Читать книгу Без права на выбор (Лиа Грей) онлайн бесплатно на Bookz (7-ая страница книги)
Без права на выбор
Без права на выбор
Оценить:

5

Полная версия:

Без права на выбор

Как ему удаётся? Как он может стоять здесь, произносить эти слова, смотреть на меня и оставаться таким спокойным, собранным, абсолютно контролирующим себя?

Где-то на задворках разума я поняла, что все смотрят на меня. Священник, Диего, гости, все эти сотни глаз, устремлённых на меня, ожидающе. Я моргнула, пытаясь вернуться в реальность, и до меня медленно дошло, что священник задал мне какой-то вопрос.

— Ч-что? — вырвалось у меня громче, чем я планировала, и мой голос прозвучал растерянно, почти по-детски. Я услышала, как кто-то в зале тихо засмеялся. — А, да, конечно!

Я сказала это на автомате, механически, как заученную фразу и которая теперь обернулись против меня. Лишь через секунду, когда священник уже повернулся к Диего, чтобы задать следующий вопрос, до меня дошло.

Это был вопрос согласна ли я взять этого мужчину в мужья. А я сказала «да».

Что я наделала?

Мысль ударила с такой силой, что потемнело в глазах, и я почувствовала, как пол уходит из-под ног, а всё внутри меня рушится, как карточный домик, на который дунул ветер.

Я же хотела ответить «нет»! Я поклялась, что скажу «нет», что не позволю им сломать меня, что буду бороться до последнего! Что случилось? Почему я сказала «да»?

— А вы, Диего Браун, — громко спросил священник, и его голос разнёсся под высокими сводами, — готовы взять Аристию Цестер в законные жены, любить её, уважать, заботиться о ней в болезни и здравии, пока смерть не разлучит вас?

— Да, — прозвучало тут же, без малейшей паузы. Он даже не колебался ни секунды, и это было хуже всего. Для него эти слова не значили ровным счётом ничего.

А приговор был приведён в исполнение.

Священник произнёс заключительные слова, и наконец прозвучала та фраза, которой я боялась больше всего:

— …властью, данной мне Богом и законом, объявляю вас мужем и женой. Можете поцеловать невесту.

Нет.

Нет-нет-нет.

Только не это!

Публичный, фальшивый поцелуй с человеком, чьё сердце принадлежало другой. Паника схватила меня за горло ледяной рукой, и я застыла, не в силах пошевелиться, даже дышать, глядя на него расширенными от ужаса глазами.

Диего повернулся ко мне лицом, и в зале повисло напряжённое, полное ожидания молчание. Краем глаза я увидела, как Лалина и Несли в первом ряду инстинктивно взялись за руки и как напряглись их лица. Лица гостей были обращены к нам, на них застыли улыбки, готовые вот-вот расплыться в умилении, и камеры фотографов были нацелены на нас, чтобы запечатлеть этот «романтический» момент, который должен был украсить первые полосы завтрашних газет.

Он наклонился ко мне, а я зажмурилась, всем телом готовясь к нежеланному, чужому прикосновению, к тому, что его губы коснутся моих, и я почувствую тошнотворное отвращение, от которого, возможно, никогда не смогу оправиться. Я чувствовала его приближение и тепло его тела, лёгкий едва уловимый аромат его парфюма, что-то древесное и холодное с нотками цитруса.

Я вот-вот ожидала, что его губы коснутся моих, но прикосновения на губах не последовало.

Вместо этого его ладони почти с благоговением легли на мои щёки, а его большие пальцы осторожно провели по скулам, будто он стирал с них невидимые слёзы. Диего мягко наклонил мою голову чуть вперёд.

И затем я почувствовала, как его губы коснулись моего лба.

Это был не поцелуй в том смысле, в котором его ждали все присутствующие. Не страстный, романтичный поцелуй, который должен был запечатлеть союз двух семей. Это было что-то нежное, почти целомудренное. Как будто он обещал мне что-то, чего не мог сказать словами.

Он отстранился так же быстро, как и наклонился, его ладони убрались с моих щёк, оставив на коже ощущение тепла, которое исчезло слишком быстро. И в зале грянули аплодисменты, смешанные с восторженными возгласами и умилёнными вздохами. Кто-то, должно быть, счёл это трогательным жестом, проявлением уважения и нежности. А я стояла в полном, оглушительном шоке, не в силах пошевелиться и понять, что только что произошло.

Сердце, которое только что бешено колотилось от страха, замерло, а потом упало куда-то вниз, оставив после себя странную щемящую пустоту.

Он не поцеловал меня.

Он не смог.

Не захотел.

Или, может быть, просто не посчитал нужным притворяться даже в этом.

Где-то в уголке моей души, куда я даже боялась заглядывать, что-то болезненно дрогнуло и… расстроилось. Я удивилась сама себе, испугавшись этой реакции, которая не укладывалась ни в какие рамки. Минуту назад я молила, чтобы этого не случилось, чтобы он не прикасался ко мне, и чтобы держался на расстоянии. А теперь, когда этого не случилось, когда он не воспользовался правом, которое дал ему этот брак, я почувствовала унизительный, жгучий укол отвержения.

Это было неопровержимое доказательство его слов в кофейне. Его сердце занято. Настолько, что даже церемониальный поцелуй для галочки оказался для него невозможен. Я была его женой перед законом и перед людьми, но не перед его собственными чувствами, которые он не собирался предавать даже ради приличий.

Он взял меня под руку и мы повернулись к ликующему залу. Я натянуто улыбнулась той самой безупречной холодной улыбкой, которую отрепетировала перед зеркалом за эти месяцы. Но внутри была лишь одна ясная и горькая мысль: игра началась.

И первым ходом мой новый муж дал мне понять все правила. Мы будем жить под одной крышей, мы будем изображать семью на публике, мы будем улыбаться в камеры и держаться за руки на светских мероприятиях. Но между нами всегда будет стоять призрак той самой «неё», которую он любил.


Глава 6


Меня нервировал весь этот бред, который назвали свадьбой. А ведь я далеко не тот человек, которого легко разозлить или вывести из равновесия.

Я хотел только одного — чтобы этот день поскорее закончился. Чтобы исчезли эти сотни притворно-радостных лиц, смолкла фальшивая музыка, и я наконец остался один. С мыслью, что теперь у меня есть жена. Женщина, которая, казалось, ненавидела меня всей душой.

Не поймите неправильно, я не тот человек, который любил одиночество. Я не какой-то затворник или социапат, который не любит людей. Но я предпочитал компанию своих людей. Мне нравилось, что Браунов так много и что у меня такая большая семья. Именно поэтому отсутствие одного из членов семьи в этот день ощущалась так остро.

За пару дней до церемонии у меня ещё теплилась болезненная надежда. Я звонил Мигелю. Снова и снова набирал номер, который знал наизусть, и слушал гудки, уходящие в никуда. Он сидел в канадской глуши и занимался самобичеванием, которое никому из нас не шло на пользу.

Мысли о Мигеле саднили особенно остро в день свадьбы. Масштабы всего ужаса я осознал после сообщения от Тео несколько недель назад. «Проблемы» оказались хуже, чем я мог предположить.

Мой брат теперь заведовал нашим центром по «исправлению» богатых отпрысков. Дедушка открыл исправительную колонию исключительно для нашего круга общения и назвал его «Тартар». Там работали лучшие специалисты своего дела и все наркоманы, психически больные или просто капризные дети богатых людей проходили там лечение. Естественно, все оставалось исключительно внутри стен колонии и весь остальной мир считал Тартар лишь очередным отелем или комплексом, который могли себе позволить лишь друзья семьи Браун.

Когда мы с Тео приехали в Канаду так быстро, как могли, сотрудники рассказали, что Мигель уже месяц приказывает наказывать себя за само его существование. Он называл себя «проклятием Браунов» и требовал, чтобы его «исправляли» со всей строгостью.

Когда мы с Тео ворвались к нему в комнату, картина была настолько жуткой, что у меня на секунду потемнело в глазах. Мигель стоял посреди комнаты. Рубашка расстегнута и свисает с плеч грязной тряпкой. На груди и спине были свежие, кровавые полосы от плети. Глубокие, воспаленные, некоторые еще сочились кровью, капая на пол маленькими лужицами у босых ног. Лицо было бледным, но глаза горели мрачным, фанатичным огнем. Тем особым безумием, когда человек решает, что боль единственное, чего он заслуживает.

Он кричал на трясущегося сотрудника с окровавленной плетью:

— Сильнее! — голос срывался на хрип. — Не смей останавливаться! Если я могу шевелиться — значит, делаешь недостаточно сильно!

Мне потребовались все физические и моральные силы, чтобы обездвижить его. Брат бился в моих руках, как дикий зверь в капкане, и кричал что-то нечленораздельное.

Не знаю было ли это из-за полного физического истощения, но он наконец обмяк в моих руках. И в его глазах на мгновение вернулся проблеск осознания.

Позже, когда врач зашил его раны, мы с Тео остались в его комнате. Я рассказывал ему о доме, о семье, которая спрашивает про него. О том, что Лалина счастлива, но всё равно скучает по нему. О том, как дед стал еще более невыносимее.

А потом я рассказал о свадьбе. Что я должен жениться на младшей сестре Агаты и лучшей подруге Лалины, чья судьба отныне неразрывно связана с моей.

— Даже тут я доставил тебе проблем… — прошептал он, — Ди, прости меня. Я знаю, что прощения нет, но…

Я покачал головой. Утешать его я не стал, в какой-то мере он был прав, и мы оба это знали. Его цепь ошибок, слепая одержимость и неспособность вовремя остановиться привело нас в тупик. Без выхода, только путь вперед, по которому нас толкали чужие руки. Я лишь попросил его приехать в последний раз. Хотя бы на час, чтобы я мог увидеть его лицо, пожать руку, убедиться, что он еще жив и не сломлен окончательно.

Мигель отказался. В его голосе была такая глубина стыда, такая бездна самоуничижения, что я понял: стена, которую он возвел вокруг себя, слишком высока, чтобы кто-то мог ее перелезть или пробить.

Эти воспоминания тяжелым камнем лежали на душе, давили на плечи невидимым грузом. Даже когда я стоял в идеально отглаженном фраке у алтаря, чувствуя, как ткань прилипает к спине от волнения и духоты, я ждал момента, который должен был изменить всё. Я смотрел на двери в конце зала, за которыми скрывалась моя будущая жена. Женщина, с которой мне предстояло прожить остаток жизни. В голове крутились обрывки мыслей, которые я не мог облечь в слова даже для себя.

А потом объявили о прибытии невесты. Двери распахнулись, впуская внутрь поток солнечного света, на секунду ослепивший всех.

И я увидел её.

Аристия шла под руку с отцом по длинному проходу между рядами. И в этот момент всё вокруг словно потеряло цвет и значение. Всё исчезло. Осталась только она, движущаяся ко мне медленно. Платье, прическа, бриллианты — всё это просто достойное обрамление для той картины, что я видел. Главным было её лицо. Безупречное, холодное, высеченное из мрамора прекрасной, отчаянной скорби. В нем было столько нежелания и столько гордости одновременно, что у меня перехватило дыхание.

Она была самой потрясающей девушкой, которую я когда-либо видел. Не потому, что черты идеальны, а потому, что в ней чувствовался тот огонь, который не могли погасить ни обстоятельства, ни давление семьи. И мысль, что с сегодняшнего дня эта женщина будет моей женой, что она будет носить мою фамилию и жить под моей крышей казалась настолько невероятной, что я едва удержался от горькой усмешки.

Я, который никогда не смел надеяться стать чьим-то мужем, смирившийся с тем, что его сердце навсегда принадлежит той, кого он не может иметь, стоял у алтаря, готовый взять её руку и произнести слова, которые свяжут нас навсегда. По приказу. По расчету. По той же проклятой причине, по которой все Брауны женились поколениями.

Я чувствовал панику Аристии. Она была почти осязаемой. Когда её рука легла на мою я ощутил тонкую, неконтролируемую дрожь.

Она была на грани. И я видел это по её глазам, она смотрела мимо меня, не в силах встретиться взглядом. По её губам, сжавшимся в тонкую линию. И, движимый инстинктом, которому не мог дать названия, я наклонился к ней и прошептал:

— Успокойся, пожалуйста. — Мой голос прозвучал тихо, почти ласково. — Обещаю, это быстро закончится. Просто дыши и не смотри на них. Смотри на меня.

Аристия слегка расслабилась. Или попыталась это сделать, но часть напряжения ушла с её плеч и это немного заставило меня гордиться собой.

Одному богу было известно почему…

Но продлилось это недолго. После объявления священником поцелуя, я удивился, что моя новообретенная жена ещё не сбежала.

На секунду я даже задумался, как бы она отреагировала, если бы я действительно коснулся её губ своими?

Но я увидел её глаза. Широко распахнутые, полные ужаса перед этим прикосновением, которое стало бы для неё ещё одним насилием. Она зажмурилась, готовясь к худшему. В этом жесте было столько беззащитности..

И всё во мне воспротивилось.

Я не мог. Не смел. Даже этот церемониальный поцелуй стал бы для неё унижением. Я не хотел быть тем, кто отнимает. Я хотел быть тем, кто хотя бы не добавляет боли.

Я устало вздохнул про себя и, выбрав единственно возможный путь, мягко коснулся губами её лба.

Это было не то, чего ждали. Это было благоговение перед её болью. Была черта, которую я провел между нами: я не перейду её, пока она сама не пригласит.

Когда я отстранился, её глаза открылись, и в них промелькнуло удивление. Я понял, что сделал правильный выбор. По крайней мере, в этот раз.


Банкет был очередным шоу лицемеров и неискреннего спектакля. Я и в обычные то дни не выносил всех чужих мне людей, а сегодня я был не в настроении и раздражение кипело во мне.

Я раздражался и нервничал!

А это, поверьте мне, было плохим показателем.

Вечер все присутствующие назвали бы замечательным, как и все, что обычно делают Брауны. Но все что я хотел — это сбежать и наконец остаться наедине с собой. Тем более, что жена моя за весь вечер ни разу не заговорила со мной. Она держалась своих подруг и выглядела настолько отстраненной, что даже ее натянутая фальшивая улыбка никак не спасала нас от скорых слухов.

В какой-то момент зазвучала музыка и нам объявили первый танец. Я подошёл к ней, на секунду замер, встретившись с её настороженным взглядом, а затем протянул руку ладонью вверх. Аристия колебалась лишь мгновение, рассматривая мою татуировку на ладони. Я совсем забыл о ней. Но волноваться было не о чем, потому что она не знала значение синего полумесяца и как эта татуировка появилась. Аристия всё же вложила свои прохладные пальцы в мои, когда закончила разглядывать узоры на моей коже. И я вывел её в центр.

Когда я взял её за пальцы и притянул к себе, я почувствовал сразу, как сильно она хотела оказаться где угодно, только не здесь. Её кисть дрогнула в моей ладони, но это была не та робкая дрожь невесты, которую все ждут. Нет. Пальцы слегка задрожали от сдерживаемой злости, и я понял, что если бы мы были не на глазах у двух сотен гостей, она бы, возможно, вырвалась и ушла. Я сделал вид, что не заметил. Просто сжал её руку чуть крепче.

Моя ладонь легла на её талию, и в тот же миг я ощутил, как под тонкой тканью платья напряглись все мышцы. Она замерла так, будто я прикоснулся раскалённым железом. Я провёл пальцами чуть выше, но не надавил. Я просто скользнул по ткани, очерчивая изгиб её тела, дразня самым лёгким из возможных касаний. Не для того, чтобы унизить, а чтобы помочь успокоиться.

Это абсолютно не было моей прихотью.

Не должно было.

Музыка поплыла над нами, медленными нотами, и мы начали двигаться. Я вёл её так, будто у нас впереди была целая вечность: шаг, ещё шаг, пауза, снова шаг. Мои пальцы тем временем изучали её спину: от тонкой талии вверх, к лопаткам, и снова вниз, медленно, позвонок за позвонком, как будто я пытался запомнить каждый изгиб её тела. Аристия дышала часто и неровно. Я чувствовал это по тому, как вздымалась её грудная клетка у моего плеча, но лицо моя жена держала безупречно. Гости смотрели и видели лишь сдержанную улыбку, никто вокруг не догадывался, что все ее тело напряглось, как только я придвинул её чуть ближе.

Теперь между нами не осталось ни одного свободного сантиметра. Я положил ладонь на её поясницу и просто держал, чувствуя, как бьётся её сердце где-то там, под рёбрами, и как её пальцы вцепились в моё плечо сильнее, чем требовал танец. Она будто пыталась удержаться на краю пропасти. Или, может быть, удержать себя от того, чтобы оттолкнуть меня.

Я опустил взгляд на её губы. Сжатые в тонкую линию, побелевшие от напряжения.

Она злилась.

— Расслабься, — сказал я шёпотом, только для неё.

Она не ответила. Даже не посмотрела на меня.

Тогда я провёл большим пальцем по её талии — медленный, ленивый круг, потом ещё один, как будто мы танцевали не под торжественный вальс, а под что-то совсем другое, интимное, предназначенное только для двоих.

Я наклонился ближе. Просто давая ей почувствовать тепло моего дыхания у её виска, там, где кожа самая тонкая и где, я был уверен, она сейчас покрылась мурашками.

— Ты дрожишь.

— Ты слишком близко, — сказала Аристия, и голос у неё сел на последнем слоге.

— Это танец мужа и жены, — ответил я спокойно, позволив себе маленькую, почти незаметную усмешку где-то в уголках губ.

Я отпустил её талию на одно короткое мгновение, только для того, чтобы провести кончиками пальцев по всей её спине. Сверху вниз, медленно, с лёгким нажимом, как будто я подчёркивал каждую линию, каждый миллиметр, который только что был скрыт от меня тканью платья. Я чувствовал, как она перестала дышать.

Секунда.

Две.

Три удара моего сердца.

А потом она судорожно выдохнула и я ощутил поток горячего воздуха у своей шеи.

Что я делаю?

Я обещал ей полную свободу, а теперь не могу держать собственные руки при себе.

Музыка уже затихала, последние аккорды плыли над нами, растворяясь в аплодисментах, которые мы оба, кажется, не замечали. Я взял её ладонь в свою, поднёс к губам и замер. Мои губы едва касались её кожи. Поцелуй, которого я не позволил себе.

Она вырвала руку первой, отдёрнула её так резко, будто обожглась, и убежала.

Это был первый момент слабости.

Больше я не могу себе такого позволить.

Я отошёл к колонне и краем глаза заметил Лалину. Она стояла у противоположной стены, разговаривая с кем-то из гостей, но, когда наши взгляды встретились, она демонстративно отвернулась.

Всё ещё дулась.

Я вздохнул.

Ссора вышла настолько дурацкой. Лишь из-за того, что я ответил резче, чем следовало, впервые за девятнадцать лет моя сестра была в обиде на меня.

Но то, что она со мной не разговаривала не было в новинку. Лалина только последний год начала по настоящему говорить со мной и всей остальной семьей. Из-за этого ссора ощущалась острее, чем есть на самом деле.

Я был рад, что моей сестре отношения пошли на пользу и она начала открываться миру, поэтому не хотел терять и минуты её раскрепощения. Но из-за всего, что происходило в моей жизни, я не успел даже придумать, как с ней помириться.

Я уже собирался подойти к ней и попытаться поговорить, когда услышал сбоку знакомый, до омерзения бодрый голос:

— Малыш Ди!

Я мысленно застонал и закатил глаза, поворачивая голову.

Кстати, о причините раскрепощения моей сестры…

Леон стоял, прислонившись к колонне, и лениво улыбался, будто ему было наплевать на всё происходящее. Белый пиджак, расстёгнутая верхняя пуговица рубашки, стакан с янтарной жидкостью и его обычная хулиганская прическа с волнистыми, каштановыми прядями.

— Не называй меня так, — буркнул я, чувствуя, как глаз дёргается.

— Как скажешь, малыш Ди, — повторил он нарочито медленно, и я закатил глаза. — Я, между прочим, глубоко оскорблен. Стоило мне влюбиться в твою сестру и ты решил мне отомстить, женившись? А как же мы?

— Отвали, Леон.

— И уже так груб ко мне стал. Так легко отбросил все, что между нами было… Но я буду в порядке. Koluchka меня исцелит от раны, что ты мне нанес, — сказал он, театрально держась за сердце и произнося прозвище Лалины на русском.

Леон Макаров просто невероятный придурок, каких невозможно сыскать. Но он неплохой парень. Хороший друг и ещё лучший парень для моей сестры. Просто природа обделила его мозгами и он родился… таким.

— Знаешь, а она тебе подходит. Нервная, злая и красивая. Вы идеальная пара.

Я ничего не ответил, только скрестил руки на груди. Но он знал, что я не злюсь. Леон был единственным, кто мог называть меня «малышом Ди» и остаться в живых после этого. Ещё до того, как он заинтересовался моей сестрой, мы с ним… подружились? Этому трудно дать название, потому что наши семьи всегда были врагами. Но несмотря на вражду наших дедов, мы не раз выручали друг друга. Так что это, должно быть, что-то близкое к дружбе.

Но этот идиот все равно меня всегда бесил. Он доставал меня с десяти лет. И если честно, я бы заскучал, если бы он перестал. И, конечно, я бы никогда не признался в этом.

— Что за кислая мина, малыш Ди? Ты правда так страдаешь по мне?

— Тебе доставать некого? Может найдешь другую жертву?

Он оглянулся по сторонам и его голубые глаза сверкнули тем самым огнем, а затем он натянул свою чеширскую улыбку. Проследив за его взглядом, я увидел дедушку, который разговаривал с Лалиной и понял причину веселья Макарова.

— Знаешь, ты прав. Пойду доставать других, — Леон выпил остаток в своем стакане и поставил его в поднос, мимо проходящего официанта, — Надеюсь твоего старика не хватит инфаркт, когда я при нем поцелую твою сестру.

Я дождался, пока он скроется в толпе, и только тогда позволил себе короткую, почти незаметную усмешку.

Должно быть карма моему дедушке вернулась в лице Леона и я не был уверен, что хуже — сумасшедший зять или любая банальная смерть.

В кармане завибрировал телефон и я достал его, проверяя сообщение.


Мигель.

Я выскочил через боковую дверь настолько быстро, что казалось промедли я хоть на минуту, мой брат исчезнет. Он стоял в тени старого дуба, прислонившись к капоту машины.

— Ты мог хотя бы надеть костюм, — проворчал я, заключая брата в объятья, — Спасибо что приехал.

— Не смог не приехать. Знал, что будешь дуться до конца жизни, если я не появлюсь. Но… прости, но внутрь не смогу зайти.

Я хотел сказать много чего и в первую очередь поблагодарить, но меня перебили.

Из той же двери, что и я вылетела Агата. Увидев Мигеля, она бросилась к нему с рыданием, вцепившись в его одежду.

— М-Мигель… Прошу, забери меня отсюда. Умоляю, давай вместе убежим. Мигель, я все ещё люблю тебя и…

Мигель резко оторвал её руки так, что она пошатнулась. И Агата ошеломленно смотрела на него.

— Ты заварила эту кашу с самого начала, Агата, — его голос резанул тишину сада. — Я чётко говорил тебе: у меня к тебе нет чувств и никогда не будет. Ты слышала? Нет. Ты не хотела слушать. Ты та, из-за кого мои брат и твоя сестра страдают. Ты та, кто не остановилась. Это полностью твоя вина. Я никогда не буду с тобой. Скорее мир надвое расколется, чем это случится. Теперь ты это услышала?!

Мой усталый вздох был единственным звуком в этом месте. Возможно, Мигель и прав, но ему точно стоило так жестко выражаться, потому что Агата сейчас выглядела так, будто упадет в обморок, от переизбытка чувств. Я двинулся к ней, как раз в тот момент, когда знакомый женский голос привлек внимание нас всех:

— Какой же ты противный.

Я обернулся, узнав эту интонацию с первого звука.

— Тебе в детстве мама не говорила, что с девушками так нельзя разговаривать? Хотя, проблема тут скорее в тебе, раз твой родной брат обделён такими талантами неотёсанности.

Появилась Несли, которая под руку вела Аристию подальше от зала. Видимо, им тоже потребовалась передышка от духоты банкета и назойливых гостей.

bannerbanner