Джули Чан мертва

Я закатываю глаза и прокручиваю вниз, к дате публикации.

Две недели назад.

Хм. Обычно Хлоя выкладывает посты три раза в неделю. Как минимум.

Я просматриваю и другие ее соцсети. За последние две недели ни одной публикации. И никакого объявления о перерыве тоже.

Судя по сотням комментариев, ее фанаты встревожены не меньше моего.

«Ты в порядке?»

«Куда ты пропала?»

«Ты умерла?»

Вчера у нее еще хватало сил позвонить мне.

Листать комментарии – все равно что спускаться по лестнице: каждая полная тревоги фраза – новая ступенька вниз, пока я не оказываюсь по шею в бассейне из беспокойства ее подписчиков. Не выдержав, я швыряю телефон на тумбочку, иду в душ и пытаюсь лечь пораньше.

Но уснуть не могу.

Меня тянет к Хлое, и тревога не отпускает. Что-то не так.

Я звоню ей еще пять раз.

Голосовая почта.

Может, попросить кого-то узнать, как она там? Кого? Ее друзей? Я никого из них лично не знаю. Можно позвонить в полицию и попросить проверить, все ли с ней в порядке. Но я понятия не имею, где она живет. Раньше, если мне нужно было с ней связаться, общение шло через риелтора.

И тут я вспоминаю о документах на дом. В тех бумагах ведь должен быть адрес Хлои: юридически дом мой ей и принадлежит. Судя по фону в ее видео, за последние пять лет она не переезжала.

Куда я засунула тот договор? Последний раз я его видела после того, как моя тетя попыталась подделать бумаги, переоформить дом на себя, чтобы незаконно сдавать его через Airbnb. Отступилась она только после того, как я соврала, что у Хлои есть юристы, которые оставят ее ни с чем.

После долгих поисков я в конце концов нахожу бумаги в ящике под духовкой, смятые между противнями и инструкциями к технике. Смахиваю с них пыль и крошки.

Вот он, на первой странице, напечатанный яркими черными буквами:

«Нью-Йорк».

Ее адрес передо мной, но я не могу заставить себя набрать «911». Пальцы парализует от ужаса.

Я вспоминаю, как однажды полицию вызвали ко мне.

Тот опыт я не хочу переживать снова. Никогда.

Когда мне было двенадцать, тетя открыла на мое имя банковский счет и велела копить, если я хочу обеспечить себе будущее. Тогда мне показалось, что она обо мне так заботится. Все школьные годы я откладывала почти каждый цент, заработанный в «Суперфудс». К одиннадцатому классу у меня накопилось больше пяти тысяч долларов. Не так уж много, но достаточно, чтобы съехать и начать строить свою жизнь.

Однако за неделю до моего семнадцатилетия от этих сбережений осталось пятьсот долларов. В банке мне объяснили, что, раз счет был открыт, когда я была несовершеннолетней, мой законный опекун имеет полный доступ к деньгам. Когда я потребовала объяснений у тети, она сказала: «Ты хоть знаешь, сколько стоит тебя растить? Кормить лишний рот?»

От ее слов в груди у меня словно образовалась черная дыра, поглотившая все остатки желания жить. Меня будто выпили досуха. Несколько дней после этого я пыталась понять, что со мной не так, старалась как-то объяснить свои неудачи: родители умерли, семьи нет, сестра далеко, отвратительная тетка, одиночество. Это было какое-то мысленное самобичевание. Признать существование проблемы бессмысленно, когда у тебя нет сил ее решить. А найти силы невозможно, когда даже мысль о собственном существовании ощущается как наказание.

А потом однажды вечером одноклассница написала мне, упрашивая закончить поскорее мою часть общего проекта. До сих пор не знаю, что на меня тогда нашло. Почему я ответила с такой беспощадной честностью. Может, пыталась оправдать свои прогулы или просто хотела внимания? Но то сообщение стало последней каплей. Она вызвала полицию, чтобы меня «проверили».

Ну, они и «проверили». К дому моей тети подъехала полицейская машина с включенной сиреной, сине-красные огни разорвали темноту ночи, а патрульные забарабанили в дверь так, будто я собиралась кого-то убить. Оба полицейских – мужчины – были экипированы словно на перестрелку: бронежилеты, дубинки, пистолеты в кобурах. У одного на подбородке размазался кроваво-красный кетчуп. Запах жирного фастфуда тяжелым комом оседал у меня в животе, пока я, ссутулившись, сидела на диване в гостиной и терпела шквал вопросов о моей безопасности и психическом состоянии. Под их взглядами я чувствовала себя ничтожеством, на которое жаль тратить воздух. А тетя улыбалась полицейским и предлагала им чай с выпечкой. Обманувшись ее улыбкой, я даже подумала, что она наконец-то мне сочувствует. Но стоило полиции уйти, как она подскочила ко мне и влепила пощечину.

«Как ты посмела поднять такую шумиху из ничего!»

После этого во мне остались лишь жгучий стыд и унижение, я чувствовала себя еще беспомощнее, чем прежде. Одна мысль о разговоре с полицией приводила меня в ужас. И спустя столько лет я все еще не могу заставить себя набрать «911».

Может, я просто ищу себе оправдания, но звонить в полицию все равно преждевременно. Нет смысла поднимать шум, если я до сих пор не знаю, что именно случилось с Хлоей. И вообще, правильно ли вмешиваться вот так. Давайте честно: а нормально ли влезать так в чужую жизнь?

Я сижу на грязном кухонном полу, грызу ногти и смотрю на ее нью-йоркский адрес. Я знаю: если буду и дальше игнорировать Хлою, ее голос никогда меня не оставит.

И, если уж быть честной до конца, я не могу отделаться от одной простой истины: я хочу ее увидеть – хотела еще до всего этого. Одного лишь ее образа на экране смартфона мне никогда не хватало.

Я покупаю билет на автобус до Нью-Йорка на следующий вечер.

5

На следующий день я всю смену изображаю приступы кашля. Менеджер велит мне завтра не выходить и отлежаться. По дороге я прихватываю из гастрономического отдела сэндвич – в счет потерянной зарплаты. Вернувшись домой, я бросаю в сумку все самое необходимое и отправляюсь на автовокзал.

Я захожу в салон последней, так что мне достается место у туалета.

Автобус трогается. От гула мотора дрожит все тело, от выхлопа закладывает нос, а в воздухе смешиваются запахи мочи и рвоты. Телефон пищит. Сообщения от менеджера:

«19:45: У нас на записи видно, как ты крадешь сэндвич».

«19:46: Я уже предупреждал тебя насчет такого поведения. Когда вернешься, нам нужно будет поговорить. Это неприемлемо».

Я перечитываю сообщения трижды, пытаясь вызвать в себе хоть каплю вины. Автобус выкатывается со станции и тяжело тащится по шоссе. Удалив сообщения менеджера, я захожу на Reddit и начинаю бездумно скроллить ленту. Глаза вяло скользят по тексту на экране.

Но мысли у меня заняты Хлоей, и сознание захлестывает потоком детских воспоминаний.

Я как-то читала статью о том, что наш мозг не способен по-настоящему удерживать воспоминания раннего детства. Что большая часть самых первых воспоминаний – это вымысел, который мозг выдает за истину, собирая фрагменты случайных событий. Тут – свечка на дне рождения, там – клочок травы, тут – бабушкина история и характерные щелчки ее зубных протезов… и оп-ля! Состряпанная память, совсем как настоящая.

С точки зрения логики, все сходится. Все, что я помню, скорее всего, является подделкой.

Но в глубине души, проживая эти воспоминания, закрывая глаза и прокручивая их перед своим внутренним взором, как пленку, ощущая атмосферу знакомых комнат, вдыхая теплый солоноватый воздух, я осознаю, что они настоящие.

Воспоминания о маме и папе. О семье. О доме.

Мама всегда носила платья. Обтягивающие в груди, свободные ниже бедер. Подол ниспадал до самых щиколоток, и я тянулась за мягкой тканью, чтобы привлечь ее внимание, водила пальцами по жесткой вышивке у подола. Там всегда была какая-нибудь птица – черношапочная гаичка, пурпурная ласточка, колибри, – вышитая вручную мерцающими нитями. Она всегда красила губы красной помадой, а в волосах у нее торчали розовые бигуди. Зубы у нее были неровные, пожелтевшие от чая. От папы пахло сигаретами, и он неизменно носил поло – либо белые, либо небесно-голубые, с безупречно выглаженным воротником. С ними – коричневые хаки и кожаный ремень. По дому он никогда не ходил в тапках, собирая пыль и волосы на свои вонючие белые носки, за что мама постоянно на него кричала. В доме пахло пропаренным рисом и костным бульоном. На плите всегда что-то кипело, на липких столешницах – мариновалось. И еще была Хлоя, моя близняшка, моя старшая сестра. Та, что на целых семь минут раньше появилась на свет, проложив мне дорогу, чтобы я могла родиться вслед за ней, жить в ее тени. С очаровательной улыбкой наготове она брала меня за влажную ладошку и вела туда, куда одна я бы ни за что не пошла.

Одно воспоминание горит особенно ярко.

Нам было три года, и мы остались дома одни, что, возможно, незаконно. Папа был на работе. Мама выбежала в магазин за маслом и соевым соусом. Обычно это занимало не больше десяти минут, а мы, хоть и были малышками, в свои три года уже могли о себе позаботиться. Наверное, потому что защищали друг друга.

Мы оказались в кладовке, загребая пухлыми ладошками рис. Меня завораживало происходящее, настоящее волшебство: твердые белые зернышки скользят между маленькими пальцами. Хруст, хруст, хруст. Вновь сжимаю кулак. Шероховатая пыль, остающаяся на моих крошечных овальных ногтях. В какой-то момент Хлоя вышла из комнаты, а я даже этого не заметила. Она просто исчезла.

К тому времени, как в замке щелкнул ключ, Хлои не было уже бог знает сколько. Я помню, как мама запаниковала, как стучали пластмассовые бигуди в ее волосах, пока она искала Хлою, как продукты рассыпались по полу. Я бегала за ней, искала, искала, искала, мои толстенькие влажные пальцы ног шлепали по гладкой кухонной плитке, по пыльным углам, по заляпанным коврам, а глаза все искали маленького человечка, похожего на меня как две капли воды. Мы заглянули в стиральную машину, в спальню, под столы, в шкаф, между диванных подушек. Хлои нигде не было.

Мама рыдала, крича на меня:

– Куда делась твоя сестра? Ты должна знать! Скажи сейчас же!

Говорят, у близнецов есть особая связь. Нечто вроде телепатии.

У нас с Хлоей ее не было. Мы выглядели одинаково, но всегда были разными. Хлоя ходила с улыбкой во весь рот, в волосах у нее вечно торчали сухие листья, потому что она любопытна от природы. А ее мысли и сердце оставались для меня полной загадкой. Я не знала, где Хлоя, куда она ушла. Мама этого не понимала – или не хотела понимать, – даже когда я мотала головой и плакала от бессилия.

В конце концов мы нашли ее. Она вылезла через окно и, почти голая, в одних трусиках, стояла по колено в грядке и выдергивала кусты томатов. Мама кинулась в сад, раскинув руки.

– Моя девочка, моя девочка, – плакала она.

Я стояла в дверях и смотрела на них. Помню, как мне было обидно. Плакала ведь я, а не Хлоя. Хлоя была счастлива, улыбалась своей широкой Хлоиной улыбкой, и смех перекатывался у нее в горле.

«Моя девочка, моя девочка».

Иногда мне казалось, что у мамы всегда был только один ребенок.

Потом я забралась в ванную и спряталась. Там меня приятно обволакивал теплый влажный воздух, не было окон. А значит, я была изолирована от внешнего мира. Ровный гул вентилятора, запахи хлорки и плесени – все это меня успокаивало. Я любила прятаться в шкафчике под раковиной, влезала между бутылками с чистящими средствами и рулонами туалетной бумаги, к влажной коже прилипал целлофан. Я сидела там, подтянув к груди острые коленки, и думала: «Интересно, мама испугается, когда заметит, что меня нет?»

Не испугалась.

Она даже не стала меня искать.

Нашла меня Хлоя. Она распахнула дверцы шкафчика, и внутрь пролился теплый свет из ванной. Когда она улыбнулась, мне показалось, что она меня видит – по-настоящему видит – и что хотя бы моя сестра – единственная на свете – обо мне заботится. Она сунула мне под нос тарелку со спелыми дольками манго. Под ногтями у нее еще темнела засохшая земля.

«Мама мне дала. Будешь со мной, Джу-Джу?»

Не дожидаясь ответа, она вытащила из шкафчика рулоны туалетной бумаги. Когда места стало достаточно для двоих, она проскользнула внутрь и закрыла дверцы. Мы сидели вместе в темноте и ели манго. Ее пухлая ножка касалась моей. И было так спокойно…

Вот такую Хлою я хочу помнить.

Ту Хлою, которая, я надеюсь, все еще живет где-то за маской из соцсетей.

Ту Хлою, которой я так отчаянно хотела стать.

Над головой гудит объявление:

– До прибытия тридцать минут.

За окном пасмурно, уже одиннадцатый час. Я вытираю запотевшее стекло, счищаю иней и всматриваюсь в холодную ночь. Полоса ярких огней города мигает на фоне темного беззвездного неба.

Через полчаса я буду в Нью-Йорке.

Через час – у ее двери.

Может быть, добравшись, я увижу ее в саду – живую, невредимую. Она будет копаться в земле и беззаботно улыбаться.

6

Хлоя живет на Манхэттене, в квартире с видом на Гудзон. Сада у нее точно нет.

Ледяной ветер хлещет по лицу, пока я стою, задрав голову, и завороженно разглядываю высотку. Как кружится голова! Как моя сестра, с которой мы спали на одной кровати и вместе плескались в ванной, может жить настолько другой жизнью?

В ее дом можно попасть только по электронному ключу, которого у меня нет. Кода от домофона у меня тоже нет. Уже поздно, никто не входит и не выходит. Я неловко топчусь у двери в своей мешковатой толстовке и куртке, рюкзак оттягивает плечи. Каждый выдох превращается в белое облачко. Я шмыгаю носом.

Где-то вдалеке что-то шуршит, копается в черных мусорных мешках и сплющенных картонных коробках у тротуара.

Показывается морда. Маленькие черные глазки. Крыса. Господи, какая же она огромная. Настоящий мутант размером с мою руку. Она смотрит на меня с почти человеческим безутешным выражением, а ее невозможно толстое брюхо трется о мостовую. Судя по размерам, эта тварь питается лучше меня, пожирая объедки, которые выбрасывают богатые нью-йоркцы, пока я перебиваюсь украденными в магазине сэндвичами. И, словно миру мало моих унижений, у меня урчит в животе, и крыса в испуге удирает.

Я тру лоб рукавом и устало вздыхаю. Что я вообще делаю? Невероятно. Я приехала в Нью-Йорк только затем, чтобы стоять у двери Хлои и завидовать крысе? С сестрой наверняка все в порядке. Может, просто случилась паническая атака, она машинально позвонила мне, а я напридумывала себе всякого. Если бы что-то действительно было не так, кто-нибудь из сотен друзей, раскиданных по сети, уже бы заметил это.

Да и приемные родители у нее заботливые, как в сказке: лето в Хэмптонсе, рождественские открытки, на которых они всей семьей фотографируются в одинаковых красных кашемировых кардиганах, телефонные звонки с обязательным «люблю тебя». Они бы удостоверились, что с Хлоей все в порядке.

Зачем я вообще приехала?

БАМ! БАМ! БАМ!

Я подпрыгиваю.

Резкий свет бьет в глаза. Сердце колотится, я вскидываю руки к лицу, заслоняясь от луча. Свет гаснет, и я осторожно смотрю в ту сторону сквозь пальцы.

Меня разглядывает мужчина. Он открывает дверь, внимательно разглядывает меня, в его глазах плещется подозрение. У него узкие усталые глаза. На нем безупречно белая рубашка и бордовый галстук. Над карманом поблескивает отполированный бронзовый бейдж: «Рамос. Охрана».

– Мисс Ван Хейзен, что вы тут мерзнете? Заходите.

Он принял меня за Хлою.

Не знаю, почему меня это удивляет. Мы близнецы, и нас постоянно путают.

– Спасибо. Я, э-э… забыла брелок.

Я натянуто смеюсь.

Он не улыбается в ответ – лишь уголок губ мягко опускается вниз, складываясь в сочувственную гримасу.

Я резко разворачиваюсь и направляюсь прямо к лифтам. Если он еще хоть секунду будет смотреть на меня этими обеспокоенными «папиными» глазами, точно поймет, что я не Хлоя.

Я уже собираюсь нажать кнопку, как он вдруг кричит:

– Подождите!

Я замираю на месте, сердце колотится о ребра.

– Вам пришли посылки. Распишетесь?

Я выдыхаю, стараясь успокоиться, и оборачиваюсь.

– Конечно.

Голос срывается, но охранник ничего не говорит. Я как можно непринужденнее подхожу к стойке.

Он протягивает мне две коробки.

– Опять подарки от брендов?

– Эм… возможно.

Я быстро расписываюсь какими-то каракулями, надеясь, что он не заметит.

– В последнее время моя дочка все спрашивает: «Папа, папа, когда Хлоя снова подарит мне что-нибудь?» Она вас любит больше, чем Санту! – Он от души смеется.

Хлоя отдает его дочери свои вещи? Вполне в ее духе. Она же «подарила» мне дом. Интересно, она и про это сняла видео? «Раздаю свои подарки от брендов детям, которым не так повезло в жизни #осознанность #благотворительность».

– Я вам скажу, как только появится что-то интересное.

Он прикладывает руку к груди.

– Вы ангел, мисс Ван Хейзен. Настоящий ангел. Надеюсь, сейчас вы чувствуете себя лучше.

Я натянуто улыбаюсь, беру посылки и спешу к лифтам, пока он не сказал еще чего-нибудь.

Он идет следом, почти рядом, тепло его тела чувствуется у меня за спиной. Почему он не оставит меня в покое? Он наклоняется и с улыбкой нажимает кнопку лифта.

Ох.

Я неловко посмеиваюсь, не привыкшая к такому вниманию. Надо ли дать ему чаевые?

Лифт звенит, и он придерживает для меня дверь.

– Спасибо, – бормочу я.

Он нажимает кнопку двадцать седьмого этажа и машет на прощанье.

– Спокойной ночи, мисс Ван Хейзен.

– И вам.

Двери закрываются, и он исчезает.

Лифт весь в золотых зеркалах и с такими же золотыми поручнями. Кроссовки утопают в мягком красном ковре. На табло сменяются цифры этажей. В ушах закладывает, пульс грохочет, все внутри сжимается.

7

Я стучу. Жду. Стучу снова.

Нет ответа.

Я прижимаюсь ухом к высокой деревянной двери.

– Хлоя?

Тишина.

Достаю телефон из заднего кармана, чтобы позвонить ей. Темный экран вспыхивает значком разряженной батареи.

– Черт.

Порывшись в сумке, я понимаю, что забыла зарядку. Просто прекрасно.

Чувствуя себя полной идиоткой, я без сил прислоняюсь к двери, опираясь тяжелыми коробками на ручку. Та вдруг поддается. Дверь распахивается.

Я падаю вперед, сильно ударившись бедром. Острая боль прошибает все тело. Шумно выдохнув, я сжимаю кулаки и с трудом поднимаюсь на ноги. Выплюнув пару ругательств, я кое-как беру себя в руки и смотрю на открывшийся вход в апартаменты.

Странно, что она оставила дверь незапертой. Хотя, может, и нет. В здании есть охрана. Здесь богачи живут свою роскошную жизнь. Она бы не стала беспокоиться, что к ней кто-то вломится. Как это только что сделала я.

Я поднимаю коробки и ставлю их у столика в прихожей.

– Хлоя?

Голос эхом разносится по квартире.

Я узнаю белые стены, диван, мерцающий городской пейзаж за окнами – все из ее видео. Однако видеть ее квартиру вживую странно. Будто попала на съемочную площадку. Кажется, что вот-вот появится камера и кто-нибудь скажет, что это обман. Попалась!

Квартира меньше, чем мне казалось. Деревянные полы, высокие окна, современное бездушное искусство. В вазе в виде бюста какого-то римского героя стоят розовые гвоздики. В фарфоровой миске для мелочей – ключи и кольцо с двумя синими камнями. Я беру его. Тяжелое – наверняка настоящее золото. Уже собираюсь положить обратно, но что-то меня останавливает. Может, холод металла на влажной ладони, а может, мысль о том, что эта вещица, вероятно, равнозначная по стоимости моей недельной зарплате, была для Хлои настолько незначительной, что она бросила ее рядом с ключами… Я не могу просто оставить его на месте.

Сжимая кольцо в кулаке, я прячу руку в карман худи и смотрю вглубь квартиры. В груди ноет зависть, не давая сделать шаг вперед. Я не могу не думать: а что, если бы первой родилась я? Если бы меня удочерили Ван Хейзены? Если бы это я стала известной? Если бы все это принадлежало мне? Красивая квартира, дорогие кольца, небрежно брошенные в миске…

– Я захожу.

Я прохожу внутрь и бросаю рюкзак на кухонную стойку.

– Это Джули, просто сообщаю, если ты здесь. Я беспокоилась после твоего звонка.

Проходя мимо выключателей, я зажигаю свет. Муха жужжит у самого уха.

В комнате давно не проветривали: воздух застоялся. Чувствуется слабый запах свечи Jo Malone справа от меня, но сквозь эту ароматическую пелену пробивается гниль. Пахнет пропавшими фруктами. Из кухни. Наверное, она забыла вынести мусор.

Я рыскаю по помещению, как ребенок, играющий в прятки. Заглядываю в спальню. В ванную. В гардероб – господи, под одежду выделена целая комната. Ряды дизайнерских сумок и обуви. Стеклянный столик для аксессуаров. Браслеты Cartier, Rolex, блестящие кольца и ожерелья. Есть даже что-то вроде холодильника – оказывается, это огромный отпариватель для одежды.

Не найдя Хлою, я возвращаюсь в гостиную. На мраморной столешнице – открытый флакон лекарства – «Элавил, 25 мг». Полупустой. На упаковке не написано, для чего он, только инструкция – принимать по одной таблетке перед сном – и предупреждение: «Держать подальше от детей». Наверное, что-то от тревожности – сейчас все инфлюенсеры жалуются на приступы тревоги. Я закручиваю крышку, чтобы таблетки не пылились.

И продолжаю осмотр. В какой-то момент я понимаю, что уже даже не ищу ее – просто изучаю квартиру, как потенциальный покупатель. Проверяю напор воды. Пробую индукционную плиту. Открываю холодильник – роскошный двойной Miele с диспенсером воды и льда. Внутри что-то странное: коробки с китайской едой, ряд банок La Croix с маракуйей и полупустые бутылки алкоголя. Ни одного свежего фрукта или хотя бы готового салата. А как же образ правильной девочки, пропагандирующей ЗОЖ?

Скорее всего, я просто завидую. Она живет в Нью-Йорке и может сбегать вниз в любую закусочную, если что-то нужно. Наверное, это даже экологично – не держать свежие продукты, чтобы они не портились.

Сделав глоток шардоне – жидкость обжигает горло, – я закрываю холодильник и иду к полке с продуктами. Цепляюсь за что-то носком кроссовок. Сердце ухает вниз, я теряю равновесие. В последний момент хватаюсь за оконную раму. Внизу – оживленные улицы, машины размером с лего. Перед глазами все плывет. Я выпрямляюсь, облегченно выдыхая.

Оборачиваюсь, чтобы посмотреть, обо что споткнулась.

И тогда я вижу ее.

Хлою.

8

Она лежит на полу за кухонным островом.

Кожа у нее синюшная, в пятнах, обвисшая, будто плохо держится на костях. Засохшая полоска слюны и какой-то дряни тянется из-под фиолетовых потрескавшихся губ по щеке и пятнами ложится на темный деревянный пол. Лицо и шея исчерчены красным, словно она царапала себя, пытаясь вскрыть кожу обломанными бирюзовыми ногтями. Волосы сбились в колтун, черные пряди упали на лицо. Глаза налиты кровью – стеклянные, пустые.

Я застываю. Ничего не чувствую. Ни биения сердца. Ни воздуха. Время полностью остановилось. Я даже не уверена, дышу ли. Хочу отвести взгляд, но не могу.

Мимо с жужжанием пролетает муха. И садится ей на кончик носа.

Меня словно выдергивают из оцепенения. Я сгибаюсь пополам, из меня будто выбивают дух. Из кишечника, из желудка к горлу подступает тошнота – едкая, обжигающая, влажная. Я бросаюсь в ванную, склоняюсь над унитазом, меня рвет, выворачивает наизнанку, пока из меня не начинают выходить одна только пена и желудочный сок. У меня нет сил даже смыть за собой. Я падаю навзничь, затылком укладываясь на мягкий коврик под ванной. Пот покрывает каждую клеточку кожи, каждую конечность. Меня трясет – мне одновременно и жарко, и холодно. Кончики пальцев на руках и ногах колет сотнями маленьких игл. Я не могу совладать с дыханием. Комната мигает, расплывается. Зрение то пропадает, то возвращается, по краям собираются темные пятна. Подо мной твердый пол, но кажется, будто земля ходит ходуном, швыряя меня из стороны в сторону. В какой-то момент я прижимаюсь к жесткой керамической стенке ванны, свернувшись, как младенец в утробе.

Я молюсь, чтобы дверь приоткрылась, чтобы Хлоя – каким-то чудом живая – вошла с тарелкой сочных кусочков манго в руке. Чтобы скользнула ко мне, убрала с лица мокрые от пота волосы, обняла, накормила, уверила, что все это просто дурацкая шутка. Что все в порядке.

Но дверь остается закрытой, и на меня обрушивается жестокая реальность.

Хлоя мертва.

Я несколько раз втягиваю кислый воздух, подтягиваю ноги, сажусь и пытаюсь собраться с мыслями.

Полиция. Да. На этот раз я должна вызвать полицию. Больше нет никаких оправданий.