуло на наст, снег под ногами качнулся.

И всё. Глухая тишина вокруг.

Я стояла вцепившись пальцами в рукава тулупа. Глаза открывать было страшно — казалось, увижу кровавое месиво кругом или, чего доброго, наткнусь на взгляд этого черноволосого.

— Не смотри, — раздался голос прямо над ухом. Низкий, ровный.

Я не послушалась. Сама не знаю, зачем вечно лезу куда не просят, но веки я всё-таки разомкнула.

И лучше бы не делала этого.

Белый наст вокруг колодца стал багровым. Горячая юшка дымилась на морозе, ручьями уходила под корку снега и подъедала сугробы. Только ни волка, ни того черноволосого рядом уже не было. Вообще никого. Остался лишь этот жуткий мокрый круг из алого на снегу.

Ноги сразу сделались чужими. Я подалась назад, но валенок поехал по льду — как раз там, где разлилась вода из опрокинутого ведра.

Удержаться не получилось. Я взмахнула руками, перевалилась боком через край сруба и ухнула вниз, в колодезную темь.

Косы рвануло вверх. Воздух из груди вышибло сразу, даже крикнуть не успела, только рот разинула впустую. Чернота подхватила и охотно потащила ко дну, а в башке крутилась одна мысль: сейчас ударюсь о ледяную кашу внизу и разобьюсь к чертям.

Но удара я не дождалась. Снизу вверх потянуло таким диким студнем, будто колодец до самого дна промерз за миг. Этот морозный воздух поймал меня, закрутил, как сухую щепку, и падение замедлилось. Этот холод пробрал до самых костей, аж дышать перехотелось, но в темноте меня словно держал кто-то. Не давал упасть.

И прямо перед тем, как в глазах окончательно потухло, я почувствовала чужой рот на своих губах. Холодный, гладкий, с привкусом горькой полыни. Чьи-то губы будто скользнули по моим.

В ту же секунду меня дернуло вверх, вышибло обратно из колодца, и я плашмя влетела в сугроб. Мягко, даже бок не отбила.

Я лежала на спине, открыв рот и ловя губами морозный воздух. А сверху, в черном небе, торчала круглая луна.

Я полежала немного, глядя вверх.

Провела ладонью по лицу, подергала ногами — пальцы шевелятся, кости целы. Кое-как поднялась на карачки, увязая в сугробе, и повернулась к колодцу.

Там тихо. Наст чистый, ровный, никакой крови или примятого снега. Ни волка, ни того чудовища в облике человека с черными провалами вместо глаз. Только белое поле до самого леса.

Я поднялась на ноги, пальцы на руках до сих пор не слушались. Может, с ума схожу от усталости? Шла с ведром, поскользнулась, влетела головой в бревно, вот в башке всё и перепуталось. Морок обычный. Привидится же дрянь такая, работать надо меньше.

Кое-как я доковыляла до крыльца, проскочила в сени и навалилась на тяжелый засов. Кожа на шее горела. Я сдернула тулуп, потянулась к гвоздю в стене и тут почувствовала, как по спине потекло что-то ледяное.

Я застыла. Медленно, едва дыша, перекинула косу через плечо на грудь. Волосы были мокрые насквозь. С них прямо на рубаху капала вода.

Пальцы дрогнули, когда я коснулась сырых прядей. Так искупать косу в зимнюю пору я могла лишь в одном месте.

На самом дне колодца…

Значит, морок тот был явью.

Плод услады

На следующее утро я покинула избу еще затемно. Натужно скрипнула обмерзшая дверь, я поглубже вжала голову в плечи, затянула кожаный кушак поверх тулупа и ходко припустила в сторону веси. Ветра, слава богам, не было. Столетние ели застыли вдоль тропы, согнувшись под неподъемными белыми шапками.

Тишь стояла мертвая, благодатная.

Я почти бежала, силясь вытравить из головы ночные ужасы у колодца. Сырая коса на морозе успела превратиться в ледяной кол, но потом оттаяла под платком и высохла, а вот память о неживых, прохладных губах и бездонных глазах-угольях сидела во мне занозой. Буду думать, что закружил меня лесной морок, пока не докажу обратное. Другого спасения для разума не было.

У старой полуразрушенной бани я круто свернула за угол и зацепила носком валенка что-то прямоугольное и твердое, скрытое под свежим настом. Нога поехала, я едва не впечаталась носом в угол. Тихо чертыхнувшись, обернулась и наклонилась разгрести снег.

Из снега торчал угловатый корешок. Я поддела его пальцами, потянула на себя. Тяжелая кожаная обложка, крест-накрест перетянутая заскорузлой бечевой. Ни клейма, ни прописных букв на переплете. Но я узнала ее в тот же миг.

«Плод услады».

Та самая запретная книга, что мы несколько дней назад с Данко сбыли светловолосому барину.

Я испуганно зыркнула по сторонам. Кругом ни души. Как эта бесстыжая вещь очутилась в придорожной канаве у бани? Неужто тот чужак обронил ее во хмелю? Или выбросил за ненадобностью?

В голове всё смешалось. Как она тут оказалась? Я поднесла книгу к лицу и сдула налет инея. Восковой холст, в который Данко замотал покупку, спас листы — бумага только по краям чуть пошла волной. Видать, лежала в сугробе с полуночи, не больше.

Я еще раз оглянулась на пустую тропку, запихнула книгу поглубже под тулуп и прижала локтем к ребрам. Припустила быстрее. Что теперь делать-то? Данко отдать? Сказать, мол, в снегу подобрала, пускай сам разбирается или обратно на полку сует.

Только внутри уже свербило. Жуть как хотелось глянуть, что там за слова такие, за которые бояре не глядя швыряют целые серебряники.

Под овчиной сразу стало душно, к щекам прилила кровь.

В читалке я споро скинула верхнюю одежду, повязала холщовый фартук и принялась перебирать упекшиеся за зиму свитки. Данко возился у прилавка, шуршал старыми грамотами и даже бровью в мою сторону не повел — привык, что я тенью хожу всегда. Я расставляла тяжелые фолианты по полкам, но глаза то и дело косились на вешалку у порога. Там, в кармане тулупа, таился срамной грех.

Куда его теперь девать?...

К полудню Данко наконец засобирался наружу — буркнул, что староста кличет по поводу недоимок за воск. Дверь за ним захлопнулась, и я осталась в читальне одна. Тишина в этих стенах всегда располагала к тяжелым думам. Но думы лада не давали.

Не выдержав, я подошла к вешалке, сунула руку в карман и извлекла находку. Долго гипнотизировала взглядом темную кожу. Потом мотнула головой и запихнула обратно.

Нет. Нельзя. Не мое добро, не мне и лапать.

Но прошел час, Данко все не возвращался, а я уже перетерла от пыли каждую плашку до зеркального блеска. Лукавая мысль опять зашевелилась в затылке.

Я тихонько выскользнула через заднюю дверь. Там, под дощатым навесом, у меня была припрятана старая лавка, на которой я обычно пряталась от чужих глаз с книжкой. Сгребла рукавицей снежный пух, села, вжавшись в бревенчатую стену, и огляделась — пусто. Выудила книгу и положила на колени.

Была не была. Один разок гляну — и сразу закрою.

Я откинула крышку переплета. И тут же захлопнула, едва дыша.

Батюшки-светы, спаси и помилуй!... На первой же странице красовался рисунок. Мужчина и девица, переплетенные на ложе в таких немыслимых коленях, что у меня корни волос запекло от стыда.

Я затравленно обернулась на забор, хотя знала — двор пуст. Пальцы сами потянули страницу дальше. Текст был писан старым вязом, но я с детства привыкла разбирать такие каракули.

«Как мужу жену ласкать, дабы прелести ее сокровенные открылись...» «О поцелуях тайных, что уста разжигают до неистовства...» «О касаниях перстами мест желанных, кои девичью робость рушат...».

Я перелистнула еще пергамент, и глаза едва не вылезли на лоб. Там шли наставления — дотошные, сочные, с пошаговым умышлением, как языком, ладонями и прочими плотскими частями тела доводить бабу до изнеможения. Читала я про «сладостные трепетания утробы», и чудилось мне, что я сейчас живьем сгорю на этой обледенелой лавке, обращусь в пепел.

— Любопытное чтиво для чистой девицы, не нашедшей мужа.

Я подскочила, словно ужаленная. Книга выскользнула из обмякших пальцев и плюхнулась прямо в сугроб. Крутанувшись на месте, я приросла подошвами к насту.

В трех шагах от лавки, привалившись плечом к опорному столбу навеса, стоял тот самый пришлый барин. Из одежды — лишь тонкий суконный кафтан, шапки нет и в помине, а лик бледный, будто мороз ему вовсе не указ. В руках он крутил скрученный кусок бересты и улыбался — тонко, насмешливо, едва приподнимая левый угол губ.

— Ты!... — вытолкнула я из пересохшего горла. — Это же твоя книга!

— Моя, — лениво согласился он, не меняя позы. — Обронил у озерного перепутья. Задумался о своем, не приметил, как из полы скользнула. А ты, гляжу, подобрала. И времени даром не теряешь.

Я почувствовала, как жар заливает шею и уши, но упрямо вскинула подбородок, силясь казаться грозной.

— Ничего я не читала! Так... листы перебирала, чтоб просохли.

— Похвальное чадолюбие, — усмехнулся он и сделал шаг вперед. — Ну и как тебе наши художества? Картинки, признаю, знающие мастера правили. Но само писание... О, эти слова похлеще банной печи кровь разгоняют. Особливо третья глава — про «уготовление ложницы для ночной утехи». Согласна со мной?

— Да не читала я! — выкрикнула я так громко, что вороны на частоколе встрепенулись. Самой тошно стало от своего визга.

— Отчего же? — он чуть наклонил голову. — Боишься узнать, как оно бывает? Или страшишься, что ведовство плотское слишком по сердцу придется?

Я гневно сжала кулаки, но ответить не успела — барин шагнул вплотную и протянул мне руку в кожаной перчатке.

— Нехорошо вышло, не назвался тогда в лавке. Томор я. Из рода Безсмерт.

Я уставилась на его ладонь, оцепенев. Подать свою? Но у нас в Мглани с пришлыми господами за ручку не здороваются. А он стоял так близко, высился надо мной и глядел нагло, будто насквозь меня видел — до самой последней сорочки. Намеренно не подняв руки, я лишь переступила с ноги на ногу, уминая снег.

— Мирка я, — буркнула под нос, нагибаясь и подхватывая книгу с земли. — Забирай свое добро. Обронил — так карауль лучше. Надеюсь, страницы не попортились.

Он принял книгу, и его длинные пальцы медленно прошлись по обложке, словно поглаживая живое существо. Я поспешно отвела глаза.

— Славное имя. Мирка… А по батюшке как величать?

— Просто Мирка, — отрезала я, запахивая тулуп. — У нас в Мглани перед чужаками чинами не пыжатся. А вот твое имя — не здешнее. Не слыхала у нас таких.

— Имя из древних, — обронил он с легким вздохом. — Но родился я, к твоему сведению, в этих самых пределах. Во Мглани.

Я вскинула на него глаза:

— Быть не может! Я всю деревню знаю, тебя ни разу не видела.

— Малым ребенком меня отсюда увезли, — Томор повел плечом. — Все детство да отрочество в дальних городищах провел. Полгода как вернулся в родные гнезда. Так что не дивись, что для тебя я чужак. А книгу... книгу эту я тебе оставляю. Дарю.

— Чего?! — у меня аж дыхание перехватило.

— Мне-то она зачем? Я в этих премудростях и без писаря толк знаю, наизусть каждую строчку помню. А тебе, милая, в самый раз будет. Для свадебного дела — первейшая подмога.