Стрелец А

— Мам.

Она стояла у плиты, спиной к нему.

— Мам, посмотри.

— Подожди.

Он подождал. Сначала спокойно. Потом начал смотреть на часы. Пять минут. Семь. Десять. Мать попробовала соус, поморщилась, добавила соль. Перевернула что-то на сковородке. Открыла шкаф.

Артём посмотрел на свой рисунок. Потом на неё.

— Мам.

Она тяжело вздохнула и обернулась. Подошла и взяла лист двумя пальцами, посмотрела. Две секунды.

— Криво. Парус не так выглядит. Нарисуй нормально.

И снова отвернулась. Он посмотрел на рисунок. Потом на её спину. Ему хотелось сказать, что он старался, что сам придумал этот корабль. Что он вообще-то долго рисовал, но ничего не сказал. Взял новый лист. Нарисовал другой парус, на этот раз ровнее.

— Мам.

Она обернулась.

— Лучше.

И всё. Она снова занялась ужином.

Артём сложил рисунок вдвое, потом ещё раз, пока он не стал маленьким квадратом, который легко помещался в кулаке. Убрал в карман. Он ещё не умел объяснить себе, зачем это делает. Просто знал: этот, второй парус, стоит хранить. Первый он выбросил в мусорное ведро сам, ещё до того, как мать успела бы это сделать.

В двенадцать он заболел. Температура была тридцать восемь с чем-то, горло болело так, что даже глотать было неприятно. Мать собиралась на работу. Она стояла перед зеркалом в прихожей, застёгивала серьги и поправляла волосы. В отражении она казалась ему почти красивой - всегда собранная, всегда аккуратная. Даже дома она выглядела так, будто через пять минут должна была выйти к людям.

— Мам, мне плохо.

Она посмотрела на него через зеркало.

— Температуру мерил?

— Да.

— Сколько?

— Тридцать восемь и два.

Она вздохнула.

— Таблетку выпей.

— Я хочу, чтобы ты осталась.

Рука её на секунду замерла возле уха. Потом продолжила застёгивать серьгу.

— У меня совещание в десять. Выпей таблетку и ложись. И не ной.

Не зло. Даже не раздражённо. Просто как инструкцию.

Он выпил таблетку, лёг. Когда вечером мать вернулась, он сидел за столом и делал уроки - специально пересел из кровати за час до её прихода, разложил тетради так, чтобы это было видно от двери.

— Ну что?

— Лучше.

Она положила сумку.

— Вот и хорошо. — Потом посмотрела на него. — Молодец.

Артём поднял глаза. Ему хотелось спросить: за что? Но вместо этого он просто кивнул и снова уткнулся в тетрадь, чувствуя, как расходится по груди что-то тёплое и одновременно пустое, будто похвалили не его, а декорацию, которую он для неё построил.

В пятнадцать лет он впервые понял, что незаметность может причинять боль сильнее, чем жестокость. Его не травили, не смеялись над ним, не били. Просто не замечали. Он существовал в классе как стул у стены: не мешал, не раздражал, не требовал внимания.

Он стоял у окна на перемене и смотрел, как несколько ребят спорят о чём-то в коридоре. Они смеялись, перебивали друг друга, толкались плечами. Им было хорошо. Просто потому, что они были друг у друга.

— Тебе чего? — спросил один из них, заметив его взгляд.

— Ничего, — сказал Артём и отвернулся к окну.

Он ещё несколько секунд смотрел на своё отражение в стекле, наложенное на серое небо, будто примеряя его вместо лица. Через несколько недель мать отвела его в театральную студию при доме культуры. Сказала, что ему будет полезно чем-нибудь заниматься. Он не спорил. Ему было всё равно.

Виктор Павлович оказался совсем не таким, каким Артём представлял себе руководителя театральной студии. Не добрым. Не вдохновляющим. Не тем взрослым, который гладит по голове и говорит подросткам, что каждый из них особенный. Он вообще почти не хвалил. Он смотрел и это было страннее всего.

На первом занятии Виктор Павлович поставил всех в круг.

— По одному в центр.

Ребята начали нервничать. Кто-то засмеялся. Кто-то заранее спросил:

— А что делать?

— Ничего.

— А что говорить?

— Своё имя.

Один за другим они выходили в центр, называли себя и тут же возвращались на место. Когда очередь дошла до Артёма, он встал. Подошёл.

— Артём.

И замолчал. Не улыбался. Не пытался выглядеть увереннее, чем чувствовал себя. Просто стоял.

Виктор Павлович смотрел на него долго.

— Сядь.

Артём сел.

После занятия руководитель остановил его у двери.

— Ты не играешь.

— В смысле?

— Не пытаешься понравиться.

Артём пожал плечами.

— А надо?

Виктор Павлович усмехнулся.

— Нет. — Он помолчал. — Это редкость.

Артём запомнил не слова, а то, как Виктор Павлович на секунду перестал быть учителем и посмотрел на него как на равного. Ему захотелось, чтобы так смотрели ещё. Чтобы так смотрели всегда.

Через несколько месяцев состоялся первый спектакль. Небольшой зал, двадцать с лишним зрителей - родители, знакомые, несколько случайных людей. Артём вышел на сцену почти без волнения. Он помнил свет, помнил запах пыли за кулисами. Помнил, как ладонь чуть вспотела от напряжения. А потом посмотрел в зал и увидел лица. Все смотрели на него. Не на соседа. Не в телефон. Не друг на друга.

Он сделал паузу перед первой репликой, чуть длиннее, чем требовалось. Зал замер. Заговорил тише, несколько человек подались вперёд. Тогда повысил голос, и они снова отреагировали. Он держал в горсти двадцать чужих эмоций и мог сжимать эту горсть, как хотел. Когда после монолога зал захлопал, Артём на мгновение прикрыл глаза. Взгляд. Чужой взгляд, который можно было вызвать одним движением. Он поклонился. И улыбнулся. На этот раз совершенно искренне.

После спектакля к нему подошла девочка. Катя. Тёмная коса, веснушки, курточка.

— Ты здорово сыграл.

— Спасибо.

Она улыбнулась и посмотрела на него так, что он сразу всё понял. Это был тот самый взгляд - восхищение, смешанное с осторожной надеждой. Он мог бы просто поблагодарить её и уйти. Вместо этого слегка наклонил голову.

— Ты все время смотрела?

— Конечно.

— Откуда?

— Из третьего ряда.

Он улыбнулся.

— Я видел.

Он не видел. Из-за света он почти не различал лица. Но девочка вспыхнула.

— Правда?

— Правда.

Он произнёс это спокойно, без улыбки и в этой маленькой паузе между ними появилось что-то новое. Катя поверила. Ей захотелось верить.

— Понял? — услышал он за спиной.

Виктор Павлович.

— Что?

— Что происходит.

Артём посмотрел на него.

— С ней?

— С тобой.

Он замолчал.

— Ты только что получил удовольствие не от того, что понравился ей.

— А от чего?

— От того, что смог заставить изменить её отношение к себе.

Артём ничего не ответил. Виктор Павлович пожал плечами.

— Это полезное качество для актёра. — А потом добавил: — Только не путай сцену с жизнью.

Эту фразу Артём запомнил. Но понял её неправильно.

В шестнадцать он впервые поцеловал девушку. Девушку звали Оля. Она училась в другой школе и несколько раз приходила на спектакли студии.

— Ты опять пришла.

Она улыбнулась.

— Ага.

— Тебе нравится?

— Очень.

— Что именно?

Она замялась.

— Ты.

Он почувствовал знакомое тепло. Но теперь оно было сильнее.

— Опасный ответ, — сказал он.

Она рассмеялась. Через неделю они гуляли вместе. Через две он уже не писал каждый вечер специально. Не звонил без причины. Иногда исчезал на день, а потом появлялся так, будто ничего не произошло.

— Привет.

— Где ты был?

— Занят.

— Чем?

— Жизнью.

Она обижалась. Он видел это не как жестокость, а как результат. Доказательство. Она думала. Она хотела его внимания. Значит, он был для неё важен. Чем сильнее она к нему привязывалась, тем спокойнее становился он, будто внутри него затягивалась какая-то старая, незаметная трещина.

Опыт набирался быстро. Артём замечал момент, когда женщина начинает в него влюбляться: меняется взгляд, появляется ожидание, она начинает чаще поправлять волосы, проверять телефон, смеяться чуть громче обычного. Сначала он просто замечал это. Потом научился вызывать.

Комплимент- но не слишком прямой. Внимание, но не постоянно. Прикосновение - словно случайное. Он никогда не говорил «ты красивая». Слишком просто. Гораздо интереснее было сказать: «У тебя сегодня загадочный взгляд» и оставить её думать, что именно он увидел.

—Твой взгляд, — сказал он однажды одной из них, глядя не в глаза, а чуть в сторону, будто разглядывая что-то невидимое.

— Какой?

— Не могу сформулировать.

Он и правда не мог. Там ничего не было. Но она весь вечер потом ловила своё отражение в окнах, пытаясь понять, что он увидел. Он мог провести пальцами по её волосам и тут же убрать руку. Мог задержать взгляд на секунду дольше. Мог написать в два часа ночи: «Не спишь?» А если она отвечала сразу - не продолжать разговор. И постепенно понял простую вещь: ожидание привязывает сильнее, чем подарок. Ему нравилось смотреть, как женщина достраивает его сама. Приписывает ему глубину. Доброту. Ранимость. То, чего он иногда действительно не чувствовал. Но он никогда не говорил ей, что она ошибается. Зачем? Пусть верит.

В театральном училище всё стало ещё проще. Там было много женщин - красивых, амбициозных, влюбляющихся быстро и ярко. Ему нравилось ухаживать. Выбрать. Заинтересовать. Запомнить любимый кофе и однажды принести его без вопроса. Узнать имя собаки. Спросить про мать. Запомнить дату экзамена. Позвонить перед ним.

— Ты помнишь про мою собаку? — спросила его как-то одна, и в голосе была не благодарность даже, а изумление, почти испуг.

— А как её не помнить, — сказал он. — Джесси же.

Это выглядело как забота. И в каком-то смысле заботой было. Просто у неё был срок годности. Пока человек оставался ему интересен, он мог быть почти идеальным. Проблема начиналась позже. Когда женщина переставала быть загадкой. Когда он уже знал, что она скажет, что она любит, чего боится. Тогда внутри него что-то выключалось. Ему было скучно, и он не знал, куда деть эту скуку, кроме как отдать её ей - коротким ответом, взглядом мимо, паузой чуть дольше нужного.

— Почему ты снова пишешь? — спрашивал он потом сам себя, читая новое сообщение. — Почему хочешь увидеться? Почему тебе мало того, что я уже дал?

Иногда он ещё некоторое время продолжал отношения. Из привычки. Из удобства. Из-за секса. Из-за того, что приятно иметь красивую женщину рядом. Но чаще всего потому, что ему нравилось знать: если он захочет, она всё равно придёт. Это знание было важнее самой встречи.

Однажды девушка спросила его:

— Ты вообще умеешь кого-нибудь любить?

Они сидели в машине. Дождь бил по лобовому стеклу. Её звали Вера. Они встречались почти четыре месяца. За это время она успела узнать о нём больше, чем большинство. Знала, что он пьёт кофе без сахара. Что не любит звонки утром. Что перед спектаклем не разговаривает. Что перечитывает текст в последний момент. Знала, какую музыку он слушал в машине. Знала, что он иногда просыпается ночью.

Артём смотрел через лобовое стекло.

— Почему спрашиваешь?

— Потому что я тебя люблю.

Он ничего не сказал. Она ждала.

— И?

— И я хочу знать, любишь ли ты меня.

Он повернулся к ней. Она смотрела прямо. Без привычной улыбки. Без игры. И вдруг Артёму стало не по себе. Потому что в её вопросе не было восхищения. Там была необходимость в настоящем ответе. А настоящего ответа у него не было. Он мог сказать «да». Это было бы легко, но почему-то не смог.

— Я не знаю, — сказал он.

Она отвела взгляд.

— Ты хотя бы понимаешь, что это больно слышать?

Артём нахмурился.

— Ты сама спросила.

— Да. — Она улыбнулась. Очень грустно. — Вот именно.

Она вышла из машины через несколько минут. Он не остановил её, но когда она закрыла дверь, ему вдруг стало неприятно. Не от того, что она ушла, а от того, что впервые женщина посмотрела на него не снизу вверх, а с разочарованием. Он отогнал это ощущение. Включил музыку. Поехал.

Через неделю Вера написала ему. Он не ответил. Через месяц перестал помнить, какая у неё была любимая песня. Годы шли. Женщины менялись. Механизм оставался прежним.

— Я никому ничего не обещаю, — говорил он, если разговор заходил слишком далеко. Это была его любимая фраза. И в ней даже была доля правды: он действительно редко обещал. Не говорил о будущем. Но при этом умел вести себя так, что женщина начинала надеяться. А когда она надеялась ответственность за её чувства он считал уже не своей.

Так было проще. И удобнее. Он не разрушал. По крайней мере, в его собственной версии истории. Люди просто слишком много хотели.

Артём открыл глаза. Потолок. Тёмная комната. Ночь. Он несколько секунд не понимал, где находится. Потом память вернулась. Квартира. Москва. Сегодняшний вечер. Алина. Её цветы. Её взгляд. Он медленно сел на кровати. Почему-то ему снова вспомнилась Вера. «Ты вообще умеешь кого-нибудь любить?»

Артём провёл ладонью по лицу.

— Господи…

Он сам не понял, кому это сказал. В комнате было тихо. Он встал, прошёл на кухню, открыл кран и выпил воды прямо из-под струи. В окне уже начинало светать. Москва постепенно становилась серой. Он посмотрел на свои руки. Обычные руки. Длинные пальцы, чистые ногти. Никаких следов того, что они когда-либо кому-то причиняли боль. Он усмехнулся. Руки не виноваты. Люди вообще редко выглядят виноватыми снаружи.

Артём закрыл воду. Прошёл в прихожую. В зеркале отражался человек, которого он знал всю жизнь. Высокий. Спокойный. Уверенный. Немного уставший. Красивый.

Он задержал взгляд на собственном отражении. И вдруг подумал: а если мама была права? Мысль появилась неожиданно. Он почти сразу её отбросил. Нет. Он не был плохим сыном. Не был плохим человеком. Разве можно винить человека за то, что другие хотят? Артём улыбнулся своему отражению. Убедительно. Почти искренне. И всё же где-то внутри, совсем глубоко, мелькнуло неприятное ощущение. Будто он только что очень ловко солгал. Не женщине. Не режиссёру. Даже не самому себе. А той части себя, которая всё ещё помнила девятилетнего мальчика на кухне, с квадратиком сложенной бумаги в кармане.

Артём выключил свет. Пошёл одеваться.

Глава 2

Утро в театре начиналось задолго до зрителей.

Когда Артём вошёл через служебный вход, в здании ещё пахло ночной пылью, холодным кофе и краской. В коридорах горел неяркий свет. Где-то за стеной двигали декорации, кто-то ругался из-за пропавшего реквизита, из костюмерной доносился приглушённый смех. Он любил эти часы. До спектакля театр принадлежал тем, кто в нём работал. Голые стены, провода, деревянный пол и люди, которые знали, сколько труда скрывается за тем, что вечером будет выглядеть легко.

Артём снял пальто и уже собирался пройти дальше, когда услышал смех.

Лена. Он узнал её голос раньше, чем увидел. Она стояла у двери костюмерной, прижав к груди несколько папок, рядом костюмер что-то рассказывал, размахивая руками. Лена смеялась по-настоящему: запрокидывала голову, закрывала ладонью рот, пыталась одновременно слушать и не уронить бумаги. Он остановился. Обычно она смеялась иначе. Когда рядом был Михаил - тише, осторожнее, будто проверяла, можно ли ей быть настолько громкой. Сейчас Михаила не было. И Лена была другой.

Он подошёл.

— Доброе утро.

Улыбка на её лице не исчезла, но стала аккуратнее. Словно она быстро убирала то, что не предназначалось для чужих глаз.

— Артём. Привет.

— Тяжёлые? — он кивнул на папки.

— Нормально.

— Давай помогу.

— Не нужно, я сама.

Он всё равно взял одну. Лена не стала спорить, но чуть отступила, увеличивая расстояние между ними.

— Куда нести?

— В зал. На третий ряд.

Они пошли по коридору. Она несла свои папки обеими руками, прижимая к груди, как щит.

— Ты рано, — сказала она. — Обычно приходишь позже.

— Сегодня решил иначе.

Она кивнула, посмотрела вперёд. В коридоре было пусто, но она всё равно шла так, будто за ними кто-то наблюдал. В зале она разложила папки по местам и уже отворачивалась, когда он произнёс:

— Лена.

Она остановилась. Не обернулась сразу — сначала поправила папку, потом повернула голову.

— Что?

— У тебя сегодня волосы распущены.

Она машинально коснулась пряди.

— И что?

— Тебе идёт.

Она моргнула. Не покраснела, не заулыбалась. Просто моргнула и отвела взгляд.

— Мне пора. Костюмы нужно проверить.

Она ушла быстро, не оглядываясь. Артём стоял в пустом зале и смотрел ей вслед с интересом, которого не ожидал сам от себя. Не потому что она была красива. Потому что она не сыграла по его правилам. На репетиции они пересеклись ещё дважды. Первый раз - когда она подавала ему деталь костюма: он задержал пальцы на ткани чуть дольше, чем нужно, и она отдёрнула руку. Второй раз - за кулисами, когда она проходила мимо, не глядя на него, а он наклонился ей навстречу.

— Ты всё время поправляешь волосы, — сказал он.

Рука, уже тянувшаяся к пряди, опустилась.

— Не поправляю.

— Только что хотела.

Она обернулась. Лицо было не смущённым — раздражённым.

— Артём, у меня работа.

— Я знаю. Просто сказал.

— Не нужно говорить.

Она снова ушла быстро. Он смотрел вслед и чувствовал лёгкий азарт, почти незаметный. Как будто перед ним была задача, которую он пока не решил. Перед вторым актом он опять оказался рядом, пока она раскладывала реквизит на столе.

— Ты напряжена, — сказал он, встав рядом, не касаясь.

— Нет.

— Да. Ты три раза переставила одну и ту же чашку.

Она посмотрела на чашку, потом на него.

— Может, мне нравится, когда всё на месте.

— Может.

Он молчал, смотрел на её руки, на прядь, выбившуюся из-за уха.

— Ты закончил? — спросила она.

— С чем?

— С тем, что ты делаешь. Стоишь. Смотришь. Молчишь. Это нервирует.

— Хорошо.

Она нахмурилась.

— Что хорошо?

— Что нервирует. Значит, ты замечаешь.

Она отвела взгляд, переставила чашку в четвёртый раз и ушла, сказав, что ей пора. Не оглянулась. Второй акт прошёл гладко. Артём работал точно, без усилий - роль лежала на нём как влитая. В перерыве он вышел в коридор. Лена стояла у окна одна. Он прошёл мимо достаточно близко, чтобы она почувствовала движение воздуха, достаточно далеко, чтобы это можно было назвать случайностью.

— Артём.

Он остановился, повернулся.

— Зачем ты это делаешь? — спросила она. Не смущённо, не кокетливо. Устало. — Подходишь. Говоришь странные вещи. Стоишь рядом.

— Разговариваю.

— Нет. Не разговариваешь. Ты… — она не договорила, поджала губы, посмотрела в окно. — Забудь. Неважно.

— Ты мне интересна, — сказал он.

Она не покраснела, не задержала дыхание. Посмотрела на него так, будто он сказал что-то неуместное. Потому что так оно и было.

— Артём, я с Михаилом.

— Я знаю.

— И?

— И ничего. Я просто сказал.

Она покачала головой, скорее растерянно, чем зло.

— Это не просто. Ты не можешь просто сказать такое и уйти.

В коридоре послышались шаги. Лена мгновенно стала другой: выпрямилась, отошла от окна, сделала шаг назад, увеличивая расстояние между собой и Артёмом. Инстинктивно, не демонстративно.

Михаил шёл по коридору с планшетом, на ходу что-то читая. Подошёл, посмотрел на Лену, на Артёма, на пустое пространство между ними.

— Привет.

— Привет, — сказала Лена. Слишком быстро.

— Ты чего тут?

— Проветриваюсь. В костюмерной душно.

Михаил перевёл взгляд на Артёма.

— А ты?

— Стою.

— Вижу.

Несколько секунд тишины. Михаил смотрел без враждебности, без подозрения — просто смотрел. И это было хуже всего: подозрение можно было бы обыграть, а спокойный прямой взгляд — нет.

— Ладно, — сказал Михаил. — Пойдём, Володя зовёт.

Он взял Лену за руку, как человек, который не сомневается, что его руку примут. Она пошла и не оглянулась. Артём сунул руки в карманы и пошёл в другую сторону, с тем неприятным чувством, которое у него почти никогда не возникало: он не довёл дело до конца. Не потому что передумал. Потому что она не дала ему это сделать.

В гримёрку он пришёл за двадцать минут до спектакля. В дверь постучали - коротко, два раза.

— Войдите.

Алина вошла тихо, с маленьким бумажным пакетом в руках. Поставила его на стол у зеркала.

— Привет.

— Привет.

— Принесла тебе кое-что. Откроешь после спектакля.

— Хорошо.

Она стояла у двери, не садясь, не подходя ближе — как человек, который не уверен, что ему рады.

— Ты занят, — сказала она. Не вопрос.

— Готовлюсь.

Их глаза встретились в зеркале. Алина отвела свои первой.

— Удачи сегодня.

— Спасибо.

Дверь закрылась мягко, без хлопка. Артём посмотрел на пакет, не тронул его, отвернулся к зеркалу. Спектакль прошёл легко. Он не думал ни о Лене, ни об Алине, ни о Михаиле. Он был Хлестаковым - лёгким, пустым, живым, и зал был в его руках с первой реплики. Это было единственное место, где ему не нужно было притворяться. Где пустота была не недостатком, а инструментом.

После поклона он вернулся в гримёрку. Пакет всё ещё стоял на столе. Внутри была светло-серая рубашка — та самая, которую он однажды, мельком, между делом, назвал хорошей в витрине. Три недели назад. Одно слово. Она запомнила. Купила. Принесла. Артём подержал ткань в руках, положил обратно в пакет и отодвинул его в угол стола. Не надел. Не написал ей.

Снял грим. Надел пальто. Вышел через служебный вход. Ночь была тёплой, почти мягкой. Воздух стоял неподвижно, пах мокрым асфальтом и чем-то цветочным, доносившимся откуда-то из дворов. Артём пошёл не в сторону дома. Просто на одном из перекрёстков не остановился там, где обычно сворачивал, и только через несколько минут заметил, что идёт совсем в другую сторону.

Он всё ещё был раздражён. Не спектаклем - Леной. Тем, что весь день выстраивал безупречную партию, а она вышла из неё раньше финала, не дав ему доиграть. Он не привык, чтобы разговор заканчивался не его репликой. На углу он увидел тёмно-синюю вывеску с потёртой позолотой. За ней скрывался небольшой бар: деревянная стойка, несколько столиков у стен, приглушённый свет и музыка, которую скорее угадываешь, чем слышишь. За стеклом всё выглядело достаточно спокойно, чтобы не хотелось ни с кем разговаривать.

Артём вошёл, сел у стойки и заказал виски без льда. Бармен поставил перед ним стакан. Артём сделал глоток. Виски обжёг горло, приятно. Он не разбирался в алкоголе и не собирался сегодня разбираться. Ему нужен был не вкус. Хотелось, чтобы внутри хоть что-нибудь горело, что-нибудь настоящее, не требующее от него привычной работы над выражением лица, интонацией, жестами.

Лена. Он не думал о ней как о женщине. По крайней мере, старался не думать. Перед глазами почему-то снова возникала не её улыбка и не лицо, а рука, переставляющая чашку на столе. Раз, второй, третий. Он помнил даже, как она чуть сдвинула блюдце, освобождая место. Ему казалось почти нелепым, что именно это осталось в памяти. Он выстроил разговор с ней точно. Не торопил, не давил, не говорил ничего такого, что могло бы её насторожить. Знал, в какой момент сказать, что она ему интересна, чтобы это прозвучало не как обычный комплимент, а как признание, которого она уже ждала.

Всё было рассчитано и она должна была ответить, не обязательно взаимностью. Ему никогда не требовалось так много. Достаточно было бы того короткого смущения, которое появляется, когда женщина понимает, что мужчина выбрал именно её; достаточно опущенных глаз, перемены в голосе, попытки скрыть улыбку. Но Лена ушла. Он не ошибся. Он просто впервые за долгое время столкнулся с человеком, который не захотел продолжать сцену.

Артём сделал ещё один глоток и посмотрел на своё отражение в зеркале за барной стойкой. Лицо было совершенно спокойным. Даже слишком. Он слегка поправил воротник рубашки, хотя тот лежал идеально. Хорошее лицо. Правильное. Лицо человека, у которого всё в порядке.

— Простите… вы Артём Ерёменко?

Он повернул голову.

Девушка стояла рядом с бокалом в руке. Судя по всему, она несколько минут собиралась подойти и только теперь решилась. Рыжеватые волосы, короткое чёрное платье, тонкая цепочка на шее. Взгляд, в котором узнавание боролось с желанием не выглядеть слишком восторженной. Артём посмотрел на неё внимательно. Не задержался на лице, как сделал бы мужчина, оценивающий женщину с первого взгляда, а отметил несколько мелочей почти машинально: аккуратно накрашенные ногти, чуть слишком крепко сжатый бокал, прядь волос, которую она уже дважды убирала за ухо. Платье было выбрано не случайно — для бара оно оказалось немного наряднее, чем требовалось.

Она хотела хорошо выглядеть. И хотела, чтобы он это заметил.

— Да.

— Я так и знала! Я была на «Ревизоре» в марте. С подругами специально ради вас билеты брали.