Радогощь

В отчаянии оглядываюсь назад. На берег уже высыпала половина улицы, если не вся. Стоят кучками: и у самой воды, и повыше, на круче, разбрелись по камням, выпирающим из камышей. Пялятся на нас: кто с плохо скрываемым страхом, кто с удивлением, но все с явным ожиданием чего-то, словно вот-вот вынырнет гигантское речное чудовище и проглотит паром вместе с гребцами.

Наш плот вдруг начинает двигаться быстрее, будто подхваченный невидимым подводным течением… или словно кто-то тянет его вперед.

– Добре, – улыбается старик, – Арана приняла угощение, Арана ведет нас. Вмиг домчимся.

Этим он только подтверждает мое подозрение, что кто-то под водой тащит нас за веревки, привязанные к бревнам. Судя по рывкам и неровным движениям, их даже несколько, этих тягловых… рыб? Ежусь.

С неба начинает хлестать все сильнее, крупные капли шлепают по доскам, собираясь в потоки. Вот только ливня как раз и не хватает! Кутаюсь, радуюсь, что надела теплое худи, вытягиваю манжеты кофты из рукавов ветровки и прячу в них замерзшие ладони. Вскоре берег от нас скрывает плотная завеса дождя, и от воды поднимаются белые завитки тумана. Ничего не видно: ни впереди, ни позади. Дрожу теперь не только от холода, но и от вновь подступившего страха. И ребята, похоже, тоже напряглись: замолкли, лица у всех серьезные.

Вдруг Лера поворачивается к Кириллу и улыбается. Его лицо расслабляется, и он улыбается ей в ответ.

– Сушить весла! – командует старик.

Ребята непонимающе переглядываются.

– Ну, из воды вынимайте, – поясняет он и первым поднимает весло. – Они сейчас только мешать будут.

Сушим. Я с трудом затаскиваю свое, со всей силы опираясь на рукоятку. Но плот продолжает плыть. Из-за густого тумана непонятно, куда мы движемся. Вдруг из темной воды высовывается какой-то столб, на котором высечена страшная рожа. С удивлением его рассматриваю, вижу впереди другой, потом еще и еще, и на всех такие злые лица, что меня передергивает. Смотрю на остальных ребят – как им такое?

– Что это? – спрашивает Кирилл.

– Зарубы, древние идолы, охраняющие проход к когалам, – тихо и как-то таинственно объясняет наш проводник. – Без спросу никому хода нет: сунешься, зарубы не пропустят.

– А мы как? Без спросу же, – смеется Олеся.

– Ну, вы со мной, – хитро улыбается старик.

Лера оборачивается, видит мое испуганное лицо и подбадривает:

– Не бойся, это просто столбы.

Смущаюсь, мне неудобно, что я такая трусиха. Резчик по дереву, конечно, постарался: рожи с перекошенным оскалом реально жуткие до дрожи.

– Это предупреждение. Если чужой наткнется на такого заруба, то поймет, что вторгаться не стоит, – говорит старик, пристально глядя мне в глаза. Он что, читает мои мысли?

Вскоре хмарь скрывает от нас заставу столбов, и мы вновь плывем по тихой темной воде. Вдруг плот притормаживает, словно меняется течение или тот, кто тянул его, решил передохнуть. Снова чувствую, как что-то ударяется о днище, слышу позади всплеск. Оглядываюсь и натыкаюсь на сотканный из тумана женский силуэт. Как будто в воде девушка, и она изо всех сил пытается мне что-то сказать, но ее не слышно. И хотя сгусток белесой дымки на месте лица кажется мне знакомым, я не могу припомнить откуда.

– Дарина, не смотри туда, – говорит Лера, внезапно оказавшаяся рядом со мной, и ладонью с силой отворачивает мою голову в сторону.

– Что? – Я вздрагиваю – ее ладонь ужасно холодная. Отстранившись, снова оглядываюсь – но там ничего, видение исчезло. – Что там такое было? Ты видела?

– Ничего там не было, это мираж, – смеется она, возвращаясь на свое место.

Хмуро смотрю на нее. Что за игры?

– Весла в воду! – командует старик.

Слушаемся.

– Налегай!

Налегаем. Пара взмахов – и мы вырываемся навстречу солнцу.

Глава 3. Когальский шатровый городок

Это происходит так быстро, что я инстинктивно щурюсь от слепящих лучей. Бирюзовое небо на удивление чистое, свинцовая туча обрывается ровно на полосе тумана. Впереди, за высокой травой, снова виднеются столбы, но другие, гладкие, без всяких страшных рож и украшенные разноцветными лентами. Ветер треплет их, отчего они красивой волной поднимаются ввысь.

Мы приближаемся к высокому берегу, уже слышен шум барабанов и перезвон колокольчиков. С холма к реке спускается какая-то процессия: цветастые колпаки то выныривают из зарослей, то теряются среди низеньких желто-золотых берез и ярко-красных кустарников. Если приглядеться, то сквозь редкие деревца можно разглядеть белоснежные конусы шатров.

– Отлично! – радуется Лера и оборачивается ко мне. – Дарина, все хорошо?

– Да, – киваю я.

Но какая резкая перемена! Только что было все серо и дождливо – и вдруг ясное небо, солнце и чуть ли не летнее тепло.

– Давайте еще поднажмем, раз-два! – командует старик.

Гребем из последних сил, всем уже не терпится побыстрее оказаться на берегу. Солнце пригревает, и в ветровке становится жарко, расстегиваю молнию. Пришвартовываемся к мосткам, опоры и перила тоже опутаны лентами. Старик цепляется своим багром за столб и, подтянув плот к берегу, привязывает канат. Перевожу дух.

– Идите вверх по тропинке. – Он машет рукой, указывая направление.

Опускаю весло, подхожу к нашим вещам. Лерин рюкзак лежит на моем, хватаю его и подаю ей. Какой-то он слишком легкий – она что, ничего не взяла?

– Спасибо. – Улыбается.

Переходим по мосткам на берег и поднимаемся по петляющей по взгорью тропинке. На кустах с обеих ее сторон развешаны разноцветные ленты и лоскутки. Выходим на небольшую полянку, где нас и встречают. Женщины в платках, одетые в пышные пестрые платья, похожи на матрешек. Мужчины в ярких красных или синих рубахах. Все смеются, поют, кричат приветствия и что-то еще на непонятном языке, осыпают нас зерном. Стоим смотрим на них, не зная, как реагировать.

Внезапно к нам направляется высокая крупная женщина в платье неизмеримой ширины. В руках у нее поднос, а на нем высокий хлеб, похожий на пасхальный кулич, только верхушка не облита сахарным сиропом, а посыпана солью. По бокам лежат два раскрашенных яйца.

– Хлеб да соль! – кричит она чисто по-русски зычным голосом.

– Нужно отломить кусочек хлеба с солью и съесть, – подсказывает старик. Он уже закрепил плот, убрал весла и догнал нас. – Отказываться нельзя, не по обычаю.

Лера первая отламывает кусочек, где посолоней, и отправляет в рот, зажмурившись от удовольствия.

– Как же вкусно, – аппетитно жует она.

По очереди подходим и угощаемся.

– Воды? – спрашивает все та же крупная женщина.

– Обязательно, – кивает Лера, и ей подают большой деревянный ковш.

Она с жадностью делает несколько глотков, затем передает ковш мне. И хотя я тоже хочу пить, резкий кислый запах отталкивает. Заглядываю – вода там какая-то мутная, белесая, и я отказываюсь. Достаю из рюкзака минералку.

– Ну и зря, – говорит Лера, – она лечебная.

Пожимаю плечами.

Между тем женщины продолжают петь, осыпая нас зерном.

– Зачем они это делают? – спрашивает Олеся нашего проводника.

– Желают вам богатого урожая, – отвечает он.

Мне нравится наряд одной из них, делаю к ней шаг, тянусь, чтобы пощупать ткань… но когалка вдруг взвизгивает и бьет меня по руке пучком вонючей полыни.

– Эй, нельзя, нельзя так делать! – тут же вмешивается старик, качая головой.

– Почему? Я просто хотела потрогать ткань, – обиженно отвечаю.

– Вы пришлые, чужие, пока не очиститесь от того мира, вам нельзя никого из них касаться, – объясняет он.

– В смысле? – Мы с Олесей переглядываемся.

– Ну таков обычай: чужак может быть заразен.

– Да в смысле?! – взбрыкиваю я. – У нас все прививки есть, можем показать QR-код.

– Не только болезнями, но и злыми духами, – втолковывает старик. – Нужно покамест вам в карантинной зоне побыть, очиститься.

– Фигеть, – закатываю глаза.

– Дарина, не спорь, ну таков обычай, – улыбается Лера. – Знаешь же пословицу «Со своим уставом в чужой монастырь не лезь».

– Вот-вот, верно, – поддакивает старик.

– А как вас зовут? – спрашивает она. – Я Лера, а это мои друзья – Даня, Кирилл, Аня, Игорь, Олеся и Дарина. – Она с таким видом тычет в каждого из нас, будто давно знает.

– Зовите меня Аверьян Егорыч, – кивает он.

– А меня – Пуления Авсеевна, – громко представляется женщина с подносом.

Вся процессия вдруг разворачивается и движется в обратную сторону, так же задорно напевая и повязывая ленты на ветки.

– Идите за мной, – зовет Пуления Авсеевна и, передав поднос помощнице, ведет нас вверх по другой тропинке.

Дружно топаем. Солнце начинает здорово припекать, снимаю ветровку. Идти недалеко, все прямо, вдоль кустов с яркими красными листьями, и вот мы на холмистой площадке, усеянной большими шатрами. Повсюду шум да гам: где-то играет музыка, где-то стучат в барабаны.

– Как же жарко! – вырывается у меня. – На том берегу дождь, холодно, а у вас тут лето.

– Это все шаманы, – улыбается Пуления Авсеевна, показывая на вереницу пляшущих людей на склоне холма. Там их человек пять-шесть. Укутались в шкуры, на головах какие-то маски с оленьими рогами, бьют в огромные бубны и изгибаются в дикой пляске. – Они тучи разгоняют, чтобы солнышко привечать. Радогощь!

– Что? – не понимаю я.

– Радогощь. Осеннее равноденствие. После него день идет на убыль, а холода крепчают. Священный праздник у когальского народа. В это время подсчитывают урожай, восхваляют и благодарят природу за плодовитость, готовятся к зиме. В такую пору свадьбу может сыграть только ал-когал, то есть выходец из наивысшего сословия, если точно перевести на русский язык, – встревает Аверьян Егорыч. – Вон видите белые шатры на вершине холма? Там ал-когалы, туда женщинам нельзя, только мужчинам.

– Ясно, – киваю я.

Что с них взять, у них небось все как в девятнадцатом веке: женщинам ничего нельзя.

Выходим на огромную поляну: тут много разномастных шатров, каждый огорожен небольшим кругом из веток, камней и того, что попалось под руку. Незамысловатые изгороди украшены лентами и вениками из трав, в основном вонючей полыни. Мне кажется, что весь воздух пропитался этим отвратительным запахом. Ну моя ветровка уж точно, когда по ней прошлись точно таким веником.

– Зачем столько полыни? – спрашиваю.

– Чтобы злых духов отгонять, – улыбается Пуления Авсеевна.

– А, ну ясно, – хмыкаю я.

Глазею по сторонам. Внутри каждой оградки разведен костер, женщины готовят еду, мужчины – кто строгает, кто играет на домре или кубызе; рядом носятся ребятишки. Все в таких же странных нарядах, как и наши встречающие. За шатрами видны повозки и скот: много лошадей и коров.

Наш шатер последний, у самой кромки леса, чуть ли не на болоте. Если сделать два шага в сторону, то под ногами уже хлюпает густая няша и стеной высятся камыши.

– Оставляйте вещи, и идемте, вас уже ждут, – приглашает Пуления Авсеевна, открывая нараспашку две узкие деревянные дверцы.

Смешно – шатер, а с дверями. И интересные какие, филенчатые, по краю замысловатый орнамент (если присмотреться, можно как будто разглядеть людей с рогами на головах), а наверху – сквозные окошечки с деревянной узорной решеткой вместо стекол. Заходим – тут везде ковры, и по стенам, и на полу. По периметру высятся стопки сложенных одеял и башни из подушек. Больше и нет ничего.

– Тут и спать будете – расстелите на полу и ложитесь, одеял и подушек всем хватит, – говорит Пуления Авсеевна.

– А где оплачивать? – спрашивает Кирилл.

– Да не нужно ничего, вы же гости у нас, – машет она рукой.

– Так на сайте же было написано…

– Ну мало ли что там написано, – перебивает она. – Радогощь, негоже в такой праздник с людей деньги брать. Кладите вещички, и вперед, заждались уж, без вас не можем начать.

– Почему? – удивляется Игорь.

– Обычай такой – сначала гостей привечать, накормить, напоить…

– …и спать уложить, – смеется Кирилл.

– Оно и верно, – улыбается Пуления Авсеевна, – ну-к, поторапливайтесь! И не боись, никто ваше добро не тронет, среди когалов воров нет. Не такой мы народ, чтобы чужое брать.

Прикольно. Наверное, хорошо жить в обществе, где никто не ворует. Сбрасываю с плеч рюкзак и прислоняю его к стопке одеял, но на всякий случай достаю из кошелька деньги, карту и смартфон и распихиваю по карманам джинсов. Пусть при мне будут. Кидаю на рюкзак ветровку, худи тоже снимаю, но беру с собой – вдруг похолодает, вечер уже – и завязываю рукава кофты на поясе.

– Идемте, идемте, – торопит нас Пуления Авсеевна.

Топаем за ней между рядами пестрых шатров, пока не выходим на поляну к сухому дереву. Дерево огромное, высоченное, ствол толстый и гладкий из-за давно облезшей коры. Голые и высохшие ветви вытянуты кверху и сплетены меж собой, образуя круг или колесо. Но только непонятно, что это за дерево, не определить даже, хвойное или лиственное. Под кроной стоят несколько низких столиков, крытых белой скатертью с вышитыми узорами. Все уже сервировано, все готово к трапезе.

– Сначала сюда, умыться с дороги! – кричит Аверьян Егорыч.

Он уже снял современный охотничий костюм и переоделся в средневековую белую рубаху, подпоясанную красным кушаком. Возле него стоят несколько деревянных бадеек с водой и ковшик, тоже деревянный. Рядом и девушки с полотенцами и вениками из полыни. Подходим.

– Как с гуся вода – так с тебя худоба, – приговаривает старик, опрокидывая каждому из нас по ковшику в подставленные ладони, – хорошенько руки мойте и лицо, смывайте дорожную пыль и гоните прочь проклетов, что прицепились к вам в миру. Негоже их тут держать, во святом месте.

Вдруг девушки набрасываются на нас и начинают хлестать своими вениками – опять, похоже, злых духов изгоняют. Меня разбирает смех. Я уворачиваюсь, подставляю руки для воды, и Аверьян Егорыч снова наполняет мои ладони. Умываюсь. Вода прозрачная, но с тем же кисловатым запахом. После духогонения и омовения нам выдают полотенца.

– Все? Мы теперь чистые? – спрашиваю я у Аверьяна Егорыча.

Ничего не говорит, лишь лукаво усмехается.

Прежде чем вернуть полотенце, разглядываю его – оно с вышивкой, на орнаменте изображены девушки с вениками.

– Добро пожаловать к столу, – приглашает Пуления Авсеевна.

Для нас накрыто особняком. Сторонятся нас, привечают, а близко не подпускают: видимо, не до конца мы еще очистились. Присаживаемся прямо на ковры вокруг столика. С нами и Аверьян Егорыч. Тут отдельный самовар и деревянные блюда со всякой стряпней. Тяну руку к хворосту.

– Дарина, нельзя пока! – Лера хлопает меня по руке и тихонько объясняет: – Видишь, никто не ест? Значит, ждут чего-то.

Озираюсь. Лера права: никто еще не притронулся к еде, все смотрят на главный стол. Мне становится неловко.

Судя по всему, за большим столом собрались самые уважаемые люди племени – седовласые деды с длинными белоснежными бородами. Один из них встает и что-то говорит на когальском, обращаясь не только к своим, но и к нам.

– Что он говорит? – шепотом спрашивает Олеся.

– Объявляет начало Радогощи, подводит итоги уходящего лета, радуется изобилию злаков, овощей и иных плодов. Приветствует вас на своей земле и надеется, что с вашим приходом природа еще более расщедрится на дары.

– При чем тут мы? – удивляется Аня, хлопая глазами.

– Ваше прибытие может поспособствовать богатому урожаю на следующий год, – объясняет Аверьян Егорыч.

– Все равно ничего непонятно, – бурчит Аня.

Между тем старик-когал подзывает к себе мужчину богатырского телосложения. Тому лет сорок, кудрявые рыжие волосы всклочены, борода под стать, нос картошкой, смотрит исподлобья… Медведь медведем, другого слова и не подберешь.

– Это жених, у которого свадьба будет в Радогощь, – снова переводит нам Аверьян Егорыч. – У него уже есть две жены, а нынче появится третья.

Олеся вдруг тихонько вскрикивает и зажимает рот ладошкой.

– Как третья?! Разве они мусульмане? – вырывается у меня: как и Олеся, я возмущена этим обстоятельством.

– Нет. У когалов это обычное дело: если муж здоров и обеспечен, и две жены мало плода приносят, то шаман может разрешить ему взять третью, – поясняет Аверьян Егорыч.

– Ничего себе, – выдыхаю я. – Вот так порядки. – Чувствую, как Олеся больно стискивает мне руку. – Ты чего? – поворачиваюсь к ней.

– Да так, ничего, – отмахивается Олеся, но я замечаю, что она заметно побледнела.

– А где невеста? – интересуется Аня.

– Вон там. – Наш проводник показывает пальцем на маленький белый шатер на склоне холма. Он стоит от всех поодаль, окруженный высокой изгородью с какими-то шашечками на столбах. – До свадьбы никому ее видеть нельзя.

– Почему?

– Чтобы злые духи и проклеты не прознали и не испортили свадьбу.

– Странные порядки, – бурчит Аня, надувая губки. – А как же девичник?

Я прыскаю. В голове не укладывается: шумный современный девичник в этом средневековом племени. Остальные тоже заулыбались. Аня, кажется, не понимает, над чем мы смеемся. Она хлопает глазами и начинает нервно гладить свои волосы, распрямляя кудряшки.

Седобородый старик, закончив свою речь, отпускает жениха и, сев за стол, надламывает пирог – и тут же все оживают, начинают переговариваться, смеяться, тащат со стола ватрушки, шанежки. Еды много – всякой разной. Наконец добираюсь до хвороста.

Пуления Авсеевна разливает из самовара чай.

– Кушайте, гости дорогие, у нас тут все свое: и чай на травах, не ваш магазинный, и мед с целебным сбором, и варенье, – нахваливает она.

Все у них тут, что ли, с сорняками? Откусываю пирог с рыбой – и там какая-то местная приправа, но вкусно, ничего не скажешь. С осторожностью пробую чай – вдруг он опять на кислой лечебной воде? Но ничего не чувствую: возможно, травы перебивают. А вот еще одна странность: на каждом столе опять стоит блюдо с высоким «куличом», хлебом, посыпанным солью, и двумя крашеными яйцами по бокам.

– А зачем куличи, не Пасха же? – спрашиваю я Аверьяна Егорыча.

– Это символ плодородия, чтобы больше урожая было, зерна и плодов, скота и птицы, чтобы семья разрасталась, – отвечает он.

Пока солнце было высоко, трапезничали, но вот оно касается верхушки холма – и над поляной раздается барабанный бой. Все тут же встают и кланяются столу.

– Благодарят за добрую пищу, – поясняет Аверьян Егорыч. – Ну и нам пора, солнышко провожать.

Глава 4. Дух земли

Встаем и вместе со всеми идем к холму, на вершине которого уже разложен огромный кострище. Яркое пламя алыми языками вздымается к сумеречному небу, багровые отсветы падают на бесчинствующих подле него шаманов. Их тела обмазаны глиной, поверх наброшены шкуры со звериными головами. Кто волк, а кто медведь, но почему-то все увенчаны длинными изогнутыми рогами. Шаманы улюлюкают, рычат по-звериному, кривляются, скачут, извиваясь в дикой пляске под ритм гулких барабанов.

Темнеет быстро: вроде вот только солнце стояло высоко, как вдруг одним махом ухнуло за холм, и резко повеяло осенним холодом. Поежившись, развязываю на поясе рукава теплого худи и быстрее кутаюсь в него.

Между тем адские пляски достигают своего апогея, и внезапно воцаряется тишина: барабаны смолкли, замерли шаманы. Что-то движется на вершине холма, мелькает. Шевелятся искривленные тени, но ничего не разглядеть. Мгновение – и огонь вспыхивает еще ярче, устремляется еще выше, и из его чрева выкатывается гигантское деревянное колесо. Оно поворачивается вокруг своей оси, раскидывая огненные всполохи, крутится быстрее и быстрее, и мне мерещится, что в этом огненном круге я вижу знакомые символы. Вдруг колесо вздрагивает, словно сходя с оси, и, подпрыгивая на кочках, катится по склону в сторону реки. Ветер развевает позади него огненную мантию, и сотни ярких искр рассыпаются в темноте. Прекрасное и страшное зрелище!

– Огненное колесо – символ уходящего солнца, – не дожидаясь вопросов, объясняет Аверьян Егорыч.

Пылающая громадина врезается в воду, немного прокатывается по дну и с мощным плеском падает в реку. Огонь и вода сходятся вместе, все шипит и кашляет черным дымом. Колесо тонет, но на поверхности воды еще долго теплятся язычки пламени.

– Как колесо скатывается, так и солнышко от нас убегает. День на убыль, тепло на стыль, жизнь замирает, – продолжает Аверьян Егорыч.

Тут вновь раздается барабанный бой, да такой невообразимо громкий, что с каждым ударом все больше дрожит под ногами земля. Шаманы опять пускаются в пляс, набрасываются друг на друга, врезаются рогами, будто борются, кто из них сильнее. И вдруг люди вокруг нас тоже начинают прыгать, плясать, дергаться и что-то грубо выкрикивать на своем языке. Мне становится не по себе и хочется уйти.

БУМ-БАМ-БУМ-БАМ!

Темп ускоряется. Все мельтешит у меня перед глазами, и наконец раздается ужасный грохот, как если бы от землетрясения рушилась скала. В ту же секунду кто-то невидимый словно разом рвет мембраны на всех ударных, и воцаряется тишина. Шаманы падают на колени, люди смолкают и испуганно застывают. Некоторые и вовсе сидят на своей пятой точке и держатся за траву, не иначе как боясь, что земля сейчас взбрыкнет и исчезнет из-под ног. И она правда вздрагивает – резко, обрывисто, будто кто-то толкает пласты грунта изнутри. Я не удерживаюсь и падаю на колени, хватаясь за что придется – за толстые стебли цветков, траву, колючий репей, – и меня раскачивает, как пьяную.

БУМ-БАМ-БУМ-БАМ!

Теперь гремит из-под земли, словно запоздалое приглушенное эхо повторяет уже отзвучавшие барабанный бой и людские крики. Гул нарастает. Земля ходит ходуном, ветер крепчает и свистит в ушах. Хочется зажмуриться, но я продолжаю смотреть – закрыть глаза страшно. Медленно восходит полная багровая луна и заливает все вокруг призрачным светом. Она висит очень низко и кажется огроменной.

С появлением луны утробный гул затихает, люди поднимаются с травы, оживают, улыбаются. Снова звучит музыка, но гораздо тише и мелодичнее, женщины запевают что-то тоскливое на непонятном языке.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

 Религиозный синкретизм – смешение элементов разных верований и культов, при котором божества, ритуалы и мифы различных религий переплетаются, образуя новую, гибридную систему представлений.