Заберу твою боль

Лина Коваль

Заберу твою боль

Глава 1. «Синдром первого мужчины» или «Теория последней встречи»

Эмилия

— Ты что-нибудь слышала про «Теорию последней встречи»? — спрашивает Искра, пока я жду отмашку от техника по свету.

— Нет, — отвечаю несколько раздраженно: не привыкла отвлекаться от дела.

На репетиции совсем немного людей, кто-то, как всегда, опаздывает, что уже страшно нервирует. Возможно, из-за яркой модельной внешности некоторые считают меня очередной поверхностной певичкой, но в работе я жуткая зануда и страшный абьюзер.

Все должно быть безупречно — ни в коем случае не меньше.

Искра, не дождавшись от меня энтузиазма, сама продолжает разговор:

— Это сейчас обсуждают все тиктокеры, Эмилия. Согласно «Теории последней встречи», в любых отношениях наступает момент, когда люди встречаются в последний раз и расстаются навсегда. Говорят, так Вселенная показывает, что ваш кармический путь с партнером завершен и вы оба усвоили жизненные уроки, которые должны были извлечь из…

— Так… — останавливаю этот поток информации с легкой улыбкой. — Давай к делу. Что ты хочешь этим сказать?

Худое лицо моей лучшей подруги и по совместительству концертного директора возмущенно вытягивается, а светлые, почти белые волосы теперь еще сильнее оттеняют покрасневшую кожу.

— А я хочу сказать, что если для кого-то существует «Теория последней встречи», кстати, научно недоказанная, то у тебя, Эмилия Литвинова, развился «Синдром первого мужчины».

— С чего ты так решила? — моя улыбка сходит с губ, а внутренности что-то больно скручивает.

— После твоего Рената ты вообще не воспринимаешь мужчин серьезно. Ни одного!..

Световик наконец-то дает отмашку, и я иду вглубь пустого киноконцертного зала, чтобы посмотреть общую картинку с разных ракурсов.

Искра неустанно следует за мной и останавливается в проходе.

— Нет, ты со мной поговоришь, — настаивает. — Почему ты не хочешь выйти замуж за Глеба? Почему не воспринимаешь его всерьез? Он прекрасный молодой человек, симпатичный, из известной семьи. Все из-за твоего бывшего — Аскерова!

Я проглатываю эмоции, чтобы, не дай бог не показать их. Привыкла к тому, что эта фамилия то и дело мелькает. Единственный человек, который за шесть лет ее не произнес — мой отец. Ему я страшно благодарна!

— И что ты скажешь в свое оправдание?..

— Странно слышать эту беспочвенную претензию, — опускаю взгляд, потираю крохотную татуировку на запястье, а затем касаюсь огромного булыжника-бриллианта. — Особенно с учетом того, что я уже полтора года встречаюсь с Озеровым и даже приняла от него кольцо.

— Рада, что ты тоже видишь в этом какую-то странность. Значит, ты не совсем потеряна для общества!

Включив микрофон, сухо командую:

— Валер, давай добавим заднее освещение, иначе я буду сливаться с этими декорациями, а старые костюмы придется подгонять.

— Скажу бабушке, чтобы приготовила тебе три кастрюли супа с клецками и гору чебуреков. Это дешевле, чем ушивать весь гардероб, — фыркает Искра.

Я чувствую легкое головокружение при упоминании о еде, но улыбаюсь, понимая цель подруги. Она просто хочет обо мне позаботиться, иногда перегибая, как мамочка, которая слишком опекает свое дитя.

— И хватит там болтать, — шиплю в микрофон, отвлекая кучку танцоров на сцене. — Начните уже работать! Не знаю, как вы, а я очень волнуюсь перед завтрашним днем, и если что-то пойдет не так, то штрафные санкции из ваших контрактов начнут работать.

— Боже, до завтра они от нас разбегутся, — Искра шутливо ворчит.

— И пусть, — безжалостно отключаю микрофон. — Уж лучше петь одной, чем держать за спиной непрофессионалов. На сцене все должно быть идеально. Каждый гость должен понимать, за что он заплатил. Это мое первое негласное правило.

— Я знаю и очень тобой восхищаюсь!

— А что касается Глеба… — смотрю на подругу и ненадолго задумываюсь, вспоминая своего молодого человека.

«Синдром первого мужчины»… В этом что-то есть.

— Мы точно поженимся, — спокойно улыбаюсь. — Когда у меня будет время. Сейчас, сама видишь, надо немного поработать.

— Я это шесть лет слушаю, про твое «немного», — она обреченно вздыхает. — Вот сейчас отработаем новогодние корпоративы, потом концертный тур… летний тур по курортным городам, а осенью у тебя куча телевизионных проектов, и снова Новый год.

— Просто Бог придумал всего двенадцать месяцев, — пожимаю ее плечо. — Не нужно и в этом винить только меня.

— Я тебя ни в чем не виню, моя хорошая, — Искра импульсивно меня обнимает, но я быстро и умело отстраняюсь.

— Прости, ты ведь знаешь, я этого всего не люблю… Так, — снова включаю микрофон. — Давайте уже работать…

Генеральный прогон проходит более-менее успешно. На девяносто процентов из ста возможных, потому что, во-первых, меня все же не устраивают танцоры (надо будет сказать хореографу, чтобы сделал замену к следующему концерту), а во-вторых, я слишком быстро устаю, но здесь, кроме себя, пенять не на кого.

Пока меняю пропитанную потом футболку с легинсами на рваные джинсы и тонкий свитер, телефон отчаянно хрипит моим же голосом. Пусть нескромно, но я действительно горжусь этим хитом, который вот уже двенадцать недель держится на вершине всех чартов.

Когда-то я писала эти проникновенные строки для своего первого мужчины, в которого была влюблена до безумия. Видимо, мои эмоции были такой силы, что проникли в сердца миллионов слушателей.

— Да, — отвечаю впопыхах на звонок.

— Привет.

— Привет, Глеб.

— Ты как там, солнце? Собираешься? Родители ждут, мама такой стол оформила. Все в лучшем виде.

— Ах да, конечно, — хмурюсь, снова чувствуя легкое головокружение. — Буду через час. Что-нибудь привезти?

— Привези себя, пожалуйста. Я тебя с прошлых выходных не видел.

Я еще раз осматриваю свой повседневный, пусть и брендовый наряд, и иду к напольной гардеробной стойке, где перебираю, приготовленные к завтрашнему дню платья. Они довольно откровенные, но других вариантов нет.

Нахожу самое подходящее для светского ужина. Теплым и семейным назвать его не могу: отношения со старшими Озеровыми пока не самые близкие. Мы друг к другу привыкаем.

— Ладно. Буду собираться, Глеб. Жди!.. — тут же отключаюсь и, стянув свитер и джинсы, надеваю платье почти на голое тело.

Провожу ладонями по элегантному черному шелку, плотно облегающему высокую грудь и талию, и оборачиваюсь, чтобы рассмотреть в зеркале открытую до поясницы спину.

— Допустим… — шепчу, а затем расчесываю длинные темные волосы и решаю так и остаться без макияжа. Образ будет более домашним, не хочу никакой искусственности.

Попросив водителя подъехать к главному входу, подписываю в фойе несколько открыток налетевшим поклонницам и спускаюсь по бетонным лестничным пролетам к парковке.

Двух мужчин, направляющихся ко мне навстречу, вычисляю сразу. И пусть внешне стиль ничем не отличается от официального: те же деловые черные костюмы, невзрачные галстуки и начищенные до блеска туфли, но глаза и, казалось бы, цепкие, но отстраненные взгляды выдают их с головой. Или я не дочь полковника Управления Федеральной службы безопасности.

— Эмилия Давидовна, добрый вечер, — здоровается один из них.

— Что-то с отцом? — мгновенно пугаюсь я и сжимаю сумку-клатч.

— Не стоит беспокоиться. Вы должны проехать с нами.

— Я… хорошо, у меня будет около часа завтра утром. Я подъеду.

— Вы не поняли, Эмилия Давидовна, — говорит второй чуть жестче. — Вы должны проехать с нами сейчас.

— Ладно, — срываюсь и взбешенно цокаю высокими тонкими каблуками. — Будто у нормальных людей больше дел нет, чем ездить с вами!.. Юрий, подъезжай сразу на Лубянку, — приказываю своему водителю, внимательно наблюдающему за нами.

— У вас какие-то проблемы? — спрашивает он, поглядывая на сопровождающих.

— Нет у меня проблем. Жду тебя там. Будь добр, не опаздывай!..

После того как все загружаемся в черный микроавтобус с затемненными стеклами, врубаются громкие спецсигналы, и мы беспрепятственно добираемся до главного здания всех чекистов и разведчиков.

— Всего хорошего, Эмилия Давидовна, — в пустынном коридоре конвоиры прощаются прямо перед высокой дубовой дверью.

— И вам добра! — чуть резко произношу и, сунув сумку под руку, дергаю дверь, даже не отдышавшись.

Ноги подкашиваются, когда без подготовки, вот так, наживую, сталкиваюсь с пронизывающим взглядом холодных черных глаз.

Да-да, вот так. Без предупреждения, без раскачки, без страховки.

Как в омут с головой и чувствами.

Мне хочется сбежать, чтобы прокричаться или как минимум содрать со своего лица маску спокойствия, но я сдерживаюсь. Потому что сильная и… гордая, а «Теория последней встречи», получается, в нашем случае не подходит.

— Привет, Эмилия, — здоровается Ренат без какой-либо улыбки. Он поднимается, застегивает нижнюю пуговицу на пиджаке и жестом указывает на стул.

— А… Привет. Ты еще жив?.. — интересуюсь скучающе и, покачивая бедрами, невозмутимо направляюсь вглубь кабинета.

Глава 2. Любить так, чтобы не чувствовать боли

Наш четырехмесячный роман с сослуживцем и другом отца Ренатом Аскеровым начался внезапно и был озаряющей вспышкой. Яркой, мгновенной, страстной. До жгучей рези в глазах ослепляющей.

А потом небеса неожиданно погасли и стало темно…

Я давно занимаюсь благотворительностью и посещаю самые разные мероприятия, на одном из которых как-то познакомилась с девушкой с полным отсутствием зрения, совершенно не испытывающей какого-либо дискомфорта в коммуникации.

Наоборот, Лина проявила себя как одна из самых оживленных и искренних моих собеседниц в тот вечер.

— Расскажи, как ты живешь? — спросила я у нее.

— Нормально живу. Как и все, — ответила она с легкой, приятной улыбкой и поправила темные очки.

— Ты очень сильная. Я не представляю, как можно не видеть ничего вокруг. Солнечный свет, утренний туман или даже ночной город. В мире столько всего прекрасного…

— Это не совсем так. Нет, вернее… — засмеялась Лина. — В моем мире тоже много прекрасного, Эмилия: ласковое тепло солнечного света, свежий аромат летнего утра и, конечно, беспокойный шум ночного города. Кроме того, я ведь с самого рождения такая… Темнота для меня — никакая не потеря, а умиротворение и моя личная зона комфорта.

Эта удивительная девушка буквально заставила меня осознать: темнота в душе, которую я после расставания с Ренатом воспринимаю как величайшую утрату и боль, навсегда бы осталась и моей личной зоной комфорта, если бы я так сильно в него не влюбилась.

Любить так, чтобы не чувствовать боли — отныне мой девиз. И у меня наконец-то все получается. С Глебом.

А с мужчиной, который сидит напротив, и так пристально меня изучает, что вот-вот протрет дыру, никогда так не получалось — меня буквально наизнанку выворачивало. От каждого его прикосновения, от каждого поцелуя, от поселившейся во мне с этими отношениями ревности.

— Как ты поживаешь, Эмилия? — спрашивает Ренат, абсолютно игнорируя мои сомнения по поводу того, жив ли он.

— У меня все отлично. Спасибо за беспокойство, — отвечаю уже гораздо холоднее.

Вспышки — это плохо. Вспышки — это всегда взрыв эмоций.

— Если можно, давай сразу перейдем к делу, — демонстративно поправляю часы на запястье. — У меня планы на вечер.

— Рад за тебя, — он сухо кивает, подается вперед и на стол передо мной опускается лист бумаги. — Подпиши. Разговор будет конфиденциальный.

— Хорошенькое начало, — хмурюсь, но предложенную ручку в руку все же беру. Осторожно, чтобы не задеть мужские пальцы. — Не помню, чтобы давала свои паспортные данные, — ворчу под нос, сверяя цифры и даты.

— Пришлось вскрыть несколько баз данных ради такого случая.

— Кто бы сомневался.

Размашистым подчерком подписываю соглашение о неразглашении информации, честно, сильно жалея, что целых полгода переносила свадебное торжество. Было бы красиво, если бы я вывела «Эмилия Озерова» прямо перед носом Рената. О том, что фамилию я менять не планировала, сейчас как-то забывается.

— Когда ты в последний раз видела отца, Эмилия?

В душе зарождается что-то щемяще-беспокойное, но я напрягаю память. Это ведь папа. Что с ним может случиться?..

— Сейчас сентябрь… Значит, это было… в мой день рождения, — отвечаю.

— Первого июля? — Ренат уточняет.

— Да, — чувствую, как щеки вспыхивают, и опускаю взгляд.

Сознание против воли затягивает в водоворот из воспоминаний.

Наш роман начался когда-то именно с моего дня рождения. Я захотела соблазнить друга отца, который всегда вызывал у меня внутри что-то вроде болезненного зуда от щекотки, и у меня получилось. Как правило, я всегда добиваюсь всего, что хочу. Рано или поздно.

— После этого были звонки?

— От папы? Конечно. Где-то раз в неделю. У меня плотный график, перелеты, разные часовые пояса. Нам не всегда удается даже поговорить, — сердце снова сбоит. — Так… что случилось? Где он?

— Мы не знаем, Эмилия, — отвечает Ренат, не переставая наблюдать за моими реакциями.

— Что значит вы не знаете? — повышаю голос.

— Полковник Литвинов не выполнил поставленные руководством задачи, перестал выходить на связь. У нас есть информация, что при переходе через границу Польши Давид бесследно исчез.

— Бред какой-то. Зачем ему исчезать?..

— У нас есть предположение…

— Какое?

— Полковник может быть задержан либо по подозрению в государственном шпионаже, и другая сторона пока не хочет придавать арест международной огласке. Либо…

Он замолкает, будто оценивая степень моей вовлеченности в разговор.

— Что?..

— Либо его рассекретили местные радикальные группировки, тогда все гораздо серьезнее. Его могли взять в плен с целью завладение секретной информацией.

— Я ничего об этом не знаю! — взволнованно восклицаю. — И что же сейчас делать?..

— Только ждать, — задумчиво отвечает Ренат и, склонив голову набок, наблюдает за тем, как я нервно ерзаю на стуле. — А пока тебя везде будут сопровождать мои люди.

Глава 2.1.

— Что значит «сопровождать»? — прищуриваюсь.

— Значит, рядом с тобой всегда будет мой человек. Дома, на прогулке, в магазинах... Где ты там еще бываешь?..

— Твое представление о моей жизни весьма исчерпывающее!.. — бешусь от такого обесценивающей мой успех характеристики.

Я действительно многого добилась за эти шесть лет. Брала все возможные заявки, работала и в дождь, и в холод, и в жару. С температурой, больным горлом и без голоса, уставшая — было неважно.

Взбираясь на вершину музыкального олимпа страны, все время пыталась что-то кому-то доказать. Окружающие редко это принимали, а я только сейчас, когда слышу это пренебрежение в голосе, которое срабатывает спусковым крючком, понимаю — я хотела доказать именно Ренату.

Уходя, он оставил мне весьма ощутимый капитал. Полагаю, это были все его сбережения, которые Аскеров попросил меня использовать с умом. Мне больше не нужно было петь в ночных клубах. Денег хватило и на запись альбома, и на промо к нему.

Но дальше я справилась сама…

— Напиши полный перечень мест, где ты обычно бываешь, и список людей, с которыми чаще всего контактируешь, — перед глазами оказываются чистый лист и сильная, мужская рука. — Любые контакты, Эмилия: друзья, работа, жених, родители жениха.

По обнаженной спине пробегает холодок, сменяющийся неприятными мурашками. Он и про Глеба знает. И так спокойно о нем говорит…

Тело подкидывает от злости. Опять?..

Нет-нет-нет.

Я не хочу Рената в своей жизни. Не хочу с ним встречаться. В идеале не хочу знать, что Аскеров вообще находится в Москве.

Что живой и невредимый.

Что все такой же серьезный, невозмутимый и решительный на своей службе.

Он ведь не сегодня вернулся. И вряд ли вчера? Правда?..

В давно замороженном от активной работы и насыщенной жизни сердце что-то просыпается. Черное, колючее. Закостенелая обида, которую невозможно выжечь ничем. Ни новыми отношениями, ни успехами, ни деньгами — ничем. Сердце ей пропитано, как старая засохшая губка.

— Давид может связаться с тобой любым способом, Эмилия. Например, через близких. Или злоумышленники могут организовать твое похищение, с целью воздействия на Литвинова. Возможно, они будут пытаться разговорить его таким способом. Мною принято решение с этого дня взять тебя в работу.

Кладу ладони на стол и придвигаюсь так резко, что грудь больно впечатывается в его край.

— Что значит «тобою принято решение»? — отчеканиваю, чувствуя, как лицо полыхает. — Я — не твой сотрудник, чтобы мне приказывать. Обойдешься без моей помощи.

Уголки жестких губ дрожат, а в черных глазах появляются намеки на далекие эмоции, которые тут же хочется выкрутить на максимум.

Аскеров зеркалит мою позу, нависает над столом и ровным, сухим голосом объясняет:

— Ты пока гражданка страны, поэтому будешь мне подчиняться.

— Я? Подчиняться? Тебе? — раздраженно закатываю глаза. — Это даже несмешно. Решай что хочешь, чтобы спасти отца и вернуть его в эту самую страну невредимым, потому что в обратном случае я устрою такой международный скандал, что мало никому не покажется.

По-моему, даже лампочки на полке не выдерживают моей угрозы и начинают усиленно моргать.

— Что ты сделаешь? — голос Рената становится жестким, на крепкой шее проступают отчетливые вены, оттеняемые воротником белой рубашки.

— Ты слышал, что я сделаю!.. — откидываюсь на спинку стула и морщусь, потому что лопаток касается холодная искусственная кожа.

Он тоже прислоняется к спинке кресла и смотрит на меня в упор.

— Не глупи, девочка.

— Я тебе не девочка, — огрызаюсь. — Ты сказал, разговор будет официальным. Потрудись использовать мое имя. То, что мы когда-то пару раз переспали, не дает тебе право так ко мне обращаться.

Ожидаю, что он взорвется, но внезапно слышу, как хриплый смех прорывается сквозь отстраненную маску силовика.

Козел.

Выдыхаю.

— В общем, я не буду с тобой работать, Ренат. Пусть меня лучше убьют! Пусть пытают, иголки под ногти загоняют, хоть паяльником кожу жгут...

Аскеров в ответ усмехается и с нескрываемой мрачной иронией за мной наблюдает, а я снова замечаю, что ничего в нем не поменялось. Он все такой же невозмутимый, мужественный и чужой, как в нашу последнюю встречу.

— Боишься, потому что так сильно по мне скучала, Эмилия?.. -- медленно интересуется.

— Вот еще!.. — взволнованно откликаюсь. — Скучать значит ждать, а я тебя не ждала. Да и вообще — повзрослела.

Черты волевого лица грубеют, как и тон голоса, не терпящий возражений:

— Тогда больше не капризничай, раз повзрослела. За твою безопасность отныне отвечают мои люди.

— Это мы еще посмотрим!.. — обещаю, пулей вылетая из кабинета.

По неприкрытой тканью спине снова гуляет ветер и что-то еще.

По длинному, узкому коридору мне навстречу направляется сотрудница с погонами подполковника. Оцениваю ее чисто по-женски. Миловидное лицо, хорошая фигура, стройные ноги и… строгий пучок на голове.

Потом узнаю мгновенно.

Будто внушительную пощечину отвешивают.

Это она.

Та девушка, которую я приняла за случайную попутчицу в нашу последнюю встречу, шесть лет назад. Я провожала Аскерова на вокзале. До сих пор не представляю, как справилась тогда? Как выжила?

Как?..

Я до сбитых ног, рыдая и умоляя, бежала по пустому перрону, а он... даже не повернулся. И эта мымра все это видела? Мое унижение?..

Задрав подбородок, прохожу мимо Майи Синициной, полностью ее игнорируя.

Значит, отец был прав, а я ему не верила.

Ренат действительно уехал не один. С ней...

К черту все!..

Не потрудившись придержать дверь, вылетаю из здания Управления и устремляюсь к припаркованному у дороги «Лексусу». Чувство, что за мной следят, не покидает, поэтому перед тем, как скрыться на заднем сидении, непримиримо смотрю на ровные ряды высоких окон.

— Все в порядке? — спрашивает Юрий, поглядывая на меня в зеркало.

— У меня всегда все в порядке, — сдуваю налетевшие на лицо пряди и пытаюсь отдышаться. — Едем к Озеровым.

Глава 3. Я изменилась и буду тебе сопротивляться

С Глебом меня познакомил папа.

Дмитрий Александрович Озеров, занимающий высокий государственный пост советника президента по вопросам культуры и молодежи, когда-то вместе с отцом участвовал в одном межведомственном проекте, а два года назад они случайно встретились на приеме, организованном в Кремле.

Мужчины обменялись контактами и возобновили приятельство.

Не знаю, было ли знакомство с сыном Озерова запланированным, но выглядело это именно так. Сначала я испытала что-то вроде слабовыраженного протеста, но Глеб сумел мне понравиться своим внутренним спокойствием и рассудительностью.

Это было то, что нужно именно мне: надежность, открытость и честность.

В свои двадцать три он только что с отличием закончил международно-правовой факультет в МГИМО и занял должность младшего юриста в «МосЭнергоКонцерне». Скорее всего, не без помощи отца, но это нормально, когда родители помогают детям. А кому же еще?..

Сейчас нам по двадцать пять. У нас одинаковые цели и мечты, чтобы каждый из нас занимался своим любимым делом, а еще пожениться и в обозримом будущем завести детей. Мы хотим двоих. Неважно, будут это мальчики или девочки. Главное, чтобы были здоровые.

— Ну наконец-то, — ворчит Глеб, вытягивая меня из автомобиля за руку.

Я осматриваю белую рубашку с закатанными до локтей рукавами и недовольное лицо, которое, глядя на меня, тут же смягчается. Никогда бы не подумала, что мне может понравиться рациональный юрист-блондин со светло-серыми умными глазами.

— Мама сильно на меня ругается? — изображаю крайнюю степень сожаления.

— Расслабься. Моя мама никогда не ругается… Она интеллигентная женщина.

— Моя идеальная свекровь, — улыбаюсь и, обхватив коротко остриженный затылок, прижимаюсь губами к подбородку будущего мужа.

— Что-то ты задержалась… — его ладонь гуляет вдоль моего позвоночника.

Неловко отстраняюсь.

— Потом расскажу, — морщусь, вспоминая произошедшее на Лубянке. — Мне наконец-то доставили вино, которое я заказывала для Анны Константиновны. Забери, пожалуйста, в багажнике коробку.

Глеб исполняет мою просьбу, и мы, взявшись за руки, направляемся к большому светлому дому.

— Ты какая-то странно притихшая. Как себя чувствуешь? — еще раз внимательно осматривает мое лицо.

— Устала немного…

— Долго стояли в пробке?

— Да, — киваю. — И перед концертом волнуюсь.

— Все будет отлично. Сама знаешь...

— Надеюсь…

— В обратном случае тебя ждет карьера супруги… хм… старшего юриста «МосЭнерго Концерна», — произносит он как бы невзначай.

— Да ладно, — перед входом я резко останавливаюсь и счастливо смеюсь. — И ты молчал?

— Ты была занята концертом, а мое назначение так долго пылилось без подписи в кабинете у главного, что я был ни в чем не уверен, — открывает дверь.

— И все это время переживал один?.. — я хватаю Глеба за руку.

— Я особо не переживал. Молчанов обещал. И мне, и отцу. Поэтому в том, чтобы волноваться не было нужды, а ты бы точно себя накручивала.

— Конечно. Я ведь знаю, как это для тебя важно!..

Оказавшись в светлой столовой, вежливо здороваюсь со старшими Озеровыми. Они классический образец семьи высокопоставленного госчиновника. Супруг — высокий, седоватый блондин с умным лицом и в деловом костюме по цене самолета, супруга под стать — стройная, ухоженная женщина в элегантных нарядах, тоже светленькая, всегда спокойная, без вычурности и со строгими взглядами на жизнь.

Глеб выдвигает стул и помогает разместиться, а затем собирается сесть слева, но я, пряча клатч за спину, останавливаю:

— Анна Константиновна, у меня есть небольшой вклад в вашу винную коллекцию. Глеб, покажи, пожалуйста, маме, — смущенно прошу.

— Эмилия, ты ведь знаешь, как мне всегда неловко принимать подарки?..

— Это от всей души, — наблюдаю, как сын презентует матери набор в строгой деревянной коробке, который включает пять изысканных и титулованных красных вин.

— Шато Мутон Ротшильд? — восхищенно произносит Анна Константиновна и смотрит на меня. — Эмилия, это же безумные деньги!.. Не стоило!..

— Я подумала, что все это время ничего особенного вам не дарила, а когда увидела у одного раскрученного европейского сомелье этот набор, решила исправить свою оплошность. Все представленные здесь вина получали сто баллов от известных винных критиков не менее трех раз, а в мире таких комплектов не более трехсот, — заканчиваю презентацию.