Дракон, ваш ход

Лилианна Роуз

Дракон, ваш ход

Глава 1. Мост, которого не было

Мой деревянный путник снял шляпу, поклонился сопернику и шагнул в воду.

— Не туда, — сказала я.

Фигурка обернулась. На ее лице, вырезанном из липы, ничего не изменилось, но мне показалось, что она осуждает хозяйку. Потом вода сомкнулась над короткими сапогами, и путник застыл на синей клетке.

— Он не утонул, — сообщил мужчина напротив. — Он ждет, когда вы заметите, что мост повернут другим концом.

— Я заметила.

— Теперь — да.

Я подняла глаза.

Мужчина смотрел на доску с таким спокойным интересом, словно маленькая деревянная катастрофа происходила каждую пятницу и входила в стоимость клубного взноса. Его темно-зеленый плащ лежал на соседнем стуле. Один рукав свесился на пол, но хозяин этого не замечал.

— У вас плащ собирает пыль, — сказала я.

Он посмотрел вниз, поднял рукав и аккуратно уложил его на спинку.

— Благодарю. Теперь мы оба заметили важное.

Я не удержалась от улыбки.

В клубе было шумно. У окна Леопольд Краус спорил о том, можно ли считать опозданием приход ровно после того, как Ида перевернула песочные часы. В дальнем углу двое молодых людей пытались заставить иллюзорную лодку пристать к берегу, хотя лодка не участвовала в игре и служила исключительно для красоты. Под потолком шелестели бумажные листья: настоящие осенние листья Ида запрещала приносить после того, как ими забили печную решетку.

Я не была здесь почти четыре года.

Сначала я пропустила один зачет, потом решила вернуться к следующему. Вечера находились для всего остального, а клуб я всякий раз откладывала. Следующий прошел, пока я переводила особенно длинный дневник человека, трижды описавшего одну и ту же гору с разных сторон. Потом оказалось, что проще играть дома с Фридой и говорить, будто клубные состязания мне больше не интересны.

Фрида в это не верила. Сегодня она проводила меня до дверей и ушла прежде, чем я успела придумать уважительную причину вернуться вместе с ней.

— Продолжим? — спросил мужчина.

— Если вы не возражаете против мокрого противника.

— Я противник. Мокрый у вас путник.

Он коснулся бокового края доски. Вода исчезла, оставив обычную синюю краску. Мой человечек стоял на ней, совершенно сухой.

Я знала, что фигурки не живые. Знала с девяти лет, когда попыталась тайком накормить одну хлебной крошкой. Но новые доски делали слишком убедительными. На старой, оставшейся у меня от отца, путники не снимали шляп и не выражали своего отношения к хозяйским ошибкам.

— Давно не играли на клубной? — спросил мужчина.

— Давно не играла здесь. Дома мосты хотя бы не притворяются настоящими.

— Привыкнете. Хотите без воды?

Я посмотрела на открытую доску, на четыре поворотных мостика, на своего второго путника, который все еще находился у ближнего берега.

— Нет. Оставьте. Иначе я начну обвинять в проигрыше недостаточную красоту реки.

Он вернул иллюзию.

Мы сели за этот стол случайно. Я пришла слишком рано для записи, решила проверить, помню ли новые мостовые петли, и попросила первого свободного человека сыграть короткую партию. Мужчина согласился, не назвавшись. Теперь это казалось странным: я уже знала, что он не спешит с движением руки и не притворяется, будто не заметил чужого промаха, а имени все еще не спросила.

— Эльза Крамер.

— Рихард Беккер.

— Вы всегда так спокойно встречаете чужие ошибки?

— Только пока не сделал собственную.

Перед моим промахом он повернул свободный мост возле дальнего островка. Один его путник уже дошел до моего берега. Второй ждал у развилки. Мне оставалось провести двоих в обратную сторону, и я слишком долго думала о красивом обходе справа, не замечая короткой дороги, которую открывала ему сама.

В этом и заключалась неприятная прелесть «Четырех мостов»: мосты принадлежали не тебе. Ты мог повернуть свободный, мог перевести своего путника на соединенную площадку, но не мог приказать сопернику не пользоваться твоим удачным решением.

Я вернула деревянного утопленника на исходное место. Неудачный шаг не считался ходом, доска его просто не принимала. Теперь следовало выбрать настоящий.

— Вы долго думаете, — заметил Рихард.

— У вас есть неотложные дела?

— Нет. Я боялся, что вы решаете, как вежливо закончить знакомство.

— Для этого я обычно встаю.

— Полезный прием. Возьму на заметку.

Я передвинула второго путника к середине. Рихард наклонился чуть ближе. У него были серые глаза; когда он сосредоточивался, между бровями появлялась небольшая складка.

Он увидел то, что придумала я.

Это было приятно.

Мой первый путник только что демонстративно шагнул мимо моста, зато теперь мужчина напротив медлил. Он переводил взгляд с одной площадки на другую, и я с удовольствием ждала, какой путь он выберет.

— А вот это нехорошо, — сказал он.

— Для кого?

— Для меня. Для вас, вероятно, удачное начало вечера.

Я откинулась на спинку стула.

Он выбрал другой путь. Через несколько ходов мы оказались в тесном соседстве у среднего островка: ни один не мог повернуть занятый мост, а уступать площадку не хотелось. Пришлось пожертвовать красивым замыслом и отвести путника назад.

Рихард довел второго до берега первым.

Деревянные фигурки поклонились друг другу. Моя сняла шляпу особенно низко, будто напоминала о своем водном приключении.

— Реванш? — спросил он.

— Я сначала запишусь.

— На следующую пятницу?

— В осенний зачет.

Он поднял на меня глаза. Я уже приготовилась услышать ободряющее «почему бы нет». Такое удобное выражение: вроде и поддержки не пожалел, и собственного мнения не сообщил.

— Тогда увидимся в воскресенье, — сказал Рихард. — Я тоже участвую.

Ида Фальк появилась у стола с толстой тетрадью. Ее седоватая коса была скручена так туго, что ни один волос не смел отстать от остальных.

— Эльза, ты пришла. Фрида уверяла, что придешь, но она всегда говорит уверенно.

— У нее это лучше получается, чем у меня.

— Зато ты лучше играешь. Фамилию помню. Взнос принесла?

Я достала кошелек.

Ида отсчитала монеты и показала расписание. Четыре отборочных воскресенья, одно свободное между третьим и последним туром — на городской выходной, когда зал занимало соседское общество. Потом финальные встречи четырех лучших.

Я переписала даты на оборот записки от издателя. Еще утром там было распоряжение уточнить название северного пролива. Теперь между проливом и чужой неразборчивой подписью помещались мои ближайшие недели.

— Если что-то изменится, предупреди заранее, — сказала Ида. — Не заставляй людей ждать у пустого стола.

— Не изменится.

Я услышала собственную поспешность и добавила:

— Если изменится, предупрежу.

Рихард поднялся, накинул плащ. Я заметила у него на руке тонкую царапину, испачканную чем-то зеленым, и подумала, что он, вероятно, работает с краской. Пальцы были сильными, с короткими ногтями, совсем не похожими на руки человека, занятого одними настольными победами.

— До воскресенья, Эльза.

— До воскресенья.

Он отошел, а я осталась возле стола.

Ида проследила за моим взглядом.

— Хороший игрок, — сказала она.

— Я заметила.

— И еще любит ставить стул на проходе. Если будешь с ним играть, сначала переставь стул.

Она ушла, не оставив мне возможности приписать ее словам более тонкий смысл.

Я собрала своих путников в коробку. Один никак не помещался под крышкой: шляпа зацепилась за край. Пришлось повернуть его боком.

Четыре года я рассказывала себе, что уже переросла желание сидеть над маленькой рекой и сердиться на деревянного человечка. Оказалось, не переросла.

И, закрывая коробку, я поймала себя на том, что жду воскресенья не только из-за игры.

Глава 2. Человек без доски

Наутро в чужом путевом дневнике обнаружилась фраза: «Местные жители встречали нас с исключительной горячностью».

Дальше следовало подробное описание того, как местные жители гнали путешественников от своих садов длинными палками.

Я перечитала страницу, отложила перо и засмеялась.

Именно за такие места я любила свою работу. Автор мог лгать, хвастаться, путать названия, но рано или поздно все равно проговаривался. Приходилось только решить, как передать это так, чтобы читатель увидел человека, а не красивую груду слов.

Фрида пришла в половине одиннадцатого, когда я уже успела поссорить автора с двумя хозяевами садов и одной сердитой козой.

— Ты улыбаешься, — сказала она вместо приветствия. — Значит, либо сходила, либо решила, что не пойдешь и больше не надо мучиться.

— Сходила.

Она поставила на стол сверток с еще теплой булкой.

— И?

— Проиграла.

— Сразу?

— Не с порога. Мне сначала позволили сесть.

Фрида сняла платок и оглядела комнату, словно искала следы особенного вечера. Нашла только расписание, которое я закрепила на стене рядом с рабочими сроками.

— Записалась.

— Да.

— Ну, слава всем мостам. Я больше не буду слушать, как тебе это неинтересно.

— Ты и раньше не слушала.

— Редкий случай, когда моя невнимательность пошла на пользу.

Мы разрезали булку. Фрида рассказывала о рисунке для ткани, в котором заказчик требовал сделать цветы естественными, но непохожими ни на один существующий цветок. Я предложила нарисовать картофельные листья и назвать их редким южным растением. Она серьезно задумалась.

Потом посмотрела на меня поверх чашки.

— Кто тебя обыграл?

— Рихард Беккер.

— Знаю. Он делал раму для витража у моей тетки.

— Мастер?

— Хороший. Тетка три дня уверяла, что стекло нельзя ставить желтым к западу, потому что вечером гости будут похожи на запеченные груши. Он поменял расположение. Потом она решила, что груши были бы даже милыми.

Я представила Рихарда у окна сердитой тетки и почему-то услышала, как он говорит: «Теперь мы оба заметили важное».

— Он дракон, — добавила Фрида, отламывая край булки.

Я посмотрела на нее.

— Правда?

— Нет, я каждую субботу выдумываю кому-нибудь второй облик. Конечно, правда.

В Линдфельде драконы не были редкостью. Двое жили на нашей улице, один преподавал счет в соседней школе и каждый год жаловался, что детям гораздо интереснее его хвост, чем сложение. И все же я попыталась вспомнить, чем Рихард мог выдать себя вчера.

Вчера я заметила мокрый край плаща, царапину на руке и серые глаза. Ни одного надежного признака дракона среди них не было.

— Он тебе не сказал? — спросила Фрида.

— Мы играли.

— Понятно. У вас были дела важнее.

Я хотела возразить, но она уже смеялась.

Мы дружили со времен, когда мне казалось, что к сорока пяти годам жизнь обязательно станет понятной. Выяснилось, что понятными становятся только некоторые неприятности. Например, я уже не отвечала издателю немедленно, если он приносил страницы вечером и называл утро «вполне удобным сроком». Зато могла полчаса раздумывать, слишком ли торопливо улыбнулась малознакомому мужчине.

После ухода Фриды я закончила две страницы и отправилась на рынок. Нужно было купить хлеб, яблоки и тонкую бечевку для папок. Обычная суббота, в которой не предполагалось ничего замечательного.

Рихард стоял у торговца грушами и смотрел на два плода с таким серьезным видом, словно один из них открывал ему дорогу к противоположному берегу.

Я узнала его раньше, чем он повернулся.

— У груш нет скрытых ходов, — сказала я.

— Это вы так думаете. Вчера купил четыре, а дома выяснилось, что съесть можно только одну.

— И теперь решили спросить каждую лично?

Он улыбнулся и положил обе на прилавок.

— Доброе утро. Вы на рынок или через рынок?

— Пока на рынок. Но после вашего рассказа начинаю сомневаться.

Торговец молча разрезал одну грушу и протянул нам по ломтику на чистом листе. Я попробовала. Груша была твердой и сладкой.

Рихард посмотрел на торговца с уважением.

— Вот это убедительно.

Мы купили по несколько штук и отошли, чтобы не мешать очереди.

Он нес узкий деревянный футляр. Я спросила, не доска ли там. Оказалось, образцы цветного стекла для заказчика.

— Фрида рассказывала про раму у ее тетки, — сказала я.

— Про груши?

— Про людей, похожих на груши.

— Значит, она успела увидеть первый вариант. Мне он нравился больше. Но сидеть у того окна не мне.

Он улыбался, рассказывая о желтом стекле. Я представила это окно вечером и решила, что все-таки предпочла бы запеченные груши очередной перестановке.

Мы пошли вдоль рядов. Рихард спросил, чем я занимаюсь, и я рассказала про путевые дневники. Он сразу спросил, приходится ли мне сохранять чужие нелепости.

— Если автор объявляет, что гора находится на севере, а солнце у него садится прямо за ней, что вы делаете?

— Сначала проверяю, не повернулся ли он сам.

— Разумно.

— Потом пишу примечание. Иногда выясняется, что гору он вообще видел на чужом рисунке.

— И все равно поехал?

— Судя по тексту, дальше ближайшего постоялого двора не добрался.

Рихард рассмеялся и даже остановился посреди ряда. Пришлось подвинуться к прилавку, чтобы дать пройти женщине с корзиной.

Я обычно сокращала такие истории, боясь утомить подробностями. Сейчас вспомнила еще одну и едва удержалась от того, чтобы немедленно рассказать ее целиком.

У ряда с корзинами мы остановились. Моя сумка стала тяжелой; я переложила ее в другую руку.

Рихард посмотрел на ручки.

— До какого места вы идете?

— До площади. Потом домой.

— Мне тоже туда. Могу понести часть.

Я достала сверток с яблоками, подумала и оставила у себя.

— Она не настолько тяжелая. Я просто купила лишнюю капусту.

— Капуста вообще обладает способностью расти после покупки.

— Вы тоже заметили?

— Особенно в маленькой сумке.

Он не стал забирать ее у меня и не обиделся. Только пошел чуть медленнее, чтобы мы не задевали плечами встречных.

Возле площади Рихард поднял футляр, собираясь попрощаться. Я вдруг поняла, что хочу задать еще один вопрос, пусть даже совершенно ненужный.

— А вы давно в клубе?

— Шестой год. До этого жил в другом конце города, играл ближе к дому.

— Долго добираться ради четырех мостов.

— Теперь здесь хорошие соперники.

Он сказал это без нажима, но посмотрел на меня.

Я отвела взгляд на фонтан. Вода стекала по каменной рыбе, у которой прошлой зимой отбили кончик хвоста. Мне всегда было жаль эту рыбу, хотя она, в отличие от моих путников, не умела даже притворяться живой.

— Пока вы видели только одну мою партию, — сказала я.

— Именно. Хотел бы увидеть еще.

— В воскресенье увидите.

— Если Ида посадит нас рядом. В зачете никто не обещает удобного зрителя.

Я подумала о своей старой доске, которая лежала на верхней полке шкафа.

— В понедельник можно сыграть отдельно.

Рихард не ответил немедленно. Мне хватило этой короткой паузы, чтобы пожалеть о предложении, потом рассердиться на свою трусость, потом заметить, что он просто вспоминает расписание.

— После шести я свободен, — сказал он. — В клубе?

— В клубе.

— Тогда до воскресенья. И до понедельника тоже.

Мы разошлись у фонтана.

Дома я положила капусту на стол. Она действительно оказалась значительно больше, чем на рынке. Пришлось убрать ее в отдельную корзину.

Потом я достала с верхней полки старую доску и стерла пыль с крышки. Никаких иллюзорных рек в ней не было. Четыре простых мостика, два берега и маленькие деревянные путники, которые терпеливо ждали, пока я перестану объяснять себе, почему мне вполне достаточно не играть.

Глава 3. Почтальон выбирает дорогу

Леопольд Краус пришел на первую зачетную встречу с двумя грушами.

Одну положил возле своей чашки. Вторую подвинул ко мне.

— Чтобы не говорили, будто я морю соперников голодом.

— Вы собираетесь играть до вечера?

— Я не собираюсь. Но ваши намерения мне неизвестны.

Ему было шестьдесят три, и он умел произносить любое замечание с видом человека, который только что доставил его по правильному адресу. Даже густые седые брови у него поднимались по очереди, словно соблюдали служебный порядок.

Ида ходила между столами и проверяла часы. В зачетных партиях на размышление отводилось определенное время, и мне впервые за долгое время предстояло думать не только о позиции, но и о песке, который тихо пересыпался рядом.

Я поставила сумку под стул. Пальцы были холодными.

— Волнуетесь? — спросил Леопольд.

— Да.

— Правильно. Я тоже. Только у меня опытнее лицо.

Я засмеялась, и холод немного отступил.

Рихард сидел через два стола от нас, напротив Норы Вейс. Нора закрепляла волосы длинной деревянной шпилькой и смотрела на доску. Рихард что-то сказал ей, она ответила коротко, и оба улыбнулись.

Я поймала себя на том, что прислушиваюсь, и отвернулась.

Не хватало еще начать первый тур с изучения чужого разговора.

Ида хлопнула ладонью по краю своего стола.

— Начинаем. Подсказки оставляем при себе. Чужие часы не трогаем. Если вам кажется, что мост повернулся не до конца, зовете меня, а не доказываете это силой.

— Это было один раз, — отозвался кто-то у окна.

— Поэтому я и помню.

Леопольд протянул руку. Я пожала ее, и игра началась.

Первые ходы дались легко. Я вела одного путника по короткой дороге, второго оставляла у берега. Леопольд, наоборот, за первые ходы вывел обоих, заставляя меня следить за двумя направлениями.

Он не торопился. Иногда щурился на мостик, словно видел его впервые. Потом делал ход, который через несколько минут оказывался крайне неудобным для меня.

Я привыкла играть с Фридой, которая сначала хмурилась, потом говорила: «Сейчас я тебе устрою», и обычно действительно устраивала. Леопольд ничего не обещал. От этого было труднее.

У среднего островка он задержал моего первого путника, заняв нужную площадку. Я могла отвести фигурку назад, могла начать долгий обход, могла повернуть свободный крайний мост и тем самым открыть короткую дорогу ему.

Последнее выглядело глупостью.

Я уже потянулась к другому мостику, когда заметила, что второй путник Леопольда после такого поворота окажется слишком далеко от его первого. Он выиграет время одним, но потеряет возможность быстро освободить место другому.

Я убрала руку.

Леопольд смотрел на меня поверх очков.

— Не спешите, — сказал он.

— Песок с вами не согласен.

— Песок вообще неприятный собеседник.

Я повернула крайний мост.

Деревянная фигурка на его берегу оживилась, подняла посох и двинулась вперед после легкого прикосновения хозяина. На мгновение мне захотелось вернуть ход. Все-таки красиво придумать и правильно придумать — разные вещи.

Но возвращать было нельзя.

Я выдвинула второго путника.

Леопольд перестал щуриться. Наклонился ближе, посмотрел на свободный островок справа. Теперь выбор оказался у него.

Я почувствовала, как сердце колотится сильнее, чем полагалось из-за нескольких кусков дерева.

В комнате кто-то кашлянул. У соседнего стола скрипнул стул. Я слышала все слишком отчетливо и одновременно не замечала ничего, кроме маленькой реки.

Леопольд попробовал задержать меня поворотом центрального моста. Я отвела первого путника на шаг назад, освободив переход второму. В прошлую пятницу я пожалела бы красивый замысел. Сейчас мне хотелось довести их обоих, пусть не самым изящным способом.

Через несколько ходов Леопольд остановил часы.

— Вот что значит уступить человеку удобную дорогу, — сказал он. — Потом оказывается, что он дал ее ненадолго.

Я не сразу поняла, что партия закончилась.

Мой второй путник уже стоял на противоположном берегу. Первый, добравшийся раньше, снял шляпу и помахал ему. На этот раз никто не полез в воду.

— Я выиграла?

Леопольд посмотрел на меня с укоризной.

— Не заставляйте проигравшего подтверждать это дважды.

— Простите.

— Да не за что. Хорошо сыграли. На пятом повороте я решил, что вы недосмотрели. Надо было подумать, почему так щедро открываете путь.

Он протянул руку, и я пожала ее слишком крепко.

Ида записала результат. Я посмотрела на свою фамилию в тетради, словно она наконец появилась там по-настоящему.

До конца остальных партий оставалось время. Забрав сумку и оставленную мне грушу, я вышла в коридор, выпила воды из общей глиняной кружки и только тогда обнаружила, что улыбаюсь без всякой необходимости.

Рихард появился минут через десять.

— Поздравляю, — сказал он.

— Вы видели?

— Конец. Нора отпустила меня раньше.

— Вы выиграли?

— Нет. Она вовремя заметила то, на что я надеялся.

Он говорил спокойно, но провел ладонью по затылку и еще раз оглянулся на оставленную доску. Все-таки досадовал. Я подождала, пока он снова повернется ко мне.

— А я думала, что вы всегда выигрываете, — сказала я.

— После одной партии? Вы быстро составляете мнение.

— Иногда слишком быстро.

— Тогда у меня еще есть надежда его испортить.

Мы стояли возле высокого окна. На стекле отражались столы, накрытые зелеными суконными полотнищами, согнутые спины игроков, Ида с тетрадью. В отражении рядом с ними стояла я, с сумкой на плече и растрепавшейся прядью у щеки. До следующего воскресенья оставалась целая неделя; ждать уже не хотелось.

Рихард посмотрел на грушу в моей руке.

— Вы принесли перекус?

— Леопольд дал. Теперь не знаю, уместно ли есть после того, как я его обыграла.

— Думаю, он рассчитывал, что вы будете заняты грушей и не заметите второй путь.

— Вот зачем он так щедр.

— У него хорошая репутация. Может себе позволить.

Я разрезала грушу маленьким ножом, который лежал на подоконнике рядом с блюдом для фруктов. Отдала Рихарду половину, другую оставила себе. Мы ели молча, глядя на мокрые желтые листья за окном.

Потом он спросил:

— Вы завтра хотите просто сыграть или разобрать ту позицию, на которой мы застряли в пятницу?

— Сначала сыграть. Разбирать ошибку приятнее, когда появилась новая.

— Согласен.

Он вынул из кармана сложенный листок и хотел что-то записать, но перо не писало. Встряхнул его, посмотрел на чернильное пятнышко на пальце и вздохнул.

Я достала свое.

— Держите. Только не объясняйте ему, куда течь. Оно этого не любит.

Рихард взял перо и записал время встречи на обороте какого-то рабочего рисунка. Я успела увидеть дугу окна и несколько коротких отметок у края.

— Не забудете из-за стекла? — спросила я.

— Нет. Теперь у стекла есть уважительная причина подождать.

Он вернул перо.

Я убрала его в сумку и подумала, что мне нравятся не только его спокойные ответы. Мне нравилось, как он замолкает, когда думает. Как досадует на проигрыш, не превращая его в чужую вину. Как держит половину груши за самый край, стараясь не уронить сок на рукав.

В конце коридора Ида позвала игроков проверить записи следующего тура.

Я пошла к ней первой. Рихард задержался, чтобы выбросить огрызок.

И все же, когда я подошла к тетради, мне уже хотелось оглянуться и убедиться, что он идет следом.

Глава 4. Соседняя площадка

В понедельник я пришла в клуб на десять минут раньше и застала Рихарда за занятием, не имевшим отношения к победам.

Он пытался вынуть из-под шкафа деревянного путника.

— Потеряли? — спросила я.

— Ида нашла его отсутствие. Самого пока нет.

Из-под шкафа виднелся кончик длинной линейки. Рихард стоял на одном колене, придерживая край плаща, а Ида освещала щель маленьким настольным фонарем.

— Не давите сверху, — сказала я. — Вы его только дальше загоняете.

Рихард повернул голову.

— Добрый вечер. У вас есть опыт спасения путешественников из-под мебели?

— По моим переводам, они чаще выбираются из таких мест сами, а потом уверяют, что исследовали древние ходы.

Я сняла пальто, повесила его на свободный крючок и попросила Иду дать вторую линейку. Одной мы подперли путника сзади, второй осторожно повернули. Фигурка выкатилась на свет, потеряв шляпу.

— Шляпа там осталась, — сообщил Рихард.

— У него начинается новая жизнь, — сказала Ида. — Без шляпы. Благодарю.

Она забрала путника и ушла к своему столу.

Рихард поднялся, отряхнул колено и посмотрел на меня.

— Мы еще не начали, а вы уже нашли лучший ход.

— Это не считается. Под шкафом я играю увереннее.

Мы выбрали стол у окна. В понедельник клуб был почти пуст: двое школьных учителей негромко обсуждали партию в дальнем углу, Ида считала что-то по тетради. Бумажные листья под потолком перестали шелестеть — их маленький механизм заводили только в людные дни.