Орден пяточка и магии

Лина Фламмия

Орден пяточка и магии

Глава 1. Дефект сияния

Солнце над Школой Праведного Зельеварения и Стихийных Бед обычно светило умеренно ровно настолько, чтобы студенты не жаловались на холод, но и не слишком ярко, чтобы не отвлекать от мрачных мыслей, необходимых для полноценного проклятия. По уставу, параграф 34, пункт "Освещение и моральный климат".

Но сегодня, спустя три года после выпуска, сидя на краю скрипучей кровати в каморке над лавкой старьёвщика, Селеста точно знала: солнце светит лично на неё. Просто чтобы подчеркнуть, насколько она не вписывается в этот мир.

Она провела пальцем по трещине в подоконнике. Вчера здесь сидел Пушок и смотрел на ворон. Пальцы наткнулись на зазубрину — след от когтя, который пёс оставил, когда пытался поймать особенно наглого голубя. Маленькая деталь, но именно из таких деталей и состояла теперь её жизнь. Ничего целого. Всё со сколами, трещинами и следами чьей-то жизнедеятельности.

Диплом в рамке висел на стене криво. Селеста давно заметила, но не поправляла. Во-первых, если она встанет на стул, ножка стула окончательно проломит пол (соседи снизу уже дважды жаловались на магическую вибрацию, хотя это просто Пушок чесался). Во-вторых, кривой диплом как-то лучше отражал суть её образования.

Слово «Удовлетворительно» в графе «Боевая магия» было обведено жирным кружком, под которым кто-то (она до сих пор не знала, декан или кто-то из особо остроумных сокурсников) приписал: «Чудо, что никто не погиб».

Селеста вздохнула и запустила руку в волосы. Волосы — это была отдельная песнь трагедии. Белые. Не седые, не платиновые (как пыталась убедить себя её мать, когда отправляла дочь в школу магии), а именно белые. Как чистый лист пергамента. Как молоко.

И они светились.

В темноте — отчётливо. При лунном свете — мерцали. При полной луне — превращали её спальню в филиал планетария. В школе она пыталась красить их сажей, натирать специальными мазями, даже носила платок, за который её дразнили бабулькой. Ничего не помогало. Волосы либо прожигали краску, либо начинали пахнуть палёным, либо просто светились сквозь платок, создавая вокруг головы ореол, из-за которого она была похожа на святую.

— Селеста, ты не ведьма, ты — маяк для инквизиции, — говорила её наставница, мадам Мортифер, протирая своё неизменное пенсне. Делала она это всегда с таким видом, будто стирает с мира очередную неприятность. — Если нас придут сжигать, я просто укажу на тебя. И, поверь, они решат, что ты уже святая, и уберутся восвояси. Или заберут тебя в качестве трофея. В любом случае, у остальных появится шанс сбежать.

Воспоминания об учёбе были как старый, застиранный платок — вроде и грели когда-то, а сейчас только кололись.

Первый курс: попытка наложить простое проклятие сонливости на однокурсника, который подложил ей в котел лягушку. Вместо сонливости парень получил непреодолимое желание стать поэтом. Целый месяц он писал сонеты, посвящённые её глазам, и носил берет. Его мать, леди из очень уважаемого рода чистокровных ведьм, написала жалобу ректору, где обвиняла Селесту в «несанкционированном воздействии на репродуктивные инстинкты через культурное разложение».

Второй курс: экзамен по призыву фамильяра. Пока однокурсники вызывали солидных чёрных котов, ядовитых жаб и одного (особо отличившегося) миниатюрного василиска, у Селесты круг на полу просто… засиял. Из сияния, переливаясь всеми оттенками золота, вышел Пушок.

Она до сих пор помнила взгляд экзаменационной комиссии. Пёс был крупным, размером с небольшую тумбочку. Его шерсть переливалась на солнце, создавая впечатление, что внутри него горит маленькое, очень довольное солнце. А из-за спины у него торчали… крылья. Тонкие, перепончатые, с узором, в точности копирующим крылья махаона. Они были непропорционально малы для его туши и смешно трепетали, когда пёс пытался взлететь (взлетал он редко, обычно просто подпрыгивал и планировал на метр-полтора, сшибая всё на своём пути).

— Это… что? — спросил председатель комиссии, старый маг с лицом, напоминающим засохший инжир.

— Фамильяр, — подняла бровь Селеста.

Пушок, услышав её голос, радостно гавкнул, подбежал к столу комиссии и положил тяжёлую голову на колени председателю, глядя на него влажными, преданными глазами. От пса пахло ванильным печеньем. У председателя, известного своей мизантропией и любовью к некромантии, дрогнуло веко.

Кафедра некромантии ненавидела Пушка лютой ненавистью. Его аура абсолютного дружелюбия действовала на поднятых ими мертвецов как усыпляющее зелье. Скелеты начинали бессознательно отбивать чечётку, зомби — пытаться почесать несуществующие уши, а призраки просто таяли в воздухе, потому что рядом с Пушком им становилось… спокойно. А какая нежить захочет пугать живых, когда можно просто полежать в лучах его ауры и подремать?

Третий курс: лабораторная по ядам. Её Смертельный отвар — гордость любой уважающей себя ведьмы — получился настолько вкусным, что профессор зельеварения, решивший проверить его действие на лабораторной крысе, не удержался и попробовал сам. Потом он полчаса выпытывал у Селесты рецепт, пока у него не кончились салфетки — он плакал от умиления, потому что отвар по вкусу напоминал ему бабушкины пирожки.

Проверяющий инспектор из Министерства Магии, который как раз зашёл с проверкой и мучился хроническим ревматизмом, случайно хлебнул из пробирки, которую профессор забыл на столе. Через час он танцевал вальс с гардеробщицей и обещал переписать завещание в пользу Школы.

Селесту обвинили в несанкционированном проявлении святости и подрыве авторитета тёмных искусств. Выговор. Испытательный срок.

На выпускном балу она случайно чихнула во время особо пафосного танца. Её магический выброс, спровоцированный пылью из старой шторы, накрыл весь зал. Когда розовый туман рассеялся, все присутствующие — от ректора до уборщицы — стояли в мантиях нежно-розового цвета с золотыми блёстками. Самые суровые боевые маги континента выглядели как участницы конкурса Мисс Сахарная Фея.

Декан боевого факультета, мужчина с лицом, пересечённым тремя шрамами, посмотрел на свои сверкающие рукава и впервые за двадцать лет… улыбнулся. Селесту это испугало больше, чем если бы он попытался превратить её в жабу.

Диплом ей выдали. Скорее из жалости и отчаянного желания ректора избавиться от этого светящегося недоразумения, которое портит статистику и подрывает психическое здоровье преподавательского состава.

Селеста отогнала воспоминания и посмотрела на свои руки. Ладони, испачканные вчерашней сажей от неудачного зелья для чистки котлов, лежали на коленях. Она сжала их в кулаки.

— Ладно, — сказала она вслух пустой комнате. — Ты дипломированный специалист. Ты можешь… ты можешь…

Она замолчала, пытаясь придумать хоть что-то, что она делает предсказуемо.

— Ты можешь приносить неудачу самой неудаче, — закончила она за себя. — Это уже талант. Редкий. Никому не нужный, но редкий.

Она попыталась сотворить простейшее заклинание бытового комфорта — Тёплый завтрак. Это было первое, чему учили на первом курсе, базовый минимум для выживания студента.

Селеста закрыла глаза, представила хрустящий тост с маслом, горячий кофе с молоком, может быть, даже маленькое пирожное, если магия будет в хорошем настроении. Она вытянула руки над пустым блюдцем, которое нашлось под кроватью, и прошептала формулу.

Из кончиков пальцев вырвались не привычные зелёные искры ведьминской силы, а чистые, белые разряды, похожие на статическое электричество, только если бы это электричество было разлито по венам какого-нибудь бога-громовержца, страдающего бессонницей.

Блюдце дёрнулось.

Запахло озоном и жжёным сахаром.

Селеста открыла глаза.

То, что раньше было пустой тарелкой, теперь содержало: идеально круглый кусок антрацита (бывший тост) и дрожащее, полупрозрачное желе неестественно-фиолетового цвета, от которого исходил навязчивый аромат фиалок и… селёдки?

Кофе. Он превратился в желе. Со вкусом фиалок и селёдки.

— Опять… — прошептала она, глядя на это кулинарное преступление. Между пальцами всё ещё проскакивали одинокие белые искорки, гасли и зажигались снова, как светлячки, потерявшие ориентацию в пространстве.

Она отодвинула блюдце подальше. Есть это было нельзя. Даже Пушок, который однажды сжевал её старую обувь и остался доволен, в прошлый раз понюхал такое желе и ушел в угол, демонстративно отвернувшись мордой к стене.

Селеста подошла к зеркалу. Оно было старым, с отколотым углом и тёмными пятнами по краям, где отслоилась амальгама. Но своего владельца оно отражало честно, без лести.

Из мутной глубины на неё смотрела девушка с бледным лицом, тёмными кругами под глазами (спасибо Пушку, который любил дрыгать во сне лапами) и копной белых волос, которые сегодня сияли особенно ярко. Прямой признак: магия внутри неё нервничала.

Она провела рукой по волосам, пытаясь пригладить их, но они только вспыхнули ярче, послав по комнате сноп серебристых искр. В углу что-то зашевелилось, но Пушок, поняв, что это не зовут завтракать, снова затих.

— Так, Селеста. Ты дипломированный специалист, — повторила она зеркалу. Зеркало молчало, но его молчание было красноречивее любых слов. — У тебя есть диплом. У тебя есть фамильяр. У тебя есть… у тебя есть три медяка в кармане и полбанки вчерашнего супа.

Она заглянула в кошель. Три медяка тускло блеснули на донышке. На них можно было купить буханку самого дешёвого хлеба или пучок травы для успокаивающего чая. Или один пончик без начинки. Или попытаться сыграть в кости с местными алхимиками, но это был верный способ остаться без последних штанов.

Селеста вздохнула, завязала кошель и спрятала его в карман.

План был прост и амбициозен одновременно. В городе Окхейвен требовался специалист по нейтрализации аномалий. Объявление висело на доске уже две недели, и, судя по количеству мух вокруг него, никто особо не спешил. Аномалии в Окхейвене были злые, кусачие и с плохим характером. Но платили за них хорошо. А если повезёт, можно было устроиться хотя бы на полставки сторожем в склеп. В конце концов, кто, как не ведьма с дипломом, сможет поладить с неупокоенными духами? Главное, чтобы духи не начинали петь от её присутствия.

Она накинула на голову глубокий капюшон старого плаща. Ткань была дешёвой, вытертой на локтях и пахла сыростью, но главная проблема была не в этом. Капюшон светился изнутри. Белые волосы, даже собранные в тугой узел и спрятанные под тканью, пробивались наружу мягким, но отчётливым сиянием. Со стороны она была похожа на фонарный столб, на который накинули тряпку. Очень подозрительный фонарный столб.

Пушок, услышав шорох сборов, мгновенно проснулся. Это был процесс, достойный отдельного исследования: из-под кровати сначала показался нос, затем два уха, затем одно крыло, потом второе, и наконец, с грохотом опрокинув таз с водой, выбралось всё остальное.

Пёс подошёл к ней, виляя хвостом с такой амплитудой, что сбил со стола пустую кружку.

— Сидеть, — скомандовала она.

Пушок сел. Его крылья при этом смешно сложились за спиной, и он стал похож на очень пушистого, очень крупного ангела, который только что съел что-то запретное и теперь пытается выглядеть невинно.

— Я иду искать работу, — объяснила Селеста, натягивая сапоги. Левый сапог противно хлюпнул — вчерашняя лужа давала о себе знать. — Ты остаёшься здесь. Охраняешь… э-э-э… дверь. Если придут кредиторы — делай вид, что ты злой цербер и умеешь превращать людей в мебель.

Пушок гавкнул. Судя по тону, он обещал облизать любого кредитора до потери сознания, что, в принципе, тоже было неплохой тактикой.

Селеста вышла в коридор, заперла дверь на хлипкий засов и начала спускаться по лестнице, которая скрипела так, будто каждый шаг был личным оскорблением для каждой ступеньки.

Город Окхейвен встретил её привычным утренним бедламом.

Ведьмы на метлах проносились над крышами, оставляя за собой разноцветные шлейфы. Модель "Стрела-2000" была особенно популярна в этом сезоне — метлы летели с такой скоростью, что воздух позади них вибрировал, заставляя ставни на окнах жалобно дребезжать.

Алхимики уже разложили свои лотки и зазывали прохожих на дегустацию Чудодейственного эликсира от похмелья — пьёшь и забываешь не только о том, что было вчера, но и как тебя зовут! Рядом с их лотками всегда толпился народ, потому что эликсир работал. Правда, иногда вместе с именем забывались и другие детали, например, где ты живёшь и зачем тебе вообще нужна голова.

Инквизиторы, как всегда, лениво жевали булочки, делая вид, что никого не замечают. Они стояли на углу площади, прислонившись к стене, и смотрели в пространство с таким видом, будто высматривают ересь, но на самом деле просто ждали, когда откроется таверна. Их белые плащи, символ чистоты и непримиримой борьбы со злом, были запачканы крошками и пятнами от кофе.

Селеста шла, стараясь не задевать прохожих. Это было непросто — улицы Окхейвена никогда не пустовали, а её координация оставляла желать лучшего. Она знала по опыту: если она случайно столкнётся с кем-то, последствия будут непредсказуемы. В прошлый раз, когда она задела плечом торговца рыбой, у него развязались шнурки на ботинках, и он упал лицом в свой лоток. А когда она извинилась перед пожилой леди, та внезапно выиграла в уличной лотерее горшок с геранью и расплакалась от счастья.

Третьего не дано. Либо катастрофа, либо внезапное везение. И то и другое привлекало ненужное внимание.

Биржа труда для магически одаренных лиц располагалась в здании, которое раньше было моргом. Честно говоря, атмосфера там сохранилась соответствующая. Тяжелые дубовые двери, покрытые слоем многолетней пыли и защитными рунами от сглаза, скрипели так, будто каждый посетитель наступал на хвост невидимому демону. Внутри пахло формальдегидом, старой бумагой и безнадёжностью.

Селеста поправила капюшон, который отчаянно пытался скрыть её сияющую шевелюру. Бесполезно. Свет пробивался сквозь дешёвую ткань, создавая вокруг её головы ореол, из-за которого она была похожа на святую, которая вчера слишком плотно поужинала и теперь страдает несварением.

— Следующий! — гаркнул голос из-за двери. Голос был похож на скрежет несмазанных петель и не предвещал ничего хорошего.

Селеста вошла.

Кабинет господина Шаркуна оказался именно таким, каким и должен быть кабинет человека, который сортирует магические кадры по степени их никчёмности. Маленькое, прокуренное помещение с единственным зарешеченным окном, выходящим в стену соседнего здания. В углу тикали часы с маятником в форме черепа, и каждый их удар отдавался в висках глухой болью.

За массивным столом, заваленным пергаментами так, что они грозили похоронить хозяина под собой, сидел господин Шаркун собственной персоной. Чиновник с лицом, напоминающим сушёную сливу, которую забыли на солнце на пару недель дольше положенного. Его глаза — маленькие, колючие, с застывшей в них вековой скукой — даже не поднялись, когда Селеста вошла. Он продолжал что-то писать, изредка макая перо в чернильницу, которая, судя по виду, помнила ещё времена основания города.

Селеста замерла у порога, не зная, можно ли проходить дальше, или здесь принято ждать, пока тебя заметят. Пол под её ногами был липким — кто-то до неё пролил зелье, и оно не до конца впиталось в доски. От него слабо пахло валерьянкой и безнадёгой.

Прошло тридцать секунд. Минута. Шаркун не реагировал.

Селеста кашлянула.

Чиновник поднял палец, не глядя на неё, — жест, означающий "подожди, я занят важной государственной бумагой". Селеста замерла, боясь дышать. Прошло ещё полминуты. Наконец, Шаркун отложил перо, сдул пыль с какого-то документа и только тогда поднял взгляд.

— Имя, специализация, уровень угрозы для общества, — проскрипел он монотонно, даже не удосужившись поздороваться. Его голос звучал так, будто он читал эти слова уже тысячу раз и каждое следующее повторение высасывало из него остатки жизненных сил.

— Селеста Сильверфолл, — выпалила она, стараясь говорить уверенно, но голос предательски дрогнул на фамилии. — Ведьма общего профиля. Диплом Школы Праведного Зельеварения и Стихийных Бед…

Она запнулась. Название школы всегда звучало пафосно, но сейчас, в этой душной комнате, оно казалось насмешкой.

— …с отличием по дисциплине "Теория вероятностей", — закончила она.

Шаркун наконец поднял глаза. Его взгляд медленно переместился с её лица на капюшон, из-под которого предательски выбивался ослепительно белый локон. Локон, как назло, сиял особенно ярко, будто специально подсвеченный изнутри. Чиновник проследил взглядом за этим сиянием, потом снова посмотрел на её лицо. Его бровь медленно, с достоинством старой гусеницы, поползла вверх.

— Ведьма, говорите? — переспросил он с таким скепсисом, что этим скепсисом можно было законсервировать банку огурцов. — А почему вы выглядите так, будто вас только что отстирали с отбеливателем в святой воде, а потом забыли выполоскать?

Селеста почувствовала, как щёки заливает краской. Хорошо хоть капюшон скрывает.

— Это… генетическая особенность, — пробормотала она, пытаясь улыбнуться самой обаятельной улыбкой, на которую была способна. Улыбка вышла жалкой, похожей на оскал испуганного хомяка. — Моя магия имеет специфический спектр. Но я очень старательна! Я могу проклинать, варить яды, насылать порчу на мелкий рогатый скот…

— На мелкий рогатый скот, — эхом повторил Шаркун, и в его голосе прозвучало что-то, отдалённо напоминающее интерес. — Это мы проверим.

Он запустил руку в стопку пергаментов и через мгновение выудил один, пожелтевший по краям и с жирным пятном в углу (похоже, предыдущий соискатель что-то ел прямо во время собеседования).

— Вакансия, — объявил Шаркун, водя пальцем по строчкам. — Нужно наложить проклятие «Вечной чесотки» на конкурента одного уважаемого гильдейского мастера. Клиент платит хорошо, объект — человек без особой магической защиты. Сущий пустяк для дипломированной ведьмы. Справитесь?

Селеста выпрямилась. Ну, чесотка — это база. Это учат на втором курсе, на первой же неделе. Проклятие "Вечной чесотки" было таким же базовым, как заклинание "Тёплый завтрак". Его мог наложить даже студент, если у него были хоть какие-то задатки тёмной магии.

— Конечно! — выпалила она, может быть, слишком поспешно. — Это же элементарно!

Шаркун откинулся на спинку стула (ступ жалобно скрипнул) и кивком указал на манекен в углу. Манекен был старым, облезлым, с выцветшими рунами на груди и дырой в том месте, где раньше было сердце. Судя по следам копоти и странным пятнам, он был свидетельством множества неудачных проклятий.

— Прошу, — сказал Шаркун. — Продемонстрируйте.

Селеста вышла в центр комнаты, стараясь не наступить на липкое пятно. Она сконцентрировалась, пытаясь вызвать в душе привычную ведьминскую злобу. Она вспомнила, как в детстве у неё отобрали конфету. Как её дразнили снежинкой и лампочкой. Как на третьем курсе кто-то подсунул ей в кровать дохлую крысу (правда, крыса потом ожила и стала её лучшим другом на две недели, но это неважно).

В её ладонях зародился шар света. Он был не чёрным, не фиолетовым, не зелёным — тем привычным набором, который полагался приличному проклятию. Он был ярко-белым. Ослепительно-белым. Как вспышка магния. Как солнце, если смотреть на него слишком долго.

— Scabies Aeterna! — выкрикнула Селеста, вкладывая в заклинание всю свою с трудом разогретую злость, и направила шар в манекен.

Раздался звук.

Это был не тот звук, который обычно сопровождает боевую магию. Не было грохота, треска или шипения. Вместо этого комнату наполнил перезвон, похожий на звон тысячи маленьких колокольчиков, смешанный с арфовой музыкой и пением неведомых райских птиц.

Когда свет рассеялся, Селеста замерла.

Манекен стоял на месте. Но он изменился.

Во-первых, он покрылся мягким, пушистым, белоснежным мехом. Не шерстью, а именно мехом — таким, из которого делают самые дорогие шубы для аристократок. Во-вторых, от него исходил настолько сильный аромат свежескошенной травы и полевых цветов, что у Селесты защипало в носу. В-третьих… он запел.

Тихим, чистым, умиротворяющим голосом манекен выводил балладу о вечной любви, первой весенней грозе и мальчике, который нашёл щенка. Это было красиво. Это было трогательно. Это было абсолютно, катастрофически не тем, что нужно.

В кабинете повисла тишина. Часы с черепом продолжали тикать, но теперь их тиканье звучало как похоронный марш по карьере Селесты. Шаркун смотрел на поющий манекен. Потом на Селесту. Потом снова на манекен. Его лицо не выражало никаких эмоций, и это было страшнее любой ярости.

Прошла минута. Манекен допел первый куплет и перешёл к припеву.

— Девушка, — медленно произнёс Шаркун. Голос его был тихим, вязким, как патока, и таким же сладким на первый взгляд. — Мне заказали чесотку. Вредительство. Социальную деградацию объекта. Клиент хотел, чтобы его конкурент чесался, не мог спать, не мог работать, потерял клиентов и репутацию.

Он сделал паузу, давая словам возможность улечься в сознании.

— А вы… — он указал костлявым пальцем на манекен, который теперь радостно заканчивал второй куплет, — вы сотворили объект интерьера, который повышает уровень серотонина в радиусе пяти метров. От которого хочется жить, творить и дарить добро. Вы понимаете, что это профнепригодность в особо крупных размерах?

— Но посмотрите, какой мех! — отчаянно воскликнула Селеста, хватаясь за последнюю надежду. — Его же можно стричь! Это же… это же возобновляемый ресурс! Шерсть, пух, тепло! Из него можно вязать носки для сирот!

— Вон, — сказал Шаркун. Он не повысил голос. Он просто указал пальцем на дверь. В этом жесте было столько абсолютной, космической усталости, что Селеста невольно сделала шаг назад.

— Но мне нужна работа! Мне нечем платить за комнату! У меня фамильяр, он ест за троих! — она почти кричала, но Шаркун уже потерял к ней интерес. Он снова взял перо и начал что-то писать, вычеркнув её из своего списка, даже не занося.

— Могу предложить вакансию живой фонарь в городских доках, — буркнул он, не поднимая глаз. — Будешь стоять на причале и светить. Матросы любят, когда светло. Но учтите, девушка, матросы народ грубый, могут и камнем кинуть, если будете светить слишком ярко. Или принять за сирену и попытаться украсть. Сами решайте.

— Но я ведьма, а не фонарь!

— Судя по тому, что я только что видел, фонарь из вас получится лучше. Следующий!

Дверь за спиной Селесты открылась сама собой — видимо, магия учреждения не терпела задержек. В проходе уже стоял следующий соискатель — мрачный тип в чёрном балахоне, от которого пахло серой и разлагающимися тканями. Он посмотрел на Селесту с превосходством, которое бывает только у людей, способных наложить нормальное проклятие чесотки.

Селеста вышла на улицу, и вечерний воздух Окхейвена ударил в лицо запахом жареной рыбы и дешёвых благовоний.

Она брела по городу, не разбирая дороги. Ноги сами несли её куда-то, а в голове крутилась одна и та же мысль: "Фонарь. Она фонарь. Дипломированный фонарь с отличием по теории вероятностей".

Даже уличные фонари, работающие на дешёвом эфире и мигающие через раз, казались ей более востребованными, чем она. У них была функция. У них был смысл. Они освещали путь. А она? Она превращала проклятия в благословения, а врагов — в поющих друзей.

Дождь начинал накрапывать. Мелкий, противный, осенний дождь, который пробирает до костей и заставляет кутаться в плащ. Капли, соприкасаясь с волосами Селесты, начинали едва заметно шипеть и превращаться в крошечные светящиеся искорки. На несколько секунд вокруг её головы загорался сияющий ореол, и прохожие шарахались в стороны, принимая её то ли за привидение, то ли за новую городскую достопримечательность.

Она поднялась по шаткой лестнице в свою каморку. Лестница скрипела так жалобно, будто просила пощады. Дверь, как обычно, была не заперта — воровать у неё было нечего, кроме старых котлов, стопки учебников и полусъеденного вчерашнего ужина.

— Я дома, — глухо произнесла она, скидывая мокрый плащ прямо на пол. Плащ упал с мокрым шлепком, расплываясь тёмной лужей.

Из темного угла под кроватью донеслось радостное похрюкивание, которое плавно перетекало в заливистый лай. Секунду спустя на неё вылетело нечто золотистое, пушистое и невероятно тяжёлое.

Пушок был в восторге. Он всегда был в восторге, когда она возвращалась, даже если она отлучалась на пять минут вынести помои. Его крылья — точные копии крыльев махаона, только размером с хороший лопух — суматошно трепетали, поднимая в воздух пыль, старые перья и обрывки вчерашней газеты, в которую была завёрнута рыба.

Он повалил Селесту на пол с грацией упавшего дерева, и она не успела даже сгруппироваться. Спина встретилась с досками, из груди выбило воздух, а в лицо тут же воткнулся мокрый, шершавый язык, которым Пушок пытался облизать её от макушки до подбородка.