Читать книгу Без права на выбор (Лиа Грей) онлайн бесплатно на Bookz (6-ая страница книги)
Без права на выбор
Без права на выбор
Оценить:

5

Полная версия:

Без права на выбор

Я не успела ответить, да и не знаю, что бы я сказала, потому что в этот момент слова застряли в горле, а я могла только смотреть на его безумное лицо и молиться, чтобы кто-нибудь прошёл мимо.

Дерек даже не заметил опасности.

Диего подошёл так бесшумно и незаметно, что я не поняла, когда именно это произошло. Одно мгновение я осталась одна, прижатая к стене, а в следующее его рука уже лежала на плече Дерека с такой спокойной, почти расслабленной уверенностью, будто он просто положил руку на плечо старому знакомому, чтобы поздороваться.

Казалось, он лишь слегка коснулся моего бывшего. Но Дерек взревел от внезапной, дикой боли, которая пронзила его тело. Диего одним точным движением выкрутил его руку, заломил за спину и скрутил запястье под неестественным углом. Звук, который раздался в тишине вечерней улицы, был тихим, хрустящим, похожим на треск сухой ветки под ногой, и от этого звука похолодело всё внутри — не потому, что мне было жаль Дерека, а потому, что я впервые видела такую холодную, расчётливую жестокость.

Диего оттолкнул Дерека от меня, и тот отлетел к противоположной стене, ударившись об неё спиной и сползая вниз, хватаясь за повреждённую руку, которая безвольно свисала. Его лицо побелело так, что даже губы потеряли цвет.

Диего подошёл ко мне, взял мою руку и осторожно, почти невесомо развернул её, осматривая запястье. На белой коже уже проступали красные, а затем и синеватые следы от пальцев. Отпечатки, которые будут напоминать мне об этой встрече ещё долгое время. Я видела, как что-то в глазах моего жениха изменилось: лёд, который я привыкла там видеть, растаял, обнажив сталь, раскалённую докрасна.

Он снова повернулся к Дереку.

Тот, увидев его взгляд, попытался отползти, прижимаясь спиной к стене и бормоча что-то невнятное, то ли молитву, то ли извинение, которое уже ничего не могло изменить. Диего не стал спешить. Он просто подошёл, опустился на одно колено перед ним и взял его за вторую, здоровую руку.

Раздался ещё один приглушённый хруст, а затем громкий, сдавленный стон, похожий на вой раненого зверя. Дерек замер, глядя на свои безвольно повисшие руки с немым ужасом, который исказил его лицо.

Я отвернулась, сжавшись в комок и обхватив себя руками за плечи, потому что меня трясло от того, что я только что увидела. Не от жалости к Дереку, он заслуживал всего этого и даже больше, а от того, с какой лёгкостью и с каким леденящим душу спокойствием Диего это сделал. Это была не ярость горячей крови и не вспышка гнева, которая проходит так же быстро, как начинается. Это была расчётливая, продуманная кара, которая говорила о том, что этот человек привык решать проблемы раз и навсегда, не оставляя возможности для повторения.

Мне впервые стало по-настоящему страшно от того, за кого я должна была завтра выйти замуж.

Пальцы Диего снова коснулись моей руки, но теперь это прикосновение было совсем иным. Осторожным, почти невесомым, будто он боялся причинить мне ещё больше боли, будто понимал, что я и так уже на грани.

— Пойдём. Я отвезу тебя домой.

Я не стала сопротивляться. Молча позволила отвести себя к его чёрному внедорожнику, припаркованному у обочины, и села на пассажирское сиденье, чувствуя, как ноги подкашиваются, а сердце колотится где-то в горле. Мы ехали в полной тишине, нарушаемой только шумом двигателя и ритмичным стуком дворников о мокрое стекло, и этот монотонный звук действовал на меня как гипноз, погружая в какое-то полубессознательное состояние, где мысли текли медленно и тяжело.

Мой бунтарский пыл и моё раздражение куда-то испарилось, оставив после себя пустоту и лёгкий, непреодолимый трепет, который я не могла объяснить. Я смотрела на его профиль, освещённый неоновыми огнями улицы, которые проплывали за окном, окрашивая его лицо в синие и красные цвета. Спокойный, сосредоточенный, абсолютно контролирующий себя и ситуацию. Он казался таким же далёким и недосягаемым, как звёзды на ночном небе, но в то же время таким близким, таким реальным, что я могла бы протянуть руку и коснуться его.

Мой бывший парень заслужил то, что с ним сделал Диего. Мне не было его жалко. Он мучил меня годами, контролировал каждый мой шаг, каждое слово. Он убедил меня, что я ничего не стою без него, что никто другой не полюбит меня, что я должна быть благодарна за то, что он вообще обратил на меня внимание. Он был той самой клеткой, из которой я так долго и мучительно выбиралась, и каждый раз, когда я думала, что наконец свободна, он появлялся снова, напоминая, что прошлое не отпускает так просто.

Но сейчас, вспоминая его сломанные руки и искажённое болью лицо, я чувствовала не удовлетворение, а странное, тревожное спокойствие. Как будто что-то внутри меня наконец расслабилось, зная, что этот кошмар может закончиться навсегда.

Диего остановил машину у нашего дома. Дождь почти прекратился, оставив после себя только влажный блеск на асфальте и тот особенный запах свежести, который бывает только после грозы.

Он вышел из машины, обошёл капот и открыл мне дверь, протягивая руку. Я колебалась несколько секунд, глядя на его ладонь: широкую, сильную, с длинными пальцами, которые всего несколько минут назад с такой лёгкостью ломали кости другому человеку. Но в этом жесте не было угрозы, не было требования, а только странная, неуклюжая забота, которую я никак не ожидала от него.

Мой взгляд зацепился за его ладонь и впервые с момента нашего я вгляделась в его татуировку. Рисунок полумесяца с синими отливами и бликами. Впервые видела, чтобы на ладони делали татуировки. Его татуировка была расположена на ладони и немного переходила на тыльную сторону. Этот рисунок привлек моё внимание и похоже врезался в мою память.

Я всё же положила свою руку в его протянутую ладонь, и его пальцы сомкнулись вокруг моих. Диего помог мне выйти из машины, и мы стояли так несколько секунд, глядя друг на друга в свете уличных фонарей. В этой тишине было что-то такое, отчего моё сердце забилось быстрее, но я убедила себя, что это остатки адреналина.

— Завтра ты станешь моей женой. А это значит, что никто не останется безнаказанным, если сделает тебе больно. Никто. Я неважно отношусь ко многим вещам, Аристия, но к угрозам в адрес тех, кто находится под моей защитой, я отношусь очень серьёзно.

Он посмотрел на проступающий синяк на моём запястье, и его челюсть напряглась, а желваки заиграли на скулах.

— Прости, если напугал, — в его голосе впервые прозвучало что-то, похожее на извинение. — Я… потерял контроль. Но это повторится с каждым, кто проявит к тебе неуважение или причинит тебе вред. И в следующий раз я не остановлюсь на сломанных руках.

Он отпустил мою руку, и его прикосновение исчезло, но на коже осталось ощущение.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и повернулась к дому. За спиной я услышала, как захлопнулась дверца машины и заурчал двигатель, но не обернулась. Просто поднялась по ступеням, ощущая на себе его взгляд, который, я знала, следил за мной, пока я не скрылась за тяжёлой дубовой дверью.

Завтра должна была состояться свадьба. И мой жених только что наглядно продемонстрировал мне, каким мужем он будет — холодным, безжалостным к врагам, но давшим слово, которое, как ни странно, стало первой по-настоящему твёрдой точкой в этом кошмарном вихре, уносившем меня в неизвестность.

Я боялась. Я ненавидела эту ситуацию, ненавидела отца, ненавидела Седрика Брауна, и ненавидела всех, кто загнал меня в этот угол. Но в самой глубине моего существа, заглушаемая всеми другими чувствами, теплилась крошечная, опасливая мысль: с ним, возможно, мне действительно больше никогда не будет больно. По крайней мере, не от таких, как Дерек, и не от тех, кто попытается причинить мне вред просто так.

А что до боли другого рода, от потери свободы, от навязанной жизни, от необходимости носить маску счастливой невесты, когда внутри всё кричит от отчаяния, с этим мне предстояло разбираться уже самой, и я не была уверена, что у меня хватит на это сил.

Я поднялась в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, сползая на пол и обхватывая колени руками. Слёзы, которые я сдерживала так долго, наконец прорвались наружу, и я плакала тихо, пряча лицо в коленях, чтобы никто не услышал. Я плакала о своей свободе, о своём будущем, о той жизни, которую у меня отняли, даже не спросив, хочу ли я её терять.

Но сквозь слёзы, и сквозь отчаяние пробивалась ещё одна тихая, настойчивая мысль.

Диего Браун не был чудовищем. Он был таким же пленником, как и я, только научившимся не показывать этого. И, возможно, если нам суждено оказаться в одной клетке, мы сможем сделать эту клетку чуть более обитаемой.

А может быть, даже найти способ из неё выбраться.


Глава 5


Меня разбудили задолго до того, как первые лучи солнца коснулись шпилей собора, в котором мне предстояло похоронить свою свободу. Ещё не открыв глаз, я чувствовала чужое настороженное присутствие в каждом уголке особняка: осторожные шаги по коридору, приглушённые шепотки, которые то затихали, то вспыхивали вновь, звон посуды где-то внизу, где прислуга готовила завтрак, который никто не будет есть. Воздух в моей комнате стоял тяжёлым и неподвижным, пропитанным запахом цветов, доставленных накануне вечером. Белых роз, лилий и ещё каких-то экзотических растений, названий которых я не знала и не хотела знать, потому что каждый вдох напоминал мне о том, ради чего эти цветы были срезаны.

Потом в дверь постучали и в комнату вошла целая процессия, возглавляемая мамой с чашкой чая в руках. Мама, несмотря на все мои прошлые отказы, упорно продолжала предлагать мне этот чай каждое утро, будто надеялась, что в этот раз я соглашусь. За её спиной двигался целый отряд людей с сумками, чемоданами, стойками с одеждой и коробками, которые, судя по логотипам, содержали в себе туфли, фату и украшения. Все то, что было выбрано для меня без моего малейшего участия.

— Доброе утро, мисс Цестер, — произнесла женщина, чей голос звучал профессионально-бодро, с той неестественной веселостью, которая бывает только у людей, привыкших работать с невестами в день их свадьбы и знающих, что большинство из них в этот момент мечтают оказаться где угодно, только не здесь. — У нас сегодня большой день.

Большой день.

От этой фразы мой желудок скрутило в тугой болезненный узел, а ладони стали влажными, хотя в комнате было прохладно. Я молча позволила им усадить себя за туалетный столик, перед огромным зеркалом, где отражалось моё не отдохнувшее и усталое лицо.

Они двигали мной, как куклой.

Я смотрела в зеркало на своё отражение, которое постепенно переставало быть моим, превращаясь в чужое, безупречное лицо. Лицо женщины, которую готовят к продаже, как дорогую куклу перед выставкой. Моя кожа стала гладкой и сияющей, глаза огромными и таинственными под слоем туши и теней, а губы соблазнительно-алыми, как капли крови на белом снегу. Они сделали из меня потрясающую картинку, ту картинку, которая должна была появиться на первых полосах завтрашних газет и вызвать завистливые вздохи у тысяч девушек, не знавших, что за этой картинкой скрывается ледяная пустота и подступающая невыносимая паника, от которой у меня перехватывало дыхание.

Платье доставили в огромной коробке из белого картона, перевязанной атласной лентой такого же белого цвета, и когда коробку открыли, даже в моём оцепенении и защитной отрешённости, в которую я погрузилась, чтобы не сойти с ума, я не могла не оценить работу мастеров, создававших это чудо несколько месяцев. Платье оказалось настоящим произведением искусства, шедевром, в который вложили сотни часов труда, тысячи стежков и миллионы бисеринок, мерцавших в свете ламп, как звёзды на ночном небе. Изящный струящийся шёлк обтекал фигуру, переходя в кружево ручной работы. Тончайшее, почти невесомое, покрытое вышивкой из кристаллов, которые вспыхивали синими оттенками при каждом движении. Лиф скроили так, чтобы подчеркнуть каждый изгиб тела, и когда я представила, как буду идти в нём по проходу, мне показалось, что я несу на себе не ткань, а тяжесть всей своей будущей жизни.

Меня затянули в этот шедевр, как в корсет: несколько пар рук поправляли каждую складочку, пока ткань не легла идеально, как вторая кожа. Я стояла посреди комнаты, утяжелённая тканью и драгоценностями, которые мне предстояло надеть, и чувствовала себя не невестой, а живым экспонатом на аукционе, где меня выставляли на продажу самым дорогим лотом: красивым, дорогим, безупречным и абсолютно несчастным.

Глядя на своё отражение в зеркале, меня накрыло новой волной отчаяния, такой сильной и внезапной, что у меня подкосились ноги, и я вынуждена была опереться на спинку стула, чтобы не упасть. Я вспомнила слова Диего в кофейне, тихо произнесённые слова о том, что его сердце принадлежит другой женщине.

Теперь я была обречена провести жизнь с человеком, чьё сердце занято кем-то другим, с человеком, который смотрел бы на меня, но хотел бы другую. Я стану его законной женой, хозяйкой его дома, возможно, даже матерью его детей, если он когда-нибудь решит, что наследники ему нужны, но я никогда не стану той, кого он действительно хочет видеть рядом. Я буду вечным напоминанием о его несбывшейся любви, живым укором и препятствием на пути к тому счастью, которого он, возможно, никогда не достигнет, но продолжит к нему стремиться в своём сердце.

Мы оба застряли в этой клетке с золотыми прутьями, которую для нас построили другие люди, руководствуясь своими интересами, амбициями и страхами. Но его ловушка казалась мне ещё страшнее, потому что он знал вкус настоящих чувств и потерял их, а я… я даже не успела понять, что такое настоящая любовь, как меня уже продали, даже не спросив, хочу ли я вообще когда-нибудь выходить замуж.

В дверь постучали и прежде чем я успела ответить, в комнату ворвались Лалина и Несли. Они замерли на пороге, и на их лицах отразился сначала неподдельный восторг, который тут же сменился тревогой, когда они встретились с моим взглядом и увидели в нём то, что я не могла скрыть: отчаяние, страх, и ту глухую бессильную ярость, которая кипела во мне, не находя выхода.

— Богиня, — выдохнула Несли, подходя ближе и осторожно касаясь кончиками пальцев рукава моего платья, будто боялась, что оно рассыплется от её прикосновения. — Ты выглядишь просто потрясающе, Тия. Серьёзно, если бы я была парнем, то начала бы за тебя войну. Ты самая красивая невеста, которую я когда-либо видела.

— И самая несчастная, — тихо добавила Лалина, подходя ко мне с другой стороны и беря меня за руки. Её пальцы были тёплыми и надёжными, такими знакомыми и родными, что у меня защипало в глазах, и я закусила губу, чтобы не разреветься и не испортить макияж, над которым стилисты трудились целый час. — Тия, дыши. Глубоко и медленно. Всё будет хорошо.

— Как? — горло сдавило спазмом, который я не могла контролировать. — Как может быть хорошо, Лали? Ты знаешь, что я выхожу замуж за твоего брата, который влюблён в кого-то другого. Ты знаешь, что он не хотел этого брака не меньше меня, но при этом даже не пытался бороться. Мы будем жить под одной крышей и вечно мучить друг друга своим присутствием, своей общей ненавистью к этой ситуации.

Лалина покачала головой.

— Я поговорила с дедушкой, — сказала она. — Я настояла на том, чтобы вы жили не в отдельном доме, а в главном поместье. По крайней мере, первое время. И я перееду обратно из своей квартиры. Чтобы ты могла привыкнуть к новому месту. Ты не останешься одна в этом огромном доме с чужими людьми, Тия. Я буду рядом. Каждый день.

Несли тут же кивнула, обнимая меня с другой стороны и прижимаясь щекой к моему плечу.

— Поддерживаю! Я буду врываться к тебе в поместье, как ураган, есть всю твою еду, пить все твои запасы колы и портить твой безупречный интерьер своими кроссовками. Это входит в обязанности лучшей подруги новоиспечённой миссис Браун. И ещё… — она понизила голос до шёпота, наклоняясь к моему уху, — если этот айсберг в костюме когда-нибудь вздумает тебя обидеть, у меня на него есть план. Поверь, он будет в шоке. Я уже купила книгу по психологии манипуляции и посмотрела все выпуски "Как выжить в браке с нарциссом".

Несмотря на всю тяжесть момента, мне удалось слабо улыбнуться их стараниям, этим двум девушкам, которые стали для меня большим, чем семьёй, чем-то, за что я была готова держаться даже в самые тёмные моменты своей жизни. Их присутствие оказалось единственным лучом в этом мрачном утре, единственным напоминанием о том, что не всё в этом мире было фальшивым и продажным. Но даже их поддержка не могла заполнить ту зияющую пустоту, которая образовалась в моей груди и, казалось, росла с каждой минутой, приближавшей меня к алтарю.

В комнату вошли мама с Агатой, и напряжение в воздухе стало ещё более плотным. Мама ахнула, прижав руку к груди, и её глаза наполнились слезами, на этот раз счастливыми, или, по крайней мере, такими, которые она хотела выдать за счастливые. Она подошла ко мне, поправила фату, и поцеловала меня в щёку.

— Ты просто очаровательна, милая моя… — прошептала она.

Агата же замерла у двери, не решаясь войти дальше порога, и выглядела так, будто каждый шаг давался ей с трудом. Она была бледна в своём платье подружки невесты. Нежно-розовом, с открытыми плечами и пышной юбкой. И смотрела на меня с таким выражением вины и боли, что мне снова захотелось кричать, рвать и метать, выплеснуть всю ту злость, которая копилась во мне месяцами.

— Ты… ты невероятна, Тия, — прошептала сестра, делая один шаг вперёд, затем другой, и я видела, как дрожат её руки, сжатые в замок перед собой. — Я должна была сегодня так стоять в этом платье, идти к алтарю… Это должна была быть я, а не ты. Это… Тия, прости, я…

— Агата, — прервала я её, и мой тон вышел резче, чем я планировала, учитывая, что она была моей сестрой, а не врагом. — Я тебя с церемонии выгоню, если ты ещё раз извинишься. Серьёзно, хватит. Я устала от твоих слёз и от твоих извинений. Они ничего не меняют. Ты можешь рыдать хоть каждый день до конца жизни, но это не вернёт мне свободу и не отменит свадьбу. Поэтому просто замолчи. Пожалуйста.

Она сжала губы в тонкую линию и кивнула, с трудом сдерживая новые слёзы, которые уже блестели на её ресницах. Мама бросила на нас обеих тревожный взгляд, но промолчала, потому что давно научилась не вмешиваться в наши ссоры, понимая, что любое её слово может сделать только хуже.

Когда все штрихи были уже готовы, в дверном проеме появился отец. Он был в безупречном смокинге и с волосами, уложенными назад. Но на его лице не было и тени праздничного настроения, только сосредоточенность, граничащая с суровостью, и та особая усталость, которая появилась у него за последние месяцы. Взгляд папы скользнул по мне и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление.

— Нам пора, — без лишних эмоций, без ненужных слов, которые всё равно ничего бы не изменили.

Дорога в церковь прошла в гробовом молчании, нарушаемом только тихим шумом двигателя и мерным скольжением колёс по асфальту.

— Аристия, — наконец произнёс отец, не глядя на меня, — Я знаю, что ты на меня злишься. Ненавидишь, возможно. И ты имеешь на это полное право. Я не прошу у тебя прощения, потому что знаю — ты не простишь. Но я хочу, чтобы ты запомнила одну вещь.

Я не ответила, просто сжала пальцы в складках шёлка, чувствуя, как ткань холодит кожу, и ждала, что он скажет.

— В нашем мире выживают только те, кто умеет принимать неизбежное и извлекать из него максимум пользы, — продолжил он. — Ты можешь ненавидеть меня, ненавидеть весь мир, но это ничего не изменит. Диего… он не худший вариант, дочка.

Отец наконец повернулся ко мне, и в его глазах я увидела то, чего не ожидала — страх. Не за себя и не за свою империю, а за меня. За свою дочь, которую он только что продал, но которую, возможно, всё-таки любил в том странном, исковерканном смысле, в котором он вообще был способен на любовь. Это были не слова утешения, а инструкция или же руководство по выживанию в том мире, в который меня бросали. И в своей чудовищно искривлённой логике он, возможно, действительно желал мне добра. Но от этих слов стало только холоднее, и я снова отвернулась к окну, не в силах больше смотреть на него.

Лимузин остановился у ступеней собора, который выбрали для церемонии.

Отец вышел из машины, обошёл капот и открыл мне дверь, протягивая руку. Я сделала глубокий дрожащий вдох, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и приняла его руку. Его пальцы сомкнулись вокруг моих крепко, почти болезненно, будто он боялся, что я вырвусь и побегу. Возможно, он имел на это все основания, потому что в тот момент я действительно подумывала о том, чтобы рвануть прочь, сбросить туфли и бежать босиком по мокрому асфальту куда угодно, только не в этот собор, не к этому алтарю, и не к этому человеку.

— Ты справишься, дочка, — пробормотал отец, но я не ответила.

Внутри собор оказался переполнен. Море лиц, бриллиантов, дорогих костюмов, и все эти люди, большинство которых я не знала, поворачивали головы в нашу сторону, провожая нас взглядами. Шёпот, приглушённый смех, стук каблуков по каменному полу, всё это сливалось в единый гул, который давил на уши.

Я шла под руку с отцом по длинному алтарю, устланному белой дорожкой, усыпанной лепестками роз, и мне казалось, что этот проход никогда не закончится, что я буду идти вечно между рядами скамей, на которых сидели люди, смотревшие на меня как на главное украшение этого спектакля.

А потом я увидела его.

Диего стоял у алтаря рядом со своим шафером — незнакомым мне парнем с тёмными волосами, зелёными глазами и едва заметной ухмылкой на губах, которая говорила о том, что он либо не воспринимает происходящее всерьёз, либо знает что-то, чего не знали остальные. Диего был во фраке, и костюм сидел на нём безупречно, как вторая кожа, подчеркивая ширину плеч, стройную талию и особую, почти хищную грацию, которая была его второй натурой. Его лицо было спокойным, почти отстранённым, и только лёгкое напряжение в челюсти выдавало, что он тоже не в восторге от происходящего.

Отец остановился, когда мы дошли до Диего, и я почувствовала, как его рука, лежащая на моей, слегка дрогнула. Он взял мою правую руку, и я увидела, как она дрожит мелкой неконтролируемой дрожью страха и протеста, которую я не могла скрыть, как ни старалась. Отец переложил мою руку, вкладывая ладонь в протянутую руку Диего. Это движение было таким окончательным, что я еле сглотнула ком в горле.

Прикосновение его кожи к моей оказалось совсем не таким, как я ожидала. Мой жених с удивительной нежностью, которая ему не свойственна, погладил костяшки моих пальцев и крепче сжал мою руку.

Беги.

Вырви руку.

Закричи "нет".

Опозорь всех, но не делай этого.

Не позволяй им забрать твою свободу!

Сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышали все в первом ряду, и мысли метались в голове, как пойманные в клетку птицы, разбиваясь о череп изнутри, не находя выхода. Я чувствовала, как паника поднимается от живота к груди.

Вдруг Диего наклонился ко мне. Едва заметно, но достаточно, чтобы я почувствовала его дыхание на своей щеке. Его губы оказались в сантиметре от моего уха, и он прошептал слова, которые были слышны только мне:

— Успокойся, пожалуйста. Обещаю, это быстро закончится. Просто дыши и не смотри на них. Смотри на меня.

Что-то в его тоне заставило меня сделать резкий прерывистый вдох. Я заставила себя выпрямиться, поднять подбородок и расправить плечи. Маска безупречной холодной невесты снова легла на моё лицо, как стена, за которой я могла спрятаться от всего этого кошмара. Но лёгкий предательский румянец выступил на моих щеках, и я знала, что он видит его, это знание почему-то не вызывало во мне прежнего раздражения.

Церемония потонула в гуле собственной крови в ушах, в том белом шуме, который заполняет голову, когда сознание отказывается принимать реальность. Я видела, как двигаются губы священника, слышала обрывки слов, но смысл ускользал от меня.

Диего отвечал на вопросы священника, его голос звучал ровно и уверенно, без малейшей запинки, без тени сомнения, как будто он делал это всю жизнь.

bannerbanner