Смертельный улов

Лукас слушал — серьёзно, как на лекции. Но не как на лекции: тут от этого зависит, будешь ли ты жить.

— А теперь — главное. Не свисти.

— Что?

— Не свисти. На судне. Никогда.

— Почему?

Бруно помолчал. Затянулся. Посмотрел на Лукаса — серьёзно, без тени улыбки.

— Потому что ветер слышит. Ты свистишь — ты зовёшь ветер. А ветер в море — не шутка. Он приходит. А когда приходит — прогнать нельзя. Ты его позвал.

Лукас хотел спросить: «Ты серьёзно?» — но посмотрел на Бруно и не спросил. Бруно был серьёзен. Абсолютно. Сорок лет в море. Сорок лет не свистел. И сорок лет возвращался.

— Не свисти, не пой на ветру, не считай вслух звёзды. Не искушай. Море не любит, когда его искушают.

— Я не буду, — сказал Лукас.

— Хорошо.

Пауза. Волна шлёпнула. Двигатель гудел.

— Бруно.

— Что.

— Ты когда-нибудь терял людей?

Длинная пауза. Бруно посмотрел на воду — чёрную, бездонную.

— Двух, — сказал он.

Лукас молчал.

— Один — в девяносто третьем. Шторм. Парня смыло с палубы. Искали два часа. Не нашли. Другой — в две тысячи втором. Трос лопнул, удар в голову. Умер в машинном, до порта не дожил.

— И ты... продолжил?

— А что делать? — Бруно посмотрел на него. — Сидеть на берегу и бояться? Море забирает. Всех забирает, рано или поздно. Рыбак, который не верит, что море его заберёт, — не рыбак. Он турист. Я не турист. Я знаю. И выхожу. Каждый раз. Потому что это моё. Тут. На палубе. На воде. На берегу я никто. Тут я — Бруно.

Лукас кивнул. Не потому, что понял, — потому, что принял.

— Иди, — сказал Бруно. — Проверь носовой люк. Закрыт ли.

Лукас пошёл. Бруно стоял, смотрел на воду. Волна шлёпала. Ровно, мерно, как метроном. Нормально.

Но Бруно слушал. И то, что он слышал в паузах между шлепками, ему не нравилось. Не ветер. Не волна. Что-то в тишине. Как будто кто-то большой, тёмный, терпеливый был под водой, рядом, и молчал, и ждал.

Бруно прислушался. Тишина. Нормальная. Волна. Ветер. Двигатель.

Показалось.

Наверное.

Внизу, на камбузе, Карл колдовал.

Камбуз «Марлина» — кухня размером с телефонную будку. Две конфорки, пьезоподжиг работал через раз. Плита с духовкой, в которой пёкся хлеб. Мойка с ручной помпой, потому что трубы текли, когда хотели. Стол — разделочный, деревянный, потемневший от рыбы и масла. Полка с банками специй: соль, перец, лавровый лист, укроп — сушёный, потому что свежий в море не хранится. И Карл в центре всего этого.

Карл готовил рагу. Рыбацкое рагу — не рецепт, а концепция: всё, что есть, — в кастрюлю. Треска, картошка — четыре килограмма, кубиками. Лук — три головки, обжаренный на сливочном масле до золотистого, до запаха, который пробирался сквозь переборки и достигал палубы. Сливки — густые, норвежские, тридцать процентов. Укроп — сушёный, но Карл втихаря вырастил свежий в горшочке на подоконнике, который прятал от Эрика, потому что Эрик говорил, что на судне не должно быть ничего живого, кроме людей и рыбы. Бульон — из голов и костей, три часа на медленном огне. И мускатный орех — щепотка, в самом конце. Секретный ингредиент, который все знали, но делали вид, что нет.

Карл мешал большой деревянной ложкой, которую вырезал сам из берёзы, и говорил. Сам с собой. Карл всегда говорил на камбузе — с едой, с собой, с огнём, с кастрюлей.

— Так. Треска — в бульон, осторожно. Картошка — через десять минут. Сливки — в конце, не кипятить. Укроп — перед подачей. Мускат — последним. Мускат — это душа. Без муската рагу — не еда.

Запах поднимался. Сначала слабый, как туман. Потом сильнее, гуще. Рыба — варёная, сладковатая. Лук — карамельный. Масло — сливочное, тёплое, как детство. Укроп — резкий, как весна. И под всем — бульон, глубинный, фундамент.

Запах прошёл сквозь переборку в каюту, где Свен лежал на койке и смотрел на рисунок Эммы. Свен поднял голову. Понюхал. Улыбнулся краем губ — едва заметно, впервые за день.

Запах прошёл в каюту, где Микаэль считал в ноутбуке. Микаэль понюхал, сохранил файл, закрыл крышку. Цифры подождут. Рагу — нет.

Запах поднялся по трапу на палубу. Бруно понюхал, кивнул:

— Карл. Рагу. Пошли.

— Вахта? — Лукас.

— Вахта подождёт пять минут. Рагу — нет.

Ужин. Миски жестяные, с инициалами «F/V Marlin» на дне. Ложки алюминиевые, гнущиеся. Хлеб свежий, толстыми ломтями, с хрустящей коркой. Масло в жестянке, мягкое, жёлтое. И рагу — густое, горячее, жёлтое от сливок, с кусками белой трески, с кубиками картошки, с зелёными точками укропа. Пар поднимался, и каждый вдыхал, и каждый на секунду закрывал глаза.

Питер — первый. Ложку в рагу, в рот. Закатил глаза.

— Карл, Карл, Карл. Ты гений. Ты Моцарт от кулинарии. Ты...

— Ешь, — сказал Карл. — Не разговаривай с набитым ртом.

— Но это... это величие.

— Это треска, картошка и сливки. Величие в простоте.

Бруно ел молча. Аккуратно, медленно. Хлеб отломил, обмакнул в рагу. Без слов, без оценки. Но ел. А Бруно не ел то, что плохо.

Ларс ел и думал — не о рагу. О рейсе. О том, что завтра банки, трал, работа. Что давление падает. Что Том молчит. Что дома — Ингрид, Магнус, Олаф. Что он вернётся. Он всегда возвращался.

Свен ел быстро, не поднимая головы. Как топливом. Завтра тяжёлый день, нужны силы. Рагу давало силы. Карл давал силы. Свен это знал и был благодарен. Не говорил — ел молча.

Ян ел в углу. Миску держал двумя руками, близко к лицу. Между ложками губы шевелились. С Яном никогда не понятно — молитва или привычка.

Микаэль ел — и не мог не считать. Треска — восемьдесят крон за кило, в рагу грамм триста — двадцать четыре кроны. Картошка — пять. Сливки — восемь. Тарелка — тридцать девять крон. Карл кормил их на сорок крон с носа в день. Это дёшево. Очень дёшево. Но есть вещи, которые нельзя оценивать в кронах. Карл — одна из них.

Питер говорил. Питер всегда говорил за едой. Еда для Питера — не топливо, а повод.

— А помните прошлый рейс? Когда Карл уху варил из палтуса? И палтус из неё выскочил? Прямо на пол?

— Не выскочил, — Карл из-за двери. — Я его уронил. Разница.

— Разница в том, что палтус был живой, Карл. Он лежал на столе, а потом — прыг. Мы его ловили четверо взрослых мужиков, на коленях, под плитой. Как кошки.

— И поймали? — Ларс.

— Поймали. Карл последним. Он на коленях не помещался, но он самый опытный. Знает, как держать палтуса: за хвост и за голову. Иначе выскользнет.

Все засмеялись. Даже Бруно — краем губ. Даже Свен — на секунду, коротко. Даже Ян не засмеялся, но и не косился. Уже прогресс.

— Карл, а сегодня палтус есть?

— Нет. Треска. Треска — царица. Треска — мать норвежского моря. Без трески Норвегия — не Норвегия.

— Глубоко. Карл, ты философ.

— Повар и философ — одно и то же. Оба мешают, варят и надеются, что получится съедобно.

Смех. Тёплый, живой. Смех на судне, в море, ночью, без берегов, без огней. Смех десяти человек, которые вместе. Которые живы.

— Лукас, — Питер повернулся. — Чего молчишь, малой?

Лукас сидел у двери. Ел медленно. Молчал. Слушал. Смотрел.

— Думал, — сказал он.

— О чём?

Пауза. Короткая, но не пустая. Наполненная.

— О том, что мой отец тоже выходил в последний рейс сезона.

Тишина.

Не тишина — пауза. Ложки замерли. Глаза опустились: кто в миску, кто в стол, кто в стену. Никто не смотрел на Лукаса. Потому что смотреть — значит видеть. А видеть — больно.

Питер первым опустил глаза. Он спросил. Не хотел. Хотел шутить, болтать, заполнять тишину словами, как обычно. И заполнил. И тишина лопнула. И из неё вышло: «отец», «последний рейс», «сезон».

Карл за дверью замолчал. Ложка застыла. Он слышал. Все слышали.

Бруно не опустил глаза. Смотрел на Лукаса прямо, спокойно, без жалости. Знал про Хокона. Знал как. Знал когда. Бруно помнил. Рыбак, который утонул, — это не новость. Это факт. Каждый год кто-то. Море берёт.

Ларс положил ложку на край миски. Посмотрел на Лукаса коротко — как боцман, который оценивает ситуацию. Лукас сказал то, что думал. Не жалобу, не упрёк — факт. Ларс это уважал. Но почувствовал: слово, произнесённое вслух, стало реальным. Было в голове у парня, личное, тихое. Стало общим. Висит в воздухе.

Свен сжал ложку. Крепко. Он знал. Не про Хокона. Про своё. Про Эмму. Про рисунок. Красная лодка. «ПАПА».

Ян перестал шевелить губами. Замер. Оберег на шее: камень, клык, монета. От чего? Море не злится. Море не мстит. Море просто есть. Обереги не помогут. Ян это знал. И носил. Потому что без оберегов ещё хуже.

Пауза — секунда, две, три.

Питер первым нарушил её.

— Ну, — сказал он, и голос его впервые был без улыбки, — а палтус-то всё-таки скользкий, да?

Слабый смешок. Не настоящий — неловкий. Но достаточный. Переводящий из тяжести в лёгкость, из тьмы в свет. Питер это умел. Не гитара, не шутки — вот это. Умение перевести тишину в слова, боль в смех, страх в то, с чем можно жить.

— Карл, — Питер поднял голос, — а добавки будут?

— Будут, — Карл из-за двери. Голос ровный, привычный. Карл не даёт тишине победить. Карл кормит. — Подходи. Всем. По две порции. Не стесняйтесь.

Миски снова полные. Ложки снова в руках. Еда снова горячая, густая, тёплая. Жизнь продолжается.

Но что-то повисло в воздухе. Не слово, не запах — что-то. Как будто тот, кто сказал про отца, открыл дверь, которую нельзя закрыть. Дверь в тёмное. В то, о чём не говорят за ужином. Море забирает. Рыбаки тонут. Последний рейс может быть последним.

Бруно встал. Тихо. Поднял миску, отнёс на камбуз. Вышел на палубу. Посмотрел на воду.

Чёрная. Тихая. Нормальная.

Но Бруно слушал. И то, что он слышал в паузах, в шлепках, в тишине, ему не нравилось. Не ветер. Не волна. Что-то другое. Как будто кто-то большой, тёмный, терпеливый был под водой, рядом, и молчал, и ждал, и слушал их.

— Бруно? — Лукас из-за спины, тихо.

— Да.

— Спасибо. За то, что рассказал. Про ветер. Про волну. Про... свист.

— Не за что. — Бруно не обернулся. — Иди спать. Завтра тяжёлый день.

Лукас кивнул и пошёл вниз, в каюту, на койку.

Бруно стоял на палубе, один, в темноте, и смотрел на воду.

Тихо.

Слишком тихо.

Глава 5. Места лова

Утро второго дня пришло без солнца — его и не ждали. Небо висело над морем, как мокрая простыня: серое, тяжёлое, без единого просвета. Но рассвет всё равно чувствовался — не по свету, а по звукам.

Сначала щёлкнула газовая горелка на камбузе — Карл зажигал плиту, и этот короткий, резкий звук был громче любого будильника. Потом гул двигателя стал тише: Эрик сбросил обороты — «Марлин» больше не рвался напролом, а подбирался к месту, где вода будто сама шепчет: «Тут рыба ходит». А ещё палуба перестала мерно качаться и начала дёргаться — короткими, злыми толчками. Это волны на банках такие: не ленивая зыбь, а короткие гребни, будто кто-то под водой торопится.

Лукас проснулся первым — не потому, что привык вставать рано, а потому, что не мог спать. Ему снилось море, но не такое, как снаружи, а другое — чёрное, беззвучное, будто он шёл по дну, а над ним проплывали тени. Он сел на койке, потрогал лицо — холодное, влажное от пота. В каюте пахло деревом и сыростью — этот запах въедается в переборки за годы, становится родным. Лукас оделся быстро и тихо, чтобы не разбудить Свена: тот спал напротив, свернувшись калачиком, как мальчишка, а под подушкой держал конверт с детскими рисунками.

На палубе воздух был такой холодный, что царапал горло при вдохе. Лукас застегнул куртку до самого подбородка, натянул перчатки — те самые, толстые, резиновые, что вчера дал Питер. Перчатки были велики, пальцы в них болтались, но зато не резали кожу. И это было главное.

Бруно уже стоял у борта и смотрел на воду. Он не обернулся, когда Лукас подошёл, только кивнул — коротко, без улыбки.

— Вода другая, — сказал Бруно, не глядя. — Чувствуешь?

Лукас прислушался. Не к ветру, не к двигателю — к самой воде. И вдруг понял: да, другая. Вчера волна была ровной, ленивой, будто ей некуда спешить. А сегодня — злая, короткая, торопливая. И звук у неё другой — не мягкий «шлёп», а скорее резкий «щёлк», сухой и сердитый.

— Да, — сказал Лукас. — Другая.

Ларс стоял на носу у лебёдки и проверял крепления. Он делал это каждый раз, даже если крепления были в порядке. Ларс был из тех, кто не верит в удачу, а верит в гайки. «Гайка должна быть затянута. Трос — цел. Сеть — без разрывов. Если это есть — остальное приложится», — так он всегда говорил.

— Лукас! — голос Ларса был резким, командным, но не злым. — Иди сюда. Поможешь.

Лукас подошёл. Ларс протянул ему кусок наждачки.

— Видишь скобу? На ней ржавчина. Счисти. Не до блеска — до чистого металла. Ржавчина — это смерть. Ржавчина ест железо. Железо держит сеть. Сеть держит рыбу. Рыба держит нас. Всё связано. Понял?

— Понял, — Лукас взял наждачку.

Ларс кивнул. Он не любил лишних слов. Слова — это воздух. Дела — это сталь.

Рядом Питер возился с поплавками — пересчитывал, проверял, не треснули ли. Он что-то тихонько насвистывал, но вдруг резко оборвал свист, вспомнил вчерашнее наставление Бруно и вместо этого начал бормотать себе под нос:

— Один, два, три… семь… восемь… Ага, вот этот треснул. Надо заменить. Лукас, если закончишь со скобой, возьми из ящика новый поплавок — синий, с жёлтой полосой. Он там, в углу.

Лукас кивнул. Питер всегда говорил много, но по делу. И всегда помнил, кто где и что делает.

Свен стоял чуть в стороне, у кормового борта, и смотрел на горизонт. В руках он держал сложенный вдвое лист бумаги — тот самый рисунок дочери. Провел пальцем по буквам, улыбнулся — коротко, только уголками губ, — и спрятал рисунок в нагрудный карман, поближе к сердцу.

Он думал о том, что сегодня улов будет хорошим. Не потому, что верил в приметы, а потому, что хотел верить. Хотел, чтобы, когда он вернётся, у него были деньги — не большие, но свои. Чтобы купить дочке краски. Настоящие, в тюбиках, а не акварель из супермаркета. Чтобы она могла рисовать лодки любого цвета, какой захочет.

В рубке Том стоял у штурвала и слушал радио. Приём был плохой — треск, шипение, обрывки фраз. Но Том умел слушать сквозь треск. Он слышал не слова, а смысл.

— …штормовой фронт… к северу… движется в сторону Фарерских… скорость… двадцать пять узлов… к концу суток… ухудшение… не критично…

Том кивнул. «Не критично» — это хорошо. Это значит, что у них есть время. Время на два траления. Может, на три. Если повезёт — на четыре. Если не повезёт — хотя бы на одно.

Микаэль стоял рядом и смотрел на экран эхолота. На зелёном фоне бежали неровные, ломаные линии — как кардиограмма.

— Том, — Микаэль ткнул пальцем в экран. — Смотри. Тут глубина — сорок два метра. Дно — илистое, с камнями. И вот это, — он провёл пальцем по линии, — это косяк. Большой. Треска.

Том наклонился, всмотрелся. Да, это был косяк. Не просто пятно, а плотная масса, которая двигалась, пульсировала, словно живое сердце.

— Хорошо, — сказал Том. — Ставим.

Он взял микрофон:

— Ларс, готовность. Бруно, Питер — на позиции. Эрик, малый ход. Держи ровно.

— Есть, — отозвался Эрик.

«Марлин» замедлился. Корпус вздрогнул, когда двигатель сбросил обороты. Судно легло на курс, как послушная собака, и замерло, покачиваясь на волнах.

Ставить трал — это как надевать доспехи на чудовище: тяжело, шумно, требует точности и силы. Ларс командовал, остальные делали. Лукас впервые видел, как это происходит целиком, а не по частям.

Сначала — двери. Металлические, тяжёлые, их опускали по бортам, чтобы они раскрыли сеть в воде. Потом — трос. Его наматывали на барабан лебёдки, проверяли натяжение. Потом — сама сеть: огромная, тяжёлая, как мокрое одеяло. Её сбрасывали за борт, и она уходила в воду — сначала медленно, потом быстрее, увлекая за собой двери и трос.

Питер кричал:

— Трос идёт! Смотри, чтобы не перекрутился! Лукас, держи конец! Не отпускай!

Лукас держал. Трос был тяжёлый, скользкий, он пытался вырваться из рук, как живая змея. Лукас сжимал перчатки, прижимал трос к груди, чувствовал, как металл прожигает резину и кожу.

— Держи! — кричал Питер. — Держи, как жизнь!

И Лукас держал.

Сеть ушла. Сначала — верхняя подбора с поплавками, потом — нижняя с грузилами. Вода сомкнулась над ней, и на поверхности осталось только несколько буёв — жёлтых, ярких, как маячки. Они качались на волнах, будто кивали: «Мы здесь. Мы работаем».

Ларс вытер пот со лба.

— Готово, — сказал он в микрофон. — Трал на дне. Время — десять сорок пять.

Том ответил:

— Ждём. Два часа. Потом выборка.

Два часа. Для кого-то это мало. Для рыбаков — вечность. Два часа, когда ты ничего не можешь сделать для сети. Только ждать. Ждать, пока сеть соберёт то, что море решило отдать.

Команда разбрелась по своим делам. Кто-то проверял снасти, кто-то чинил, кто-то просто стоял и смотрел на воду, будто она могла рассказать, что происходит внизу, в темноте.

Карл на камбузе готовил кофе — крепкий, чёрный, без сахара. Он наливал его в жестяные кружки и раздавал тем, кто подходил.

— Пей, — говорил он, протягивая кружку. — Кофе — это не напиток. Кофе — это время. Пока пьёшь — ждёшь. А пока ждёшь — живёшь.

Лукас пил. Кофе был горький, обжигающий, но он согревал изнутри. Лукас стоял у борта и смотрел на буи. Они качались, кивали, будто смеялись над его нетерпением.

— Не торопись, — сказал Бруно, подходя. — Рыба не любит торопливых. Рыба любит терпеливых. Терпеливый — тот, кто ждёт. Торопливый — тот, кто теряет.

— Я не тороплюсь, — сказал Лукас.

— Торопишься, — Бруно усмехнулся. — У тебя глаза бегают. Ты смотришь на буи, как будто они должны тебе что-то сказать. Они ничего не скажут. Рыба скажет. Когда мы поднимем сеть.

Лукас хотел спросить, как рыба говорит, но не спросил. Он вдруг понял: рыба говорит весом. Рыба говорит серебром чешуи. Рыба говорит тем, как тяжело тянет сеть лебёдка.

Два часа прошли. Ларс дал команду:

— Выбор!

Лебёдка загудела. Трос пошёл вверх, сначала медленно, потом быстрее. Сеть тянулась за ним, как огромный зверь, который не хотел покидать своё логово.

Когда сеть показалась на поверхности, все замерли. Она была тяжёлой, мокрой, облепленной водорослями, но в ней что-то было. Что-то большое, живое, серебристое.

— Тянем! — крикнул Ларс.

Лебёдка работала. Сеть поднималась, вода стекала с неё, как слёзы. И вот — она оказалась на палубе. Огромная, тяжёлая, пульсирующая от движения рыбы.

Треска. Много трески. Серебристые тела, чёрные спины, белые брюха. Они бились, метались, пытались вырваться, но были пойманы. Палуба стала скользкой от воды и чешуи, воздух наполнился запахом моря — резким, солёным, живым.

Питер хохотал:

— Вот это улов! Вот это я понимаю! Море, ты сегодня щедра!

Ларс считал не каждую рыбу — он считал ящиками. Ящики ставили в трюм, и Ларс отмечал в блокноте: «Ящик 1 — полный. Ящик 2 — полный». Потом он доставал калькулятор и прикидывал:

— Если средний вес трески — три кило, а в ящике — двадцать штук, то в одном ящике — шестьдесят кило. Цена — восемьдесят крон за кило. Значит, один ящик — четыре тысячи восемьсот крон. У нас уже пять ящиков. Это — двадцать четыре тысячи.

Он записывал цифры, но глаза его светились не от цифр, а от самого факта: улов был хорошим. Море сегодня было щедрым.

Свен стоял рядом и смотрел, как рыбу сортируют. Он не считал деньги. Он думал о дочери. О том, как она будет радоваться краскам. О том, как нарисует ему лодку — не красную, а синюю, с золотыми парусами. Он улыбался, и улыбка эта была тихой, но настоящей.

— Свен, — Питер хлопнул его по плечу. — Чего улыбаешься?

— Так, — сказал Свен. — Просто.

— Просто — это хорошо, — Питер кивнул. — Просто — это когда всё на месте. Рыба — в сети. Мы — на палубе. Море — вокруг. И мы живы. Это уже много.

Свен кивнул. Это было много.

Том снова был в рубке. Он слушал не прогноз, а переговоры других судов. Кто-то сообщал координаты, кто-то жаловался на погоду, кто-то радовался улову. Том слушал и думал. Прогноз подтверждался: штормовой фронт двигался, но пока держался к северу, обходя их стороной. «Не критично» — это было правдой. Пока.

Микаэль смотрел на карту.

— Том, — сказал он. — Если мы поставим ещё раз, здесь, чуть восточнее, то можем поймать ещё один косяк. Он меньше, но плотнее.

— Ставим, — сказал Том. — Ещё раз. И потом — домой. Если погода начнёт портиться — сразу домой.

— Есть, — Микаэль записал координаты.

Том посмотрел на горизонт. Он был таким же, как вчера, — пустым, серым, бесконечным. Но сегодня он не казался неправильным. Сегодня он был просто морем. Просто местом, где ловят рыбу.

Второй трал поставили быстрее — руки уже помнили, что делать. Второй улов был чуть меньше, но тоже хорошим. Когда сеть подняли, в ней было много трески, но ещё и палтус — большой, тяжёлый, с мутными глазами, которые смотрели на людей без страха, а скорее с удивлением: «Как я здесь оказался?»

Питер засмеялся:

— Палтус! Ну вот, я же говорил, что он скользкий! А он сам пришёл!

Все засмеялись. Даже Ларс улыбнулся — редко, но искренне.

Лукас стоял и смотрел на рыбу. На серебро чешуи, на чёрные спины, на белые брюха. Он думал о том, что это и есть работа. Тяжёлая, грязная, но настоящая. Здесь не было ничего лишнего. Только вода, рыба, сеть и люди, которые знали, что делают.

Бруно подошёл к нему.

— Ну что, — сказал он. — Теперь ты видишь?

— Что? — спросил Лукас.

— Что это — твоё. То, что ты искал. То, ради чего вышел в море.

Лукас не ответил сразу. Он посмотрел на Бруно, на палубу, на сеть, на рыбу, на море. И кивнул.

— Да, — сказал он тихо. — Моё.

Бруно кивнул. И больше ничего не сказал. Слова были не нужны.

К вечеру «Марлин» начал готовиться к отходу. Сеть убрали, палубу вымыли, рыбу уложили в трюм. Судно снова стало чистым, собранным, готовым к дороге.

Том стоял у штурвала. Он знал, что впереди — долгий путь. Знал, что погода может испортиться. Но сейчас — сейчас было хорошо. Сейчас море отдало то, что могло, и позволило уйти.

Он посмотрел на команду — кто-то мыл руки, кто-то считал ящики. Все были заняты. Все были на своих местах.

— Полный ход, — сказал Том в микрофон.

Двигатель взвыл, «Марлин» вздрогнул и пошёл вперёд, разрезая волны, оставляя за кормой серебристые брызги и запах рыбы, который ещё долго будет висеть в воздухе.

Море отпустило их. Пока.

Глава 6. Ещё один трал

Трюм был полный. Не «битком», когда рыба давит на люк и некуда ногу поставить, а именно полный — по-рыбацки правильный. Ящики ровно в ряд, каждый промаркирован, лёд сверху — белой шапкой, будто снег лёг на крышу. Полный трюм — это порядок. А порядок на судне — почти как удача. Почти как деньги. Почти как тихая зима, когда можно просто жить, а не выживать.

Ларс спустился в трюм ближе к шести вечера. Второй улов уже рассортировали, уложили, засыпали льдом. Он шёл между рядами ящиков — тяжёлых, деревянных, пахнущих солью и рыбой — и считал привычным способом: не по одному, а группами. Сорок два… сорок четыре… сорок шесть… сорок восемь. Ровно столько, сколько вмещает трюм, если всё уложить как надо.

Он остановился, достал свой потрёпанный блокнот в кожаной обложке — с карандашом на верёвочке, чтобы не потерять в качку. Записал: «Треска — 38 ящиков. Палтус — 6 ящиков. Пикша — 4 ящика. Итого — 48». Потом быстро прикинул цифры. Карандаш стучал по бумаге, как метроном.

— Сто шесть тысяч крон, — пробормотал Ларс себе под нос. Посмотрел на строчку ещё раз, потёр лоб. Больше, чем он ожидал. Больше, чем нужно. Даже больше, чем хотелось бы, потому что с большими деньгами приходит большая ответственность.

Поднявшись на палубу, он нашёл Тома в рубке. Капитан стоял у штурвала — руки на тёплом дереве, взгляд где-то далеко, там, где серое море сливается с серым небом.

— Капитан, — Ларс положил блокнот на приборную панель. — Смотри.

Том взглянул на цифры. Не расплылся в улыбке — он вообще редко улыбался из-за денег. Но кивнул медленно, основательно, как человек, который видит результат своей работы.

— Хорошо, — сказал Том. — Это хороший результат.

— Я предлагаю возвращаться, — спокойно произнёс Ларс.

Том посмотрел на него — не спеша, долгим взглядом, будто хотел прочесть между строк.

— Почему?

— Трюм полный. Погода портится. Давление падает. Топливо на исходе. Мы сделали то, за чем пришли. Лучшее — враг хорошего, Том.

Том отвернулся к штурвалу.

— Ларс, сколько лет мы вместе?

— Четырнадцать.

— И сколько раз ты говорил мне «возвращаемся»?

— Раз тридцать.

— А сколько раз я тебя послушал?

Ларс помолчал.

— Два, — признался он.