ЕГО ПОДОБИЕ

Пятый — просто так. Для верности. Для толпы.

Парень рухнул. По бетону потянулась широкая, почти чёрная полоса. Что-то булькало в горле — последний, жалкий звук. Потом тишина.

Пол, сетка и нижняя перекладина были в пятнах. Кровь стекала по звеньям тонкими нитями, капала вниз с мерзким, ритмичным стуком. Уборщики быстро протёрли ринг тряпками, уже розовыми от предыдущих боёв, но разводы всё равно остались — тёмные, липкие, будто клетка специально держала эти следы.

— Следующий! — рявкнул ведущий. — Не ссыте, мясо само себя уберёт!

Санитары подхватили тело подмышки. Голова болталась, челюсть отвисла. Они уволокли его так буднично, словно выносили мешок с гнилыми овощами, а не человека. За ними остался только мокрый след и запах — густой, сладковатый, от которого тошнило даже тех, кто уже привык.

И только потом выпустили меня — под вой толпы, которая уже не просто ждала крови. Она её жрала. Голодные псы, которым кинули свежее мясо и велели не срать на ковёр.

За сеткой всё слилось в один мерзкий, блестящий круг: свет, крики, тени, слюна. Я видела только движение и шум. Шагнула за решётку — и воздух стал мерзким, липким, как прокисшая кровь. Свет резал глаза. Шум лип к коже и не давал дышать.

А потом взгляд упёрся в арсенал. Он висел по звеньям сетки, как коллекция чужих ошибок и чужого мяса. Кастеты с шипами: каждый шип — маленький клык, с зазубринами, специально заточенными, чтобы рвать, а не резать. На некоторых ещё держались обрывки кожи — тёмные, пересохшие лоскуты, прилипшие к металлу, как память о тех, кто сжимал их в последний раз и уже не разжал.

Цепи с рваными звеньями валялись небрежно. Одно движение — и они оживут, лязгнут, потянутся к тебе холодными кольцами. Звенья были стёрты с одной стороны — годами тёрли о рёбра, ключицы, челюсти.

В этих потёртостях читалась чужая смерть.

Мачете висело чуть выше. Лезвие ухмылялось полукруглой ухмылкой. Старые царапины, будто кто-то пытался вывести имена, но не успел — его самого вывели. Металл отдавал тусклым, маслянистым светом: впитал пот, кровь и дерьмо всех, кто его держал, и теперь ждал следующего ублюдка.

Узкие ножи и кинжалы висели тесной стаей — чёрные рыбки в мутной воде. Они еле шевелились от сквозняка, принюхиваясь. Рукояти перетянуты изодранной лентой, липкой, как старый сахар, смешанный с засохшей кровью. На некоторых — номера на бирках. Товар. Каждый клинок учтён, оценён и заранее продан вместе с тем, кого им порежут.

Прожекторы резали по глазам, как бритва. От этой чёткости хотелось блевать.

Снаружи толпа была шумом. Здесь же она становилась пастью. Глухой гул давил сверху, как крышка на кастрюле с кипящим мясом. Клетка дышала вместе с ними — втягивала и выдыхала меня по частям.

Горло стянуло проволокой. Язык сводило металлом. В животе было холодно и пусто. Я не хотела это видеть, но теперь видела всё: как тиски держат смерть на крючках, как цепи мечтают о чужих костях, как мачете машет своей ухмылкой: «Иди сюда, сучка. Мы тебя подождём».

Соперник вышел следом. Худой, жилистый, как недокормленная дворняга, которую долго били и она начала кусаться в ответ. Кожа натягивалась на скулах. Под глазами — чёрные ямы. Глаза красные, зрачки провалены. Улыбка кривая, как зашитый порез, который уже гноится. Плечи мелко подёргивались. Пальцы щёлкали по бедру. На ключице змеился хвост татуировки, обрываясь у шеи.

Он не просто псих. Он смаковал это место. Пока шёл к центру, облизывался, будто уже чуял вкус моей крови на языке. Каждый раз, когда взгляд цеплялся за меня, издавал короткий, мерзкий звук — клич собаки, которая уже знает, где будет мясо.

— Сейчас я тебя разделаю, конфетка, — прошипел он.

— Красиво. Или как свинью. Мне похуй. Главное — чтобы ты визжала. Хочу услышать, как ты хрипишь, когда кишки наружу полезут.

— Дерзай, ублюдок, — ответила я мёртвой улыбкой. Ни страха. Ни вызова. Только пустота, готовая принять любой удар и вернуть его вдвое.

Гонг ударил сухо, как пощёчина по затылку.

Он сорвался к мачете — резко, по-кошачьи, плечо впереди, взгляд низом. Уже мысленно резал меня на куски. Я рванула к двум изогнутым клинкам. Рукояти сели в ладони, как родные. Сталь дыхнула холодом.

Пальцы сжались. Внутри всё спаялось в монолит.

Первый рывок — и он почти рядом. Металл мачете звякнул о прут. Искра брызнула жёлтой, злой каплей. Он зарычал, нырнул, ударил коленом под дых. Я ответила пяткой по голени так, что нога хрустнула. Толпа захлебнулась: вой, свист, мат, кто-то ржал, кто-то орал «Расчлени её!». Всё смешалось в один липкий, гнойный хор.

Его оружие скользнуло, царапнуло майку у рёбер. Горячая полоса. Кровь сразу потекла тёплой струйкой. Дыхание сорвалось. Я не отступила. Врезала гардой по костяшкам — почувствовала, как у него в кисти что-то хрустнуло и провалилось. Вторым клинком полоснула предплечье — неглубоко, но достаточно, чтобы пальцы разжались. Мачете выпало, стукнуло по бетону. Он зашипел. Не от боли. От злости. Злость была единственным, что у него ещё осталось.

Сетка дрожала. Прожекторы жарили затылок. Блэкрофт смотрел сверху, как мясник, которому насрать, кто первый ляжет — важно, чтобы зрелище было сочным. На этом полу не дрались. Здесь заканчивали.

Мы двигались по клетке, как по наждаку, усыпанному чужой кровью. Толпа выла, ставки летели, каждый крик бил по нервам, как плеть.

Я нашла ритм. Резала его по корпусу. Коротко. Грязно. Он проседал, рвался, пытался смять весом. Я сводила клинки крестом, уводила плечо, прибивала его к сетке. Кровь брызнула мне на скулу — тёплая, солёная. Я не стёрла. Запомнила. Он терял точность. Путался в собственной ярости. А я только разгонялась.

Потом я почувствовала взгляд... Горячую нить между лопаток, словно к спине приложили раскалённое железо. Мир перекосило. Я дёрнула глаза вверх.

На втором этаже стоял он. Голый торс, тёмные джинсы, локти на перилах, как на подлокотниках трона. Не смотрел — давил. Ловил мой взгляд и держал, как гвоздь в виске. Скулы — бритва. Глаза чёрные, без блика. Высокий, плечи как дверной проём, лысый череп блестел. По шее ползла колючая проволока татуировок. Красивый до злости. Пугающий до тошноты. Уголок рта дрогнул — короткий, холодный приговор.

В ту секунду соперник, учуяв моё отвлечение, рванул низко и грязно. Удар в печень. С подсечкой. Воздух вышибло. Рёбра зазвенели. Мир сжался до чёрной точки. Темнота стянула горло. Колени провалились.

«Да чтоб тебя, сука…»

Падение не стало концом. Оно стало точкой опоры. Я рухнула и тут же оттолкнулась, будто сама боль дала рычаг.

— Теперь моя очередь, — сказала тихо. Только для него.

Я пошла вперёд. Угол. Давление. Вес. Он ещё верил в скорость — я забила её ритмом. Первый срез сбил стойку. Второй выдернул опору. Третий выключил всё. Он качнулся, цапнул воздух и рухнул.

Дальше — инерция. Я навалилась и била. Жёстко. Без замаха. Без пауз. Клинки входили в плоть, как в мокрый, гнилой картон. Хлюпало. Чавкало. Кисти горели. Плечи работали, как молоты. Он закрывался, скрючивался, пытался уползти на четвереньках. Я распарывала этот кокон удар за ударом. Грудь ходила рвано — я сбивала такт дальше. Кровь хлестала. Моя или его — уже не разобрать. Скользила по запястью, падала на бетон чёрными точками. Каждый раз, когда клинок выходил, за ним тянулась тонкая алая нить и рвалась.

Я била, пока его хрип не захлебнулся. Пока тело под ногами не стало тяжёлым и неподвижным, как мокрый, пропитанный кровью брезент. Пока из разорванного живота не поползло что-то тёмное и блестящее.

Кто-то дёрнул за плечо. Судья. Или тот, кто тут изображает совесть. Второй полез под локоть. Я не сразу отпустила. Пальцы не слушались. Когда наконец разжала сталь, ладони показались чужими. Не руки — инструмент, покрытый чужой жизнью.

Встала. Качнулась. Вдохнула. В лёгкие вошли дым, пот, железо и сладковатый запах вскрытого мяса.

Вкус победы был как на изломе зуба — с кровью и металлом. Рука судьи взлетела. Вой толпы ударил в уши. Им — праздник, ставка, зрелище. Мне — минус ещё один кусок внутри.

Я стояла посреди клетки. Холод поднимался с пола, намерзал на рёбрах. Что-то внутри отщёлкнуло. Финально.

Та, что вошла на ринг, здесь уже не стояла. Осталась по ту сторону решётки вместе с тем, кого я превратила в мокрую кучу.

Где-то наверху кто-то медленно хлопал в такт моему пульсу.

Я выиграла. Но не вышла. Вышла оболочка. Собранный механизм, которому насрать, что будет дальше.

— Вот это номер! Дай пять, тигрица! — нырнул ведущий в блестящем костюме, с рожей, липкой от чужого восторга.

— Убери руку, пока я её тебе не отрезала.

— Девочка, ну улыбнись в камеру, а? Зрители любят мордашки…

— Мордашки — в морге. А ты заткнись, пока я не сделала тебе новую улыбку до ушей.

Он всхлипнул, когда я перехватила его запястье и чуть провернула.

— Эй-эй, спокойно, у нас же шоу…

— Ещё слово — и шоу продолжится уже с тобой на полу.

Сбоку распахнулась калитка. Ввалились двое — с брезентом, уже розовым от чужой крови, и лицами, которым насрать, кого сейчас будут сворачивать.

— Пакуем, — бросил первый и плюнул взгляд на лужу под решёткой. Там, где ещё минуту назад что-то хрипело и дёргалось, теперь лежала мокрая, изуродованная куча. Кишки чуть вылезли. Запах стоял уже тошнотворный.

Они схватили тело. Голова болталась, челюсть отвисла, изо рта тянулась нитка слюны с кровью. Уволокли так же буднично, как выносят мешок гнилой картошки. За ними остался только скользкий след и капли, которые ещё долго будут вонять.

Ведущий растворился за спинами охраны, словно его и не было. Смылся, пока его самого не попросили «поучаствовать».

Блэкрофт возник у сетки внезапно — как вырезанная из темноты тень. Глаза — лёд. Голос тихий, отчётливый, без единого лишнего эмоции:

— Красиво вошла. Ещё красивее вышла. Привыкай к рукам и аплодисментам, сучка. Пока ты здесь — ты часть механизма. Инвестиция. Мясо, которое пока ещё приносит бабки. Отдохни. Док вон там. И запомни: ринг — твой паспорт. Береги штамп. Иначе следующий раз тебя будут выносить уже в этом брезенте.

— Плевала я на ваши правила, — выдохнула я.

— Слюной не захлебнись, — бросил он напоследок и исчез так же тихо, как появился.

«Медик» — тощий ублюдок с мёртвыми глазами — ткнул мне в грудь пачку бинтов, уже чужих, с бурыми пятнами.

— Сядь. Прижми. И не геройствуй, а то завтра будешь гнить в том же мешке.

Чужие руки полезли к сетке снизу:

— Эй, киска, на счастье! Дай потрогать!

— Поделись удачей, шлюха!

— Красивое шоу, сука! Ещё!

Я подняла глаза. Просто посмотрела. Пальцы мгновенно втянулись обратно в темноту, будто сами испугались. Кто-то тихо выматерился. Кто-то захихикал нервно.

Коридор выдохнул меня в серый задник — бетон, сырость, запах ржавчины, хлорки и старой крови, въевшийся в каждую трещину так глубоко, что его уже не вытравить. Гул толпы остался позади, будто его отрезали ножом вместе с куском мяса. Но эхо всё ещё царапало виски, дёргало нервы, не давало забыть, чем пахнет победа.

Я вжалась в стену спиной. Холод бетона пробрал до лопаток. Внутри всё ещё кипело: ярость, пустота, остатки чего-то человеческого, которые здесь только мешали и воняли слабостью.

«Больше не убивать», — прошептала я.

Слова сорвались с губ хриплым, грязным шёпотом, в который я сама почти не верила. В этом месте любые клятвы звучали как хрип умирающего: надтреснутый, бессильный, уже полумёртвый. Воздух здесь душил правду. Выжимал из неё последние капли и сплёвывал под ноги вместе с кровью и слюной.

Из тени выделился силуэт. Лампа дёрнулась и вспыхнула, выхватывая лицо.

Тот самый. Парень с балкона.

Теперь он был близко. Слишком близко. От этой близости хотелось шагнуть назад, но я запретила себе даже дышать громче. Воздух между нами стал тяжёлым, словно перед ударом.

Его взгляд скользил по мне медленно, без спешки — как лезвие, которое не режет, а только проверяет, насколько ты мягкая. Останавливался на крови на скуле, на порванной майке, на бинте, который я всё ещё вдавливала в рану. Потом поднимался выше. В глаза.

Уголок его рта дрогнул. Не улыбка. Что-то более грязное. Более голодное.

— Выдержала, — сказал ровно, будто ставил галочку.

— Хорошо. Но запомни, малая: отвлекаться тут — плохая привычка. За секунду глотку рвут. И не всегда ножом.

— Отвали, — выплюнула я, не моргая.

Если моргну — он увидит, что меня трясёт. Не от страха. От чего-то другого. От того, как его голос оседал где-то ниже живота.

Он прищурился. Считывал не слова. Считывал пульс на моей шее, то, как пальцы сильнее впились в бинт, то, как я чуть приоткрыла рот, когда он сделал ещё полшага.

— Ты мне подходишь.

— Для чего?

— Будешь моей.

Я рассмеялась. Коротко, хрипло, почти зло. Его слова ударили не как флирт и не как угроза. Как факт. Как рука, которая уже легла на горло и только ждёт, когда можно будет сжать.

— Никогда.

Сказала тихо. Слишком тихо. Голос предательски сел.

В этом «никогда» было меньше отказа, чем хотелось.

Тишина стукнула, как приклад. Он сделал ещё шаг. Воздух потяжелел окончательно. Я чувствовала тепло его тела, запах кожи, металла и чего-то тёмного, почти животного. Не отступила. Даже не дёрнулась. Потому что отступить сейчас значило признать, что он уже внутри.

— Я не спрашивал, малая, — бросил он, и в этом «малая» было столько презрения и столько желания одновременно, что захотелось вцепиться ему ногтями в лицо. Или ниже. — Я констатирую.

— А я не разрешала тебе даже смотреть.

Он смотрел. Долго. Как на вещь, которую ещё не решил: забрать себе или сломать сразу, чтобы никто другой не получил. Взгляд опускался ниже — на ключицы, на кровь, на то, как грудь ходит чаще, чем должна.

— У тебя два пути. Первый: делаешь, что я скажу, и живёшь. Второй: споришь — и я ломаю тебя не на ринге. А по частям. Тихо. Медленно. Так, что ты сама будешь просить, лишь бы я закончил. Или… продолжил.

Пульс колотил в висках. Где-то внутри поднималась волна — холодная и одновременно обжигающая.

— Или есть третий вариант, — сказала я, глядя ему прямо в чёрные глаза.

— Ну же… удиви меня, кучерявая. Что ты там напридумывала в своей маленькой злой головке?

— Я ломаю тебя первой.

На секунду в его взгляде мелькнуло что-то опасное. Не уважение. Голод. Смешанный с интересом хищника, которому наконец кинули не дохлую крысу, а живую, кусачую суку.

— Посмотрим, — протянул он и поднял ладонь. Не для рукопожатия. Просто так. Близко. Почти касаясь моей крови на щеке. — Порог ты прошла. Теперь ты в игре. Моей игре.

— Руку жму только тем, кто вытаскивает из дерьма, — прошипела я. Голос дрогнул, когда его пальцы чуть шевельнулись в воздухе, будто он уже представлял, как они лягут мне на шею. — А ты толкаешь вниз.

— Могу и вытащить. Могу утопить. Могу сделать так, что ты сама будешь просить, чтобы я тебя утопил… или трахнул. Включай голову, малая. Здесь без своих тонут быстро. Один неверный шаг — и тебя размажут по стенке. А имя забудут раньше, чем остынет кровь и сперма.

— Я уже на дне, — усмехнулась я. Усмешка вышла кривой, голодной, почти такой же, как у него. — Там хоть тихо. Не то что рядом с тобой. Рядом с тобой даже воздух прёт желанием кого-нибудь убить.

Он чуть наклонил голову. Уголок рта снова дрогнул. На этот раз почти улыбка.

— Тихо до первой волны, — бросил он мне в спину, уже разворачиваясь. Голос стал ниже, гуще. — Потом шею ломает. Или другие места…

Он ушёл так же, как появился: без звука, словно темнота сама забрала его обратно. Только воздух ещё несколько секунд помнил его тепло, его запах, его взгляд, который до сих пор жёг кожу.

Я осталась у стены. Досчитала до десяти, вдавливая бинт в рану так сильно, что звёзды вспыхнули перед глазами. Кровь проступала сквозь ткань. Я не смотрела на неё. Смотрела туда, где он исчез.

И пошла дальше. Не оглядываясь.

Потому что остановиться сейчас значило признать: он уже оставил во мне след. Глубже, чем любой клинок. И этот след жёг. Приятно. Мерзко. Неотвратимо.

ГЛАВА 3. «ЦЕНА ВЫДЕРЖКИ»

Шли дни. Один хуже другого. Будто кто-то специально растягивал их, выжимая из меня последнюю каплю терпения, как гной из нарыва. Время тянулось липкой, вонючей резиной. Скрипело по нервам, как ржавые петли, которые никто не смазывает специально… здесь любят этот звук. Он звучит как предупреждение: сейчас будет больно.

Я зареклась. Больше никого не убивать. Точка. И да, получалось. Через скрежет зубов. Через ломку. С белым шумом в башке, который гудел, как порванная проводка в крови. Память жила в пальцах. Хват тянулся сам. Ладонь искала чужое горло. Сухожилия помнили, как замкнуть петлю до хруста. А я давила это зверье внутрь. Сглатывала яд обратно. Считала до ста. Леденила кровь. Уходила в темноту без шагов. Иногда держалась. Иногда — нет. Язык в кровь от прикуса. Ногти в ладони до лунок. Лишь бы не сорваться и не превратить очередную крысу в мокрую кучу прямо посреди коридора.

Я сама себе намордник. Сама себе клетка. Дышу в щель. Говорю шёпотом. Живу по секундомеру, где каждый тик — ещё один шанс не стать тем, чем они хотят меня видеть: бешеным мясом.

Я стала изгоем. Без стаи. Без своих. И вроде похуй — я умею жрать одна. Но за выбор «не убивать» меня записали в живую мишень. В лицо — плевки. Тёплые, густые, с запахом гнилых зубов. В спину — шёпот этих помойных крыс. Под дых — подлые тычки кулаками и коленями. Одни и те же коридоры. Одни и те же углы. Чья-то слюна на щеке. Чей-то смех у уха. Чья-то лапа мимо рёбер, ровно туда, где ещё болит после ринга. Я глотала горечь, как битое стекло. Оно скрипело на зубах, оставляя металлический привкус, от которого хотелось блевать и убивать одновременно.

Месяц поскрёбся по мне наждаком. Время не шло — меня им тёрли, как грязную тряпку о бетон, чтобы стереть всё лишнее. А лишним тут было всё: жалость, надежда, остатки человечности. Я не считала дни. Я считала отметины. Чужая злоба расписывалась на мне коряво, злобно, крупно. Локти — в кровь и пыль. Колени — в клочья. Синяки под глазами крутились каруселью: фиолетовый - зелёный - жёлтый. Тело стало топографией долга. Каждая метка словно адрес. Каждый шрам — напоминание, кому и сколько я ещё должна вернуть.

Пару раз после очередной «коронации» — мордой в грязь, коленом в позвоночник, их ржавый смех сверху — я лежала по полчаса, не шевелясь. Считала вдохи.

Один — живу.

Два — не ору.

Три — не убиваю.

Четыре — запоминаю лица, запахи, голоса. Всех до единого.

Они смеялись. Слюной брызгали. Думали — додавят. Сделают тряпкой. Хрен там.

Каждая пощёчина — их подпись под будущим приговором. Каждый плевок — метка в списке. Я собирала. Взвешивала. Калибровала их страхи. Подбирала, куда ударить, чтобы было максимально мерзко и надолго.

Следы на теле перестали быть чужими. Они стали паспортом. Проклятым. Где вместо номера — твоя боль и чужая глупость. Каждый синяк — печать. Каждый шрам — штамп «незабыто». Когда я подам этот паспорт к окошку — мне вернут не свободу. Мне вернут проценты. С кровью. И с пеней за просрочку.

Когда в очередной раз в столовой по кругу пошёл жребий, внутри что-то лопнуло. Не нерв. Струна, натянутая до предела. Я перестала глотать. Вернула то, что так долго давила в себе. Холодную, расчётливую ярость.

Я начала возвращать долги.

Поодиночке. Там, где камер нет и стены глухие: в прачечной, где гул машин жрёт любые звуки; в курилке, где дым висит густой пеленой и пахнет жжёной плотью; в душевой, где пол скользкий от мыла, крови и всего остального, а кафель помнит каждый удар лбом.

Я не убивала. Я выключала.

Захват на горло — дыхание перекрыто. Пальцы в сторону — сустав щёлкает сухо, почти буднично. Колено срезом по связкам — чтобы навсегда запомнил, как пахнет бетон, когда лежишь мордой вниз. Лопатка о стену — так, чтобы кирпичи впитывали имена и крики.

И вот тот самый день. День их извращённых игрищ. Я ждала. Ждала так сильно, что это желание пугало даже меня. Холодное. Острое. Настоящее.

Они шли по очереди. По расписанию. Двадцать минут между визитами. Будто жестокость у них стоит в табеле рядом с обедом.

План был простой, как удар в пах: не отползать. Не вымаливать. Не дрожать. Встретить каждого так, чтобы понял — следующего раза не будет. Чтобы эта мысль застряла у них в глотке поперёк смеха и царапала изнутри, как осколок стекла в кишках.

Первый залетел на понтах:

— Готова, шавка? Сейчас научу тебя обслуживать как следует.

Я поднялась медленно. Потянулась. Улыбнулась пустой, нечеловеческой улыбкой. Спесь с него слетела в ту же секунду, когда я врезала ему в солнечное сплетение. Звук захлебнулся у него в горле. Глаза забегали, как у крысы в ведре. Я наклонилась к самому уху:

— Устал уже, сука? Лежи. Отдыхай. Тебе ещё ползать придётся.

Положила его тишиной на пол и пошла дальше. Мне было некогда объяснять правила тем, кто уже не услышит.

Второй пришёл контролёром. Руки за спиной. Пытался считать мои движения. Я ломала ему счёт паузами. Подпустила близко — настолько, чтобы он услышал, как спокойно я дышу, — и выбила опору. Его «порядок» рухнул ему же на плечи. Он сел. Аккуратно. Как ученик, которому только что разбили линейку об голову.

Третий держал дверь. Думал — останется чистеньким. Я сама закрыла за ним. Защёлкнула воздух, его тишина стала моей ареной. Он пытался раствориться в углах. Я давно вижу таких. Его шёпот сам поставил его на колени. А колено моё поставило точку.

Четвёртый пришёл «крутым», пока были свидетели. Когда стены остались глухими — стал обычным мокрым пятном. Плечи осели. Смелость стянулась в комок под кадыком. Я растягивала секунды специально. Чтобы они слышали, как звенит лампа. Как скребёт подошва. Как громко колотится их собственное сердце, выдавая их с потрохами.

Когда всё закончилось, я стояла на полу в пятнах чужой крови и чего-то ещё, более тёмного. Руки слегка дрожали. Колени вязли в липком. Монстры валялись тихо. Наконец-то научились молчать.

И вдруг — пусто. Спокойно. Впервые за месяцы. Тишина, как после того, как вырубаешь бензопилу. Не радость. Баланс. Не победа. Первый платёж по их долгам. Пеню я ещё даже не начинала начислять.

За дверью раздались тяжёлые, слишком уверенные шаги. Будто тот, кто шёл, уже считал это место своим, а меня — частью мебели, которую можно сломать.

Дверь заскрипела. Выпустила тьму.

Я не сдвинулась с места.

В проёме стоял Клейтон.

Его силуэт — будто вся жесть этого места сошлась в одной точке, сконцентрировалась на нём, как в фокусе. Воздух в комнате забил нос гарью — так страшно бывает только в одну минуту: когда понимаешь, что вот сейчас будет конец. Но я не отвела глаз.

Вот он, мой финал.

В его взгляде — ни капли человеческого. Чёрная дыра, затягивающая всё живое: надежду, страх, даже крик, который так и не успел родиться. Такие смотрят сквозь тебя, как будто ты уже исчезла, и осталась только тень от мяса, которую можно поставить куда захочется, как вещь. Я замерла, слушала, как бешено долбит сердце, даже голос внутренний стих.

Клейтон вальяжно окинул взглядом комнату, размазывая по плитке кровь и следы моего маленького «восстания».

Его внимание липло к каждой детали — к тому, как я дрожу, как держусь за порезанное плечо, как сжимаю зубы, чтобы не вскрикнуть прямо при нём, не показать ему эту слабость. Глаза его оставались ледяными, как ползущий по венам яд. Я впервые за месяц почувствовала себя абсолютно пустой, даже воля исчезла, только чёрная дыра внутри, тяжёлая, вязкая, поглощающая всё. Я даже не смотрела на него — просто хотела, чтобы всё ускорилось. Пусть конец будет быстрым. Пусть этот ублюдок доделает своё дело без долгой игры.