Орден пяточка и магии

— Фу, Пушок! Прекрати! — Селеста отбивалась, пытаясь оттолкнуть пятидесятикилограммовое счастье. — Я в депрессии! Я только что была фонарём! Дипломированным! С отличием!

Пёс не слушал. Язык продолжал методично обрабатывать её лицо, оставляя после себя липкие дорожки слюны. Когда Селеста перестала сопротивляться, поняв бесполезность борьбы, Пушок удовлетворённо гавкнул, перевернулся на спину и задрыгал всеми четырьмя лапами в воздухе, подставляя пузико.

Массивное, покрытое золотистой шерстью пузо требовало внимания. Крылья при этом сложились, как веера, жалобно шурша и упираясь в пол.

— Ох, ну ладно, иди сюда, — вздохнула Селеста, чувствуя, как где-то внутри, под слоем отчаяния и унижения, начинает разгораться тёплый огонёк.

Она начала чесать ему живот. Пушок зажмурился от удовольствия, издавая звуки, которые было невозможно классифицировать. Это был средний регистр между мурлыканьем старого трактора, который никак не заведётся, и сопением мопса, которому снится особо вкусная косточка. От удовольствия его магия — такая же светлая и нелепая, как у хозяйки — начала просачиваться наружу. Воздух вокруг них наполнился запахом ванильного печенья и молока.

Селеста аккуратно расправила одно из его крыльев. Тонкие чешуйки на перепонках переливались всеми цветами радуги, даже в полумраке каморки. Крыло было тёплым и чуть подрагивало от её прикосновений.

— Ты хотя бы понимаешь, что мы на грани выселения? — спросила она, продолжая гладить его. Пушок довольно икнул. — Нас не берут в ведьмы. Нас не берут в отравители. Нас не берут даже в уборщики магического мусора, потому что, цитирую, "ваша аура может превратить токсичные отходы в удобрение для газонов, а это нарушает контракт с поставщиками удобрений". Мы с тобой — ошибка природы, Пушок. Бракоделы. Недоразумения.

Пушок вдруг резво вскочил, едва не сломав ей нос своим лбом. Хвост заходил ходуном, с такой амплитудой, что сбил со стола пустую кружку, опять. Пёс подбежал к углу, где стояла его корзинка, и начал там чем-то шумно возиться, сопя и повизгивая.

— Пушок, если ты опять притащил дохлую крысу, я… — начала Селеста, поднимаясь с пола и потирая ушибленный лоб.

Она осеклась.

Пёс, гордо задрав голову, тащил к ней нечто массивное, тяжёлое, завёрнутое в промасленную бумагу и перевязанное бечёвкой. Он нёс это с таким видом, с каким обычно приносят трофеи победители — гордо, торжественно и чуть свысока.

С тяжёлым стуком трофей приземлился на пол прямо перед Селестой. Брызнула пара капель жира. Пахло… пахло так, что у неё мгновенно закружилась голова, а во рту собралась слюна.

Она дрожащими руками развязала бечёвку и развернула бумагу.

Это был окорок. Огромный, сочный, копчёный свиной окорок. Розовое мясо, прослойки золотистого жира, румяная корочка, присыпанная специями… От него исходил такой божественный аромат, что Селеста на секунду забыла, как дышать.

— Пушок… — прошептала она, чувствуя, как к горлу подступают слёзы. — Откуда это?

Пёс радостно гавкнул и вильнул хвостом. В его глазах светилась абсолютная уверенность в собственной правоте и невиновности одновременно. Он явно считал, что раз хозяйка не может добыть еду магией (или нормальной работой), то он, как верный фамильяр и единственный кормилец в этом доме, обязан применить свои особые навыки. Навыки тактического грабежа.

Селеста посмотрела на окорок. Потом на гордого пса. Потом снова на окорок.

— Это же окорок из лавки мясника Ганса, — прошептала она, чувствуя, как ужас и восхищение борются в её душе. — Я узнаю эту бумагу. У него лучшая колбаса в городе, но он… он же нас проклянёт!

Она прижала руки к щекам.

— Хотя нет, он обычный человек… Он просто натравит на нас городскую стражу! И нас посадят в тюрьму! И там… там, наверное, кормят хуже, чем мы едим сейчас!

Пушок подошёл ближе и ткнулся носом в её руку, требуя продолжения банкета (ласки). Потом снова подставил крылышко для чистки, явно намекая, что он заслужил награду.

Селеста посмотрела на него. На его глупые, счастливые глаза. На крылья, которые он так и не научился толком складывать. На хвост, молотящий по полу.

— Ты понимаешь, что ведьмы должны воровать младенцев или хотя бы редкие ингредиенты для зелий? — спросила она, чувствуя, как внутри неё что-то надламывается. — Сердце дракона. Слезу единорога. Глаз тритона. А мы… мы воруем ужин…

Она взяла нож, который валялся на столе с позавчерашнего дня, и, не выдержав, отрезала тонкий, почти прозрачный ломтик розового мяса. Ломтик упал на язык, и мир вокруг перестал существовать.

Вкус был запредельным. Копчёный, солёный, чуть сладковатый, с нотками перца и ещё чего-то неуловимого, что могло быть только чистой, концентрированной радостью бытия. Селеста зажмурилась, чувствуя, как жизнь тонкой струйкой возвращается в её измученное тело.

— Ладно, — сказала она, прожевав и тут же отрезав ещё один кусочек. — Будем считать это… гуманитарной помощью от вселенной. Компенсацией за моральный ущерб. Авансом за будущие заслуги, которые вселенная пока не оценила.

Она отрезала третий ломтик. Потом четвёртый.

— Но завтра, Пушок, — она строго посмотрела на пса, жующего с видом заговорщика, — мы идём искать работу вместе. Оба. Если они не хотят брать одну ведьму, пусть попробуют отказать ведьме с летающим псом-клептоманом. Боевым летающим псом-клептоманом. Это звучит почти угрожающе.

Пушок в ответ издал победный вуф, от которого задребезжали стёкла в единственном окне. Его крылья на мгновение распахнулись и вспыхнули ярким золотым светом, осветив их крошечную, бедную, пропахшую сыростью и пылью, но теперь ещё и божественно пахнущую копчёным мясом каморку.

Селеста вздохнула, гладя его по шелковистой голове, и отрезала ещё один кусочек окорока. Прямо сейчас, в эту минуту, она была абсолютно, катастрофически счастлива.

Возможно, она и была худшей ведьмой в истории магии. Возможно, её карьера закончилась, даже не начавшись. Возможно, завтра их арестуют за кражу свинины.

Но у неё был Пушок. У неё был окорок. И у неё была странная, непоколебимая уверенность, что где-то там, в этом огромном, жестоком мире, есть место даже для таких, как они. Для светящихся ведьм и крылатых собак, которые воруют ужин, потому что не умеют колдовать как надо.

Она откусила ещё кусочек, прикрыла глаза и позволила себе просто быть. Худшей ведьмой. Лучшим другом для своего пса. И живым доказательством того, что даже у неудачи бывает вкус копчёного окорока.

Глава 2. Свинина высшего общества

Утро Селестины, ну или просто Сел, началось с вкуснейшего завтрака. Ворованный окорок всё-таки вкуснейший деликатес.

Пока она жевала, она медленно оглядела своё жилище. Внутри поднималась досада. Чёрт возьми, она же ведьма, она буквально может практически всё! Какого хрена она ютится здесь как непонятно кто?

Пушок, словно уловив настроение хозяйки, отодвинулся подальше от неё — от греха подальше.

— Так, — Сел решительно встала с табурета. — Хватит. С меня хватит, Пушок! Я что, не ведьма? Ведьма. Тогда какого хрена мы живём как бомжи? Три года, три! — мы перебиваемся случайными заработками. Да что ж это такое? — Сел возмущённо откусила кусок окорока прямо так, зубами.

Пушок отодвинулся ещё дальше. Волосы Селестины теперь светились светом не волнения или страха, а решимости.

— Пушок, слушай мою команду — чисти крылышки, мы идём покорять мир. Хватит сидеть здесь как призраки самих себя!

Пушок, который бедный ни слова не понял, но ясно уловил решительный тон хозяйки, с готовностью гавкнул и засуетился по их каморке.

Селестина тем временем завернула остатки окорока на ужин и спрятала его в печь. Затем она совершенно неторопливо расчесала свои волосы и вопреки всему не стала больше их прятать. Хватит с неё. Она сделала на голове строгий пучок, надела самое приличное по изношенности платье и припудрила носик жемчужной пудрой (естественно, жемчуг ненастоящий, а дешёвая подделка, но она предпочитала об этом не вспоминать).

— Пушок, я готова! — ведьма обернулась на своего фамильяра. Вид у неё был решительный, и даже было ощущение, как будто она повзрослела на несколько лет.

Спустя несколько минут Сел и Пушок гордо шагали по улицам Окхвейна. Они держали путь на центральную площадь.

В руках ведьма несла пачку объявлений от руки: «Услуги ведьмы. Дорого, непредсказуемо и с любовью к клиентам. Если ваша жизнь потеряла краски — я наколдую вам кисть и краски (точнее, что получится). Номер кристалла — 257-097. Спрашивать Селестину Сильверфолл».

И тут мир вокруг неё будто замедлился. Толпа внезапно расступилась, как воды Красного моря перед пророком. По мостовой шёл ОН.

Мортикус Де Ле Рафер.

Глава Высшего Совета, магистр тринадцати орденов и человек, чьё имя обычно произносили шёпотом. Завидный жених, сильнейший из сильнейших. Его волевой подбородок, хищный взгляд и… бла-бла-бла… На деле обычный мудак, который решил, что он пуп земли, царь и бог, а все остальные — челядь. Он смотрел на всех свысока не только в силу роста, но и в силу собственного характера, крепкого как коньяк и пафосного до тошноты.

Селестина подняла брови. Лицо её выражало… ну, оно всё выражало. Буквально всё её отношение к этому индюку, который нацепил себе на задницу хвост павлина и думает, что он теперь птица высокого полёта.

Сел даже не сдвинулась с места. Она скрестила руки на груди, глядя на приближающегося Мортикуса, и с каким-то извращённым любопытством ждала, что будет дальше — обойдёт ли он её как пустое место или же начнёт орать, чтобы она освободила ему дорогу.

Ждать долго не пришлось. Магистр наткнулся взглядом на девушку. Та стояла так, будто перед ней не сам ОН, а так, шут гороховый идёт и сейчас будет жонглировать.

— Девочка, — Мортикус наклонился к ней с насмешливым выражением лица, — ты вообще в курсе, кто я такой?

Селестина не дрогнула. Ей всегда было непонятно, почему люди, которые имеют власть и пост, считают, что они выше всех, а остальные — челядь. Хотя по сути они такие же, как и все остальные. Губы Сел растянулись в притворной улыбке, она издевательски поклонилась и посторонилась:

— О великий и ужасный Мортикус Де Ле Рафер, прошу, простите мне мою невежественность, — пропела ведьма насмешливым высоким голосом.

Мортикус был мудаком, но не дураком. Этот жест, точнее даже тон, задел его хрупкое мужское эго.

— Ты что себе позволяешь, девка? — прошипел маг, сузив глаза.

— Девка? — Сел подняла бровь. — Магистр, вы ничего не перепутали? Может, возомнили себя богом?

— Я Мортикус Де Ле Рафер! Я магистр десятой категории! Я глава Совета магистров! Я…

— Поздравляю. А я Селестина, ведьма с фамильяром-бабочкой-ретривером-переростком, — перебила его Сел, уже начиная злиться. — Только это не даёт вам право вести себя как мудак!

Мортикус аж поперхнулся воздухом. Никто никогда в жизни не называл его так.

Тишина на площади стала абсолютной. Даже голуби, казалось, перестали ворковать. Стража за спиной магистра синхронно положила руки на эфесы, но сам Мортикус поднял ладонь — мол, не вмешивайтесь, я сам раздавлю эту букашку.

— Ты… — начал он, и голос его сорвался на шипение, как у рассерженного кота. — Ты хоть понимаешь, кому ты хамишь, ведьма?

— Понимаю, — Селестина склонила голову набок, и в её глазах заплясали бесовские огоньки. — Хамлю хаму. Логично, тебе не кажется?

— Да я тебя в порошок сотру! — Мортикус шагнул вперёд, и вокруг его пальцев заплясали синие искры. — Я тебя в жабу превращу! В таракана! В… в…

— В кого? — с искренним интересом спросила Сел. — Ну же, магистр десятой категории, блесните фантазией. А то «в таракана, в таракана» — это как-то мелко для главы Высшего Совета.

— Да как ты смеешь! — Мортикус уже брызгал слюной. — Я тринадцать орденов окончил! Я драконов укрощал! Я…

— А я три года воровала окорока у мясника Гарольда, — перебила его Сел. — И знаешь что? Гарольд хотя бы не орал на всю улицу, когда я попадалась. Он просто гонялся за мной с метлой. А ты, великий магистр, ведёшь себя хуже лавочника.

Пушок за её спиной издал восторженный писк. Он, кажется, был готов аплодировать.

Мортикус побагровел. Багровел он красиво — от шеи к лицу, как спеющий помидор. Искры вокруг его пальцев превратились в полноценные молнии.

— Дерзкая девка! — взревел он. — Я тебя проучу!

Он вскинул руку, явно собираясь швырнуть в неё что-то убийственное. Селестина, которая ещё секунду назад упивалась собственной дерзостью, вдруг поняла, что перегнула палку. Ну то есть она, конечно, ведьма, но против магистра десятой категории… это как выйти с рогаткой против дракона.

— Ой, — сказала она.

И запаниковала.

А когда Селестина Сильверфолл паниковала, её магия делала странные вещи. Не разрушительные, нет. Скорее… творческие. Непредсказуемые. Как написано в её объявлениях.

Зелёная вспышка озарила площадь. Пушок взвизгнул и спрятался за спину хозяйки. Толпа ахнула. Стража отшатнулась.

А когда дым рассеялся, на месте грозного магистра стоял… поросёнок.

Маленький. Розовый. С аккуратными ушками, кучерявым хвостиком и ошеломлёнными глазами, в которых всё ещё полыхало негодование.

— Хрю? — сказал поросёнок.

Потом посмотрел на свои копытца. Потом на Селестину. Потом снова на копытца.

— ХРЮ?!

— Ой, — повторила Сел, чувствуя, как кровь отливает от лица. — Ой-ой-ой.

— ХРЮ-Ю-Ю-Ю! — завопил поросёнок голосом, подозрительно напоминающим Мортикуса. — Хрю-хрю-ХРЮ!!

— Я не понимаю, что ты говоришь, — беспомощно сказала Сел.

— ХРЮ!!! — поросёнок подпрыгнул на месте и попытался топнуть копытцем. Это вышло скорее мило, чем грозно.

— Ведьма! — заорал кто-то из стражи. — Ты напала на магистра!

— Я не нападала! Я случайно! Он сам виноват, он в меня молнией кидался!

Стража, однако, не была настроена слушать. Копья наклонились, лица сделались решительными. Селестина поняла, что сейчас её будут вязать — а потом, вероятно, судить. А потом, вероятно, казнить. За превращение главы Высшего Совета в поросёнка. Неплохо для утра, которое началось с ворованного окорока.

— Пушок, — прошептала она, — бежим.

И рванула с места так, что только подол платья взметнулся.

Поросёнок Мортикус, к её удивлению, тоже рванул. С неожиданной для своей комплекции скоростью он понёсся за ней, возмущённо хрюкая на бегу.

— ХРЮ! Хрю-хрю-хрю! — доносилось сзади, и в этих хрюках отчётливо читалось: «Стой, дрянь! Верни мне мой облик! Куда ты бежишь?!»

Пушок летел рядом, иногда обгоняя хозяйку и оглядываясь с выражением, которое у ретриверов, вероятно, означало «я так и знал, что этим кончится».

Они свернули в переулок. Потом в другой. Стража грохотала где-то позади, но, кажется, теряла след — у Селестины был нюх на запутанные улочки.

Она остановилась, чтобы перевести дух, и только тогда заметила, что поросёнок не отстал. Он стоял рядом, тяжело дыша, и смотрел на неё с такой яростью, на какую способен только очень гордый и очень розовый мини-пиг.

— Ты… — прохрюкал он, и Сел с изумлением поняла, что теперь разбирает слова. — Ты… ТЫ МЕНЯ ПРЕВРАТИЛА В СВИНЬЮ!

— В мини-пига, — поправила она машинально. — Это благородная порода, между прочим.

— МНЕ ПЛЕВАТЬ НА ПОРОДУ! — Мортикус-поросёнок сделал шаг вперёд и ткнулся пятачком ей в колено. — ВЕРНИ МЕНЯ НЕМЕДЛЕННО!

— Я не могу! — огрызнулась Сел. — Я не знаю как! Это вышло случайно!

— СЛУЧАЙНО?! ТЫ СЛУЧАЙНО ПРЕВРАТИЛА ГЛАВУ ВЫСШЕГО СОВЕТА В СВИНЬЮ?!

— В мини-пига!

— МНЕ. ПЛЕВАТЬ. НА. ПОРОДУ!

Пушок, сидевший рядом с ногой хозяйки , издал звук, подозрительно похожий на смешок.

— А ты вообще молчи, мотылёк-переросток! — рявкнул поросёнок, поворачиваясь к собаке.

Пушок оскорблённо пискнул и спрятался за ноги Сел.

— Так, — ведьма подняла руки в примирительном жесте. — Давай успокоимся. Я что-нибудь придумаю. Я же ведьма в конце концов.

— Ты худшая ведьма в истории! — прохрюкал Мортикус. — Из всех ведьм, которых я знал, ты…

Он вдруг замолчал. Уши его — да, у поросёнка были уши, и они были очень выразительные — тревожно дёрнулись.

— Что? — спросила Сел.

— Я… — Мортикус попятился, потом шагнул обратно. — Что-то не так. Я чувствую…

Он сделал ещё шаг назад и вдруг пискнул — не грозно, а испуганно. Его невидимая нить натянулась, и розовое тельце дёрнуло обратно к Селестине.

— Ты привязала меня к себе! — в ужасе прохрюкал он. — Я не могу отойти больше чем на… на…

— Пять метров? — предположила Сел, наблюдая за его мучениями. — Ой. Это… это интересно.

— ЭТО КАТАСТРОФА! Я НЕ МОГУ ОТОЙТИ ОТ ТЕБЯ, ВЕДЬМА!

— Ну, могло быть хуже, — философски заметила Сел. — Мог бы вообще ко мне прилипнуть.

— ХРЮ! — завопил Мортикус так, что прохожий в конце переулка обернулся.

— Тише ты! — зашипела Сел. — Нас и так ищут!

Вдали послышался топот стражи. Пушок тревожно заскулил.

— Ладно, — Сел схватила поросёнка под мышку — тот возмущённо завизжал — и побежала дальше по переулку. — Слушай мою команду, магистр. Мы сейчас скроемся, затаимся, и я попробую снять проклятие. Но для этого тебе придётся заткнуться и не хрюкать так громко.

— Я ТЕБЕ НЕ ИГРУШКА, ЧТОБЫ МЕНЯ ПОД МЫШКУ ТАСКАТЬ! — вопил Мортикус, болтая копытцами в воздухе. — И Я НЕ КУСАЮСЬ!.. Хотя могу!

— Тогда молчи и не дёргайся!

— Я буду дёргаться! Я буду орать! Я подам сигнал страже!

— Не подашь, — Сел свернула в какой-то тёмный проход между домами. — Знаешь почему?

— Почему?!

— Потому что если меня схватят и казнят как преступницу, — она перевела дух, прижимаясь к стене, — то проклятие останется на тебе навсегда. И ты проведёшь остаток жизни в облике поросёнка. С розовым пятачком и вот этим вот хвостиком.

Мортикус замолчал. Его глаза расширились от ужаса.

— Хрю, — сказал он тихо, с чувством, и в этом хрюке было столько отчаяния, что Сел даже немного стало его жалко.

— Вот именно, — кивнула она. — А теперь давай найдём укромное место, и я попробую тебя расколдовать. А ты подумаешь о своём поведении.

— О своём поведении?! — взвился поросёнок, но Сел уже зажимала ему рот ладонью.

— Тс-с-с! Идут!

Топот стражи приблизился, прошёл мимо их укрытия и стих вдали. Сел выдохнула.

— Ладно, — она убрала руку. — Идём. И, Мортикус…

— Что?!

— Если ты будешь вести себя прилично, я, может быть, даже расчешу тебе хвостик. У тебя очень милый хвостик.

Поросёнок издал звук, который был бы рёвом, если бы поросёнок мог реветь. Пушок за спиной Селестины беззвучно хихикал.

— Ненавижу тебя, — прохрюкал Мортикус.

— Взаимно, — улыбнулась Сел. — А теперь бежим, пока стража не вернулась.

И они побежали — ведьма, золотистый ретривер-бабочка и поросёнок, который на бегу продолжал возмущённо хрюкать и, судя по интонациям, проклинать всё на свете: Селестину, свою судьбу, день, когда решил пройтись по центральной площади, и особенно — тот факт, что пять метров — это очень, очень мало.