Записки на память

Муж мой покойный надолго улетел на рыбалку, и по вечерам мы с сыном были одни. На Севере темнеет рано. В тот памятный мне ноябрьский вечер, двадцать девятого числа, мы с Мишкой, не включая света, сидели на кухне и смотрели в окно. Сын о чём-то спрашивал меня, не умолкая, я отвечала на его почемучкины вопросы и ловила себя на том, что с каждой минутой во мне разрастается непонятная тоска. Тоска давила, как крепчающий мороз за окном, тусклый день угасал на глазах – и, чтобы развеяться, я стала петь Мишке песни. Песен я знаю много, и, весело начав с бравурных маршей, под которые Мишка маршировал по кухне, смешно подкидывая ноги, я затянула «Там вдали за рекой», а потом – любимую бабушкину песню «Что стоишь, качаясь, тонкая рябина».

На глазах моих стояли слёзы. Я пела и вспомнила свою Полечку, бабушку, которая меня вырастила. Мама всегда много работала, ей приходилось кормить всю семью, а потому для нас с братом бабушка всегда была воплощением нашего дома, родного и тёплого. Я пела, плакала и думала о том, что Полечка сейчас тяжело больна – несколько инсультов в течение года сделали своё дело, – и от этого плакала ещё горше.

Мишка притих, ни о чём меня не спрашивая, и я отвела его в комнату к игрушкам, где он, довольный, занялся своим важным детским делом.

А через два часа раздался звонок в дверь. Почтальон принёс срочную телеграмму, в которой мама сообщила мне о том, что бабушка умерла.

Ночью прилетел мой муж, и мы вылетели в Омск на похороны. Мама сказала мне, что за минуту до смерти бабушка, не говорившая уже месяц, звала меня слабым голосом: «Лида!.. Лида!..»

Теперь, когда я слышу песню о рябине, я вспоминаю тот ноябрьский день и знаю, что эту песню послала мне моя бабушка. Чтобы я не забывала о ней. А я и так не забываю.

Наши родные не уходят даже тогда, когда уходят насовсем – они остаются с нами.

Про девочку, которая начиталась Моруа

Письмо 1

Она увидела его сразу в первый день институтской переклички при поступлении. Он стоял с другом, и первое, что ее поразило – его профиль. Он был не такой, как у всех, и она сразу нашла сравнение и даже записала неумелыми строками первое в своей жизни стихотворение про любовь. Во всяком случае, ей тогда так казалось.

Ты словно высечен из камня,

Похож на древнего эллина,

И я люблю простого парня

С душою чудо-исполина.

Стихи ей очень нравились, а больше всего нравилось то, что она может каждый день со стороны робко наблюдать за предметом своего обожания. В те советские, относительно целомудренные времена, дружба между парнем и девушкой не воспринималась как что-либо из ряда вон выходящее, поэтому достаточно быстро они подружились. И она стала для него «ШП», что означало, «швой парень». Таковой она и была.

Но чувство, не дававшее ей покоя, искало выхода. И вот в день его рождения, в ноябре, она подговорила ближайшую подругу переписать своим почерком написанное ею письмо.

Письмо было такого содержания:

«Многие будут поздравлять тебя с днем рождения сегодня, будут дарить тебе подарки, но они не могут подарить тебе того, что дарю я.

А дарю я тебе весь мир. Весь мой мир: небо, солнце, воздух, которым дышу, землю, на которой живу. Я дарю тебе простые сердечные слова, огромные как Вселенная, и легкие, как слезинки дождя, как облако в небе.

Если тебе будет плохо, вспомни, что есть на земле человек, который радуется твоему счастью и печалится вместе с тобой, если тебе плохо, если трудно, если совсем невмоготу…И тебе станет легче, и уйдут горе и беда, и глаза твои никогда не будут тронуты печалью.

Можешь смеяться надо мной, но я не жалею, что открылась тебе. Нельзя оскорбить любовью. Теперь ты знаешь, что в мире есть сердце, которое принадлежит тебе. Пусть ты меня никогда не узнаешь, я желаю тебе в этот день счастья, счастья, счастья!.. Будь такой, какой ты есть, каким я тебя вижу каждый день, немного проще и чище, яснее и умнее.

Двадцать лет – уже зрелый возраст. Ты – не юноша, вступающий в жизнь, а человек, уверенно шагающий по земле. Пусть всегда сопутствует тебе удача, пусть сбываются все твои мечты.

Для меня ты всегда будешь далекой, холодной, прекрасной звездой. Так свети же ярче, дари щедро людям свет души твоей!..»

Девочка подложила это письмо ему в конспекты, и ей стало даже удивительно наблюдать, как он стал все время озираться вокруг, словно кого-то искал. Видеть это было ей и радостно, и мучительно.

Прошел год. Оба героя жили своей жизнью с той только разницей, что она постоянно думала о нем. А о чем думал в это время он, она и не задумывалась. У них были хорошие дружеские отношения, и ей стоило больших трудов сдержаться, чтобы однажды не крикнуть ему во весь голос: «Ну что же ты? Это – я!..»

Но девочка была сдержанна.

Письмо 2

И вот прошел год.

Весь курс поехал на уборочную, как это и было положено в те далекие советские времена. Девочка не поехала со всеми, а ее лучшая подруга, вернувшись, с увлечением рассказывала о приключениях на дамском фронте уже известного нам рыцаря.

Девочка слушала, вздыхала, она уже привыкла к тому, что друг ее с ней был внимателен и чуток. Их дружба была их общим, ни для кого не интересным достоянием. Ни для кого, кроме нее.

Наступил день его рождения. И снова верная подруга переписала своим почерком очередное письмо. Вот оно:

«Прошел год, и снова я тревожу тебя, снова я пишу тебе, потому что я не могу молчать, раз говорить с тобой мне дано лишь в этот день. Мне хочется, чтобы этот день в твоей жизни – день твоего рождения, – всегда приносил тебе частичку света, ласки и тепла, частичку чуда.

Наверное, ты думал, что я больше не напишу тебе, не найду тебя или, может, ты думал, что и незачем будет тебя искать. Но нет, это было не мгновенное увлечение, которое раз сверкнуло, как комета, не оставив и следа. Это – сильнее меня, и это – вечно. Вечно, как Солнце, как земля, как звезды, как этот мир.

Я подарила тебе все, что у меня есть, – весь мой мир, мое сердце, мои мысли. Больше мне тебе нечего подарить, разве только мою жизнь. Ну, что ж? Бери и ее, она – твоя. Жизнь моя началась лишь тогда, когда я увидела тебя, сердце мое проснулось лишь тогда, когда я полюбила тебя. Мое сердце – это твой дом, ты в нем – хозяин. Да оно вовсе и не мое, а твое. И мысли все давно уже твои, и мечты – твои.

Каждый день моей жизни начинается твоим именем и им же кончается. Ты – это все, что у меня есть. Ты – моя песня, ты – моя сказка. Знай, что я делю с тобой твою радость и твою печаль. Я очень хочу, чтоб ты был счастлив и дарил счастье другим. И знаешь, я совсем не печалюсь оттого, что ты не можешь подарить счастье своей любви – мне. Я счастлива уже тем, что ты – есть, что я могу тебя видеть, слышать, писать тебе. Так будь же счастлив, самый лучший, самый солнечный человек во всей Вселенной!»

И снова письмо было доставлено хитрым образом адресату. Девочка заметила, как он погрустнел, читая. Снова он оглядывался в поисках автора письма, – не выдаст ли кто себя.

Вдруг в один из дней он, совершенно неожиданно для нее, заговорил с ней, как с самым своим близким другом, и, волнуясь, – выложил всё про письма, которые он получает вот уже два года. «Если бы я только знал, кто пишет эти письма!»

Девочка молчала. Только глаза ее сверкали словно шаровые молнии в жаркий летний вечер. Еще немного – и эти молнии испепелили бы все, что им попадется на пути.

Письмо 3

Третье письмо она послала ему, не дождавшись его дня рождения. Была осень. Шли желтые дожди из листьев и солнечных пятен в поредевших кронах деревьев.

Курс, как обычно, был на уборочной, девочка – в городе. Она писала письма своим друзьям в деревню, получала ответы. Писала и ему. Но вот однажды не выдержала, и в ее письме прозвучали не обычные, а уже знакомые ему нотки, словно перекликающиеся со строками тех, пришедших раньше писем. Она писала про золотую осень, про свое одиночество, не намекая на то, что это ее письмо было из стаи тех, других писем. Она знала и верила, что он все поймет.

Это письмо уже не было объяснением в любви, но в его строчках и между ними светилась такая немыслимая нежность, столько чувств, переполнявших ее, плавно и бережно ложились на листок, что она боялась даже своим дыханием спугнуть и его, и себя.

Отправив письмо, она стала ждать. Она и сама не знала, чего она ждала. Наверное, она ждала чуда. Она не думала о том, что что-то или кто-то может помешать ей, она просто ждала.

Он приехал, бросив все студенческие уборочные дела, как только получил письмо. Нашел ее в институте, и не говоря ни слова, увел в старый парк с огромными деревьями, под ногами у которых уже были ворохи опадающих листьев. Запах этих листьев будет преследовать ее долгие годы. Этот горьковатый и немного влажный запах.

Они бродили уже не один час, и никто из них не проронил и слова. Они ходили и молчали, – она – еле переводя дыхание от волнения, он – молча думая о своем. Листья, недовольные тем, что с ними так невежливо обращаются, пиная их, шуршали и ворчали под ногами.

Долго она ждала этого вопроса, и, наконец, услышала его: «Почему ты сразу мне все не сказала? Что ты наделала?» А потом девочка услышала, и мир при этом не перевернулся, – что через месяц у него будет свадьба. Что у него будет ребенок. Что он иначе поступить не может. Правда, он сказал, что ради нее он готов все бросить.

День был отчаянно солнечный, но по щекам девочки текли соленые дождинки.

Волшебная обезьянка

Моей маме восемьдесят два года, но старой ее никто не считает и не подумает даже назвать. Гордая царственная осанка, величавый поворот головы, вечные чертики в глазах, особенно при воспоминаниях о «боевой» молодости. Душой она гораздо моложе многих моих сверстниц.

Главное, что мешает ей жить – это дефицит человеческого общения. Прожив семьдесят восемь лет в одном городе и уехав из него, поневоле будешь чувствовать себя оторванным от корней. Я ее понимаю, но помочь мало чем могу. Дела, работа, но это, как теперь выражаются, сплошные «отмазки». Сама я по этому поводу постоянно «гружусь», переживаю и чувствую периодически себя последней сволочью. Что есть – то есть.

Вот уже год, как мама ждала приезда внучки, дочки моего покойного брата, чтобы успеть, как она говорила, поглядеть на правнуков. У моей племянницы – двое детей, – мальчик четырех лет и девочка, которой всего один год и восемь месяцев. Целый год я развлекала маму тем, что гоняла на компьютере их фото, а на стене спальни устроила «иконостас», добросовестно заклеив потрепанные обои во всю стену большими печатными снимками любимых внуков и невиданных еще правнуков.

Они и вправду приехали, – и племянница, и ее муж, и ее мама, и, конечно же, дети. Всю неделю, пока они гостили, в доме стояли радостный крик и гомон. Всеобщему счастью не было предела. Мы пели, танцевали, мотались по детским и недетским театрам, выдумывали на ходу сказки для детей. Только бы они вовремя засыпали и хорошо кушали, в общем, все, как и положено.

Любимой игрушкой для малышей стала пушистая обезьянка с саксофоном в руках. Если нажать обезьянке на лапку, она начинает водить саксофоном из стороны в сторону и при этом звучит не то грустная, не то просто хорошая мелодия. Дети постоянно включали эту обезьянку и кружились вокруг нее в танце.

А я придумала сказку, в которой говорилось о том, что эта обезьянка очень давно ждала ребят в гости. Всю свою короткую обезьянью жизнь она только и мечтала о том, чтобы Валя и Вадик Дудкины ей нажали на лапку, и она наконец-то заиграла свою мелодию, которую сочинила специально для них. И вот теперь обезьянья мечта сбылась, обезьянка играла, а дети танцевали. Дети уплетали эту сказку за обе щеки вместе с кашей и, довольные, укладывались спать.

Все хорошее когда-то проходит. И начинается обычная жизнь. Нет, вы не подумайте, обычная жизнь тоже очень хорошая, но все-таки лучше, когда в ней происходит что-нибудь необычное. А лучше, конечно, если просто хорошее.

Гости уехали. В доме стало тихо и пусто. И вот однажды вечером я крутилась на кухне и услышала, что обезьянка заиграла на саксофоне. Я даже потрясла головой, чтобы стряхнуть наваждение, прислушалась, – да, это играла обезьянка. Играла свой грустный и хороший напев.

А когда я зашла к маме в спальню, то увидела, что она сидит в кресле у окна, нажимает обезьянке на лапку, качает головой в такт музыке и тихонько плачет сквозь свою прозрачную улыбку.

С любимыми не расставайтесь. Житейская история

Он улетал во Владивосток, чтобы привезти оттуда джип, Машину Своей Мечты. Его жизнь до этого дня была чем-то вроде «американских горок», мотором у которых были дела и работа. Семья, дом, жена, сын, родные – были, но свою любовь к ним Он никогда не показывал. Любовь жила глубоко в Его сердце и редко проявлялась в словах, —человек Он был суровый и всегда считал, что мужчине бросаться словами не к лицу.

Два года назад Ему поставили страшный диагноз «рак», Он перенёс операцию, чудом выкарабкался, и врачи давали Ему ещё 20 лет жизни. Сладкое, дурманящее ощущение жизни, подаренной заново, пьянило Его, и Он решил, что 53 года – это уже тот возраст, когда можно наконец-то пожить для себя и немного отвлечься от работы, которая заполняла до сих пор всё его существование. Проездив двадцать лет на старенькой «копейке», Он вынашивал мечту объездить на джипе-вездеходе всю окрестную тайгу, всласть порыбачить и поохотиться.

Она собирала Его в дальнюю поездку, наспех складывая сумку перед тем, как убежать на работу. Ехать в аэропорт Она не могла, потому что с утра на работе была планёрка, да и в машине не было места. Они жили вместе 24 года и настолько привыкли друг к другу, что им не надо было слов. Она положила запас тёплой одежды на всякий случай, большой бокал на стойком основании, чтобы чай не проливался от тряски в машине. Он не спорил и не ворчал, а только молча наблюдал и неожиданно, тихо улыбался. Эту Его улыбку Она будет помнить всю жизнь. Чмокнув Его, всегда бородатого, в маленький выбритый треугольничек на щеке, Она убежала. Был вторник, 10 июля 2001 года.

А в субботу в 6 часов утра раздался отчаянный телефонный звонок. Телефон звонил и звонил беспрестанно, как будто тот, кто был на другом конце провода, хотел во что бы то ни стало разбудить Её. Она спала и, совсем сонная, не сразу подошла к телефону. А когда подошла, то услышала голос знакомого, уехавшего во Владик вместе с Ним. Этот голос сказал, что Он утонул вчера, в пятницу 13 июля…

Как Она в тот же день добралась до Владивостока… как, не веря в случившееся, побежала в морг, чтобы увидеть Его… как оформляла документы для кремации… как и на каком «самозаводе» переоформляла документы на купленный джип… как устраивала отправку машины домой… как долетела обратно… как похоронила Его и на следующий же день отмечала 9 дней – Она плохо помнит. Всё это покрыто в памяти каким-то странным обжигающим туманом. Такой же обжигающей была дымка в июльском Владивостоке.

А в памяти навсегда осталось вот что: разбирая во Владивостоке Его вещи, Она увидела, что Он взял с собой не тот бокал, что Она ему положила, а кружку, на которой было выгравировано Её имя…В сумке Она нашла несколько кассет с записями Хулио Иглесиаса, которые Он купил для Неё, потому что Она очень любила, как поёт этот певец. Никогда не покупавший никому никаких подарков, Он купил подарки для сына и для Неё, – и, глядя на них, Она чувствовала, как у Неё останавливается сердце… Перед кремацией Она увидела, что на пальце у Него не было обручального кольца, сделанного из дедушкиного (из старого золотого червонца), но сил искать кольцо у Неё не было.

Слепая от слёз, Она положила в гроб, в котором Его увозили на кремацию, кружку со своим именем – и простилась с ним навсегда. Но теперь Он навсегда оставался с Ней.

Легче попрощаться, труднее – отпустить.

Грустная это тема, и я не совсем уверена, готова ли я прийти к каким-то выводам, но мысли эти появились у меня со времени ухода в июле из жизни моей мамы. Они возникают при воспоминании об ушедших так рано муже и брате. А сегодня мы проводили в последний путь коллегу, с которой проработали почти 40 лет.

Первое, что приходит в голову после осознания непоправимости потери, это ощутимое на всех уровнях чувство, что ты чего-то недодал, не сделал, не сказал этому человеку при жизни. И от невозможности практически сделать это теперь становится нестерпимо больно. Ты постоянно возвращаешься к каким-то моментам и словно гвоздиком «расковыриваешь» свою рану. Умом ты понимаешь, что сделал всё мыслимое и немыслимое, но тем не менее…

Второе – это ощущение, что твой близкий ушедший человек не ушёл, а находится рядом. Ты постоянно спохватываешься при мысли: сейчас позвоню… сейчас скажу… – но понимаешь, что это теперь можно сделать только мысленно. Говорят, что некоторые ощущают присутствие ушедших и физически, но у меня такого не было. Я просто знаю, что они ЕСТЬ, что они РЯДОМ, что я с ними могу поговорить, и они видят и знают всё, что я делаю и о чём думаю.

И наконец – и это самое трудное – ОТПУСТИТЬ… Я не уверена, что я правильно понимаю, что это такое, потому что они ведь теперь всегда рядом со мной. Может, это означает только, что острая боль потери всё-таки понемногу стихает. И ты должен жить дальше.

И вот такие мысли в голове крутятся постоянно… Решила поделиться, потому что говорят: поделишься – и ноша легче станет.

Путевые заметки 2012.

Без билета из осени в лето.

Когда я подлетала к Минводам, стюардесса объявила, что температура воздуха за бортом 30 градусов тепла. Для меня это прозвучало как гимн лету, которое уже давно пропело свою прощальную песню в моём северном Нижневартовске. Быстро добравшись на такси до санатория, я отметилась у приветливых девушек в регистратуре и пошла бродить по окрестностям, с радостью узнавая всё вокруг.

Санаторий «30 лет Победы» в Железноводске, который я давно облюбовала для поправки своего пошатнувшегося (в результате вредных привычек есть, пить и проч., и проч.) здоровья, славится своей отличной профессиональной репутацией. Кроме этого, на его территории находится бювет с волшебной водой «Славяновская», которая творит чудеса в лечении больных с заболеваниями почек. Сюда прибывают люди со всех городов и весей и России, и ближнего зарубежья, и в сентябре санаторий всегда переполнен.