В тисках чужого выбора

Она закрывает глаза, так и не повернувшись к нему, и долго ещё слушает в темноте его ровное, размеренное дыхание — и своё собственное, частое, сбивающееся, застрявшее где-то в горле.

Её тиски. Глава 4

Три дня проходят в холодном, вежливом сосуществовании — почти незаметно, если не считать того, что каждый час в этой тишине проползает в черепашьем темпе.

Дни растягиваются в вязкую, почти неразличимую массу, где утро от вечера отличается лишь светом за окном. Вера почти не выходит из комнаты — то лежит, глядя в потолок, то садится у окна, наблюдая, как меняется свет на лужайке, не в силах ни на чём удержать внимание дольше нескольких минут. Пытается читать — глаза скользят по строчкам, но смысл ускользает, будто буквы разучились складываться в слова. В один из дней вытаскивает из шкафа старый альбом с набросками — свои же эскизы за последние два года, — листает его без всякой цели, откладывает на середине, так и не поняв, зачем вообще брала в руки. Пробует навести порядок в ящике с нитками и пуговицами, рассортировать по цвету, — но бросает на середине, оставляя всё в ещё большем беспорядке, чем было. Несколько раз берёт в руки телефон, чтобы написать подругам, и каждый раз откладывает — не находит сил объяснять хоть что-то, даже самой невинной ложью «всё в порядке».

Марина Аркадьевна заглядывает к ней раз в день — коротко, ненавязчиво, приносит чай, который остывает нетронутым, произносит несколько тёплых слов и уходит, не настаивая на разговоре. Кажется, она понимает: сейчас Вере нужно просто пережить эти часы, а не проговаривать их вслух.

Сон приходит рывками, урывками, вязким, без ощущения отдыха.

На рассвете третьего дня Вера просыпается с абсолютно ясной, звенящей пустотой в голове — и с внезапным, почти паническим желанием сделать хоть что-то, что напоминало бы прежнюю жизнь. Впервые за эти дни спускается вниз к завтраку.

В первое утро после всего случившегося Никита ещё растерянно застыл над плитой, не понимая, куда делся привычный порядок вещей и его завтрак. Сейчас, три дня спустя, он просто молча берётся за сковородку сам — без удивления, с той усталой обречённостью, с которой человек повторяет то, что у него не выходит.

Вера садится за стол с чашкой кофе и смотрит, как он роняет скорлупу в миску, слишком долго возится с посудой, путается, какую конфорку включать. Она не помогает и не комментирует — просто наблюдает со стороны, без сочувствия, но и без злорадства, как за фактом чужой жизни, которая её больше не касается.

Она поднимается и уходит из кухни в тот момент, когда со сковороды начинает тянуть лёгким дымком — яичница подгорает. Не дожидается развязки.

В своей мастерской она садится за стол и достаёт эскиз — пиджак с необычным воротником и асимметричными рукавами, который придумала совсем недавно, ещё до того, как весь её мир разделился.

Она берёт карандаш и пытается довести деталь до ума. Но линии не идут: воротник, который в голове держал безупречную форму, на бумаге расползается вбок, рукав съезжает по пропорциям — раз, другой, третий. Пальцы, обычно послушные, вдруг кажутся чужими, слишком тяжёлыми для тонкого инструмента; карандаш дрожит едва заметно, но этого достаточно, чтобы линия, которая должна была лечь одним уверенным движением, выходила рваной, неровной, будто её вела чужая, неумелая рука. Она стирает, начинает заново, вдавливая ластик в бумагу сильнее, чем нужно, оставляя на листе серые разводы и мелкие катышки резинки, — и снова та же ошибка, будто рука разучилась делать то, что хорошо умела.

После нескольких неудачных попыток приходит понимание: это не случайность и не усталость одного дня — это тупик. Руки не слушаются, потому что голова занята совсем другим, и никакая сила воли не может заставить их работать порознь.

Она комкает лист, потом ещё один — резко, зло, не глядя, что делает. Один за другим летят на пол смятые куски бумаги с недоделанным воротником, недоделанным рукавом, недоделанной мечтой. Это единственное, что она позволяет себе сейчас — не крик, не слёзы, а вот это: рвать бумагу, потому что сказать вслух то, что творится внутри, она не готова даже самой себе.

В дверь стучат. Марина Аркадьевна заходит, окидывает взглядом рассыпанные по полу листы, но ничего не спрашивает — просто садится напротив.

— Ты не можешь сидеть здесь одна, — говорит она мягко, без нажима, как советует старший друг, а не как отдаёт распоряжение. — Тебе нужно выходить, видеть людей. Запираться с одними мыслями — последнее, что сейчас пойдёт на пользу.

Вера молчит, разглядывая смятую бумагу на полу. С этой тихой правотой трудно поспорить, даже если не хочется соглашаться.

Вечером она берёт телефон и открывает переписку с Наташей и Катей. Пальцы зависают над экраном дольше, чем нужно для нескольких слов, — она стирает набранное, пишет заново, снова стирает. «Привет, как вы?» кажется слишком нейтральным, будто ничего не произошло. «Мне нужно с кем-то поговорить» — слишком откровенно, слишком похоже на признание, к которому она пока не готова. В конце концов она останавливается на простом: «Давно не виделись, соскучилась. Кафе на неделе?» — коротко, буднично, без единого намёка на то, что творится внутри.

Отправляет сообщение прежде, чем успевает передумать в четвёртый раз.

Это немного, всего лишь несколько слов в переписке. Но это первый шаг, который она делает сама.

Её тиски. Глава 5

В кафе шумно и тепло — от смеха, от звона посуды, от голосов Наташи и Кати, перебивающих друг друга. Вера смеётся вместе с ними, впервые за несколько дней не следя за собственным лицом, не проверяя, как оно выглядит со стороны. Здесь легко — так легко, что на секунду забывается, каково сейчас дома, в той тишине, где даже воздух будто плотнее.

— А помнишь, как ты хотела открыть свою линию одежды ещё на первом курсе? — Наташа отпивает кофе, щурясь от удовольствия. — Довела до конца хоть один эскиз с тех пор?

— Веду переговоры с поставщиками тканей, — отвечает Вера, стараясь, чтобы голос звучал ровно, буднично, без того нервного напряжения, которое всё ещё живёт где-то внутри со вчерашнего утра. — Пока рано говорить о чём-то конкретном.

— Ты вечно так говоришь, а потом раз — и уже показ в столичном доме моды, — смеётся Катя, толкая её локтем. — Как у Никиты дела? Со времён свадьбы мы его больше не видели.

— Он занят, — Вера пожимает плечами, отводя взгляд к чашке. — Работа, всё как обычно.

— Заезжайте к нам с Колей как-нибудь, — предлагает Наташа. — Вы такие ми-ми-ми, очень приятно на вас смотреть.

Вера улыбается, кивает, чувствуя, как это невинное дружеское замечание отзывается внутри чем-то похожим на укол вины — за то, как далеко эта картинка «ми-ми-ми» стоит теперь от настоящей жизни за закрытыми дверьми их дома.

Телефон на столе вибрирует. «Ты где?» — от Никиты.

Вера отвечает названием кафе — коротко, без лишних слов. Через минуту приходит ответ: предлагает заехать и забрать её.

Вера смотрит на экран, палец на секунду замирает над кнопкой ответа. Наташа что-то спрашивает про заказ, и это решает дело быстрее любых раздумий — легче согласиться, чем объяснять подругам, почему муж вдруг перестал за ней заезжать.

«Хорошо», — отправляет она.

Через полчаса Никита заходит внутрь. Здоровается с Наташей и Катей — легко, обаятельно, как умеет только он, — садится рядом с Верой и целует её в щёку, как он делал всегда, когда приезжал за ней. Сердце начинает стучать сильнее обычного. Вере удаётся совладать с собой и убедиться, что никто не заметил её волнения.

Девочки привычно радуются ему, он всегда был душой компании и хорошо шутит. Никита улыбается девочкам ровно настолько тепло, насколько требует роль.

Вера улыбается в ответ, подстраиваясь под тот же тон. Игра начинается сама собой — оба как будто знают правила наизусть, о которых не договаривались.

Никита предлагает развезти всех по домам. Вера садится впереди, Наташа с Катей — на заднее сиденье. Дорога заполняется лёгкой болтовнёй — Катя обсуждает какого-то нового коллегу, Наташа шутит про то, как сложно найти парковку в центре в это время суток. Никита изредка вставляет реплику, поддерживая разговор с той непринуждённостью, которая раньше казалась Вере естественной, а теперь режет слух своей отработанностью — как будто он давно заучил этот тон и достаёт его по необходимости, как костюм для особого случая.

Когда высаживают Катю последней, та наклоняется к передним сиденьям и с искренним восторгом произносит:

— Какая же вы красивая и гармоничная пара!

Вера вынуждена улыбаться в ответ, украдкой ловя взгляд Никиты рядом с собой — что-то вроде безмолвного соглашения продолжать спектакль ещё чуть-чуть.

Катя выходит, хлопает дверца. Машина трогается — и лёгкость вечера улетучивается разом, будто выключили свет. Никита смотрит вперёд, на дорогу. Вера — в окно. Ни слова.

На середине пути телефон Никиты подаёт сигнал — короткий, специфический звук, который ни с чем не спутать.

Вера знает этот звук. Знает его слишком хорошо для человека, который якобы никогда не задумывался о его значении. Этот сигнал раздавался и раньше — за ужином, поздно вечером, в самые случайные моменты, — и Никита тогда как бы невзначай убирал телефон в карман или отворачивал экран. Она помнит, как каждый раз объясняла себе это работой, поздними звонками с поставщиками, чем угодно, лишь бы не додумывать до конца.

Сейчас додумывать не нужно. Она просто знает.

Никита не смотрит на телефон. Руки остаются на руле, взгляд — на дороге, будто сигнала вовсе не было. Демонстративное неведение — слишком демонстративное, чтобы быть настоящим равнодушием.

Вера чувствует, как внутри что-то вспыхивает — резко, обжигающе, куда острее привычного оцепенения последних дней. Она поворачивается к нему, голос звучит холодно и отчётливо, без единой дрожи:

— Тебе сообщение пришло. Может, стоит ответить — пока она не решила, что ты слишком долго занят.

Никита вздрагивает — едва заметно, но она видит. Руки на руле сжимаются чуть крепче.

— Вера...

— Я не спрашиваю, кто это, — обрывает она, глядя прямо перед собой. — Мне и не нужно спрашивать. Просто ответь на это сообщение.

Он молчит. Не отвечает ни ей, ни на сообщение. Оставшуюся часть пути они едут в тишине — острое и ощетинившееся молчание, с именем, которое хоть и не прозвучало напрямую, но повисло между ними так явно, будто было выкрикнуто.

Её тиски. Глава 6

Проходит ещё несколько дней. Стена из подушек стала почти незаметной частью кровати — обыденной, как выключатель света. Новое бельё Вера продолжает носить по вечерам, без демонстрации и без стеснения — просто так теперь есть.

Никита за эти дни стал другим — не в словах, а в мелочах, которые она подмечает мимоходом, не вникая. Он дольше обычного задерживается у двери мастерской, прежде чем пройти мимо. Чаще проверяет телефон и тут же убирает его, будто спохватившись. За ужином иногда замирает с вилкой на полпути, глядя в одну точку, и через секунду встряхивается, будто возвращается откуда-то издалека.

В один из дней он предупреждает, что задержится на деловом ужине, и уезжает. Дом остаётся пустым — огромным, гулким, с бесконечными комнатами, в которых нечем занять голову. Вера пытается читать, потом рисовать, потом просто сидит — и понимает, что тишина сегодня невыносима по-новому, будто накопилась критическая масса одиночества.

Она переодевается и уезжает — не с конкретной целью, просто чтобы не оставаться в этих стенах ещё хоть минуту.

Останавливается в тихом баре относительно недалеко от дома — не для того, чтобы напиться, а просто чтобы оказаться среди людей, света, негромкой музыки — хоть чего-то живого после дней, проведённых наедине с собственной головой. Внутри тепло, приглушённый свет, барные лампы отбрасывают мягкие жёлтые пятна на тёмное дерево стойки. Играет что-то негромкое, ненавязчивое — фоном, а не сутью вечера. За соседними столиками сидят такие же случайные посетители буднего вечера — пара, тихо о чём-то спорящая, компания коллег, обсуждающих рабочий проект, одинокий мужчина с ноутбуком в углу. Никто не смотрит в её сторону, и в этой анонимности — редкое, почти забытое облегчение: здесь она просто женщина за столиком, а не жена, не невестка, не тот, за кем нужно постоянно наблюдать со стороны.

Заказывает бокал вина — единственный за весь вечер — и почти не притрагивается к еде: последние дни кусок не лезет в горло, организм давно перестал напоминать о голоде вслух. Вино на пустой желудок бьёт в голову быстрее обычного, но не настолько, чтобы потерять контроль, — лишь размывает края мыслей, которые весь день настойчиво лезли в голову.

Мужчина за соседним столиком делает попытку заговорить, подсесть — она вежливо, но твёрдо отказывает, и одиночество от этого ощущается только острее: хранить верность тому, кто сам эту верность не заслужил, — едва ли не самая одинокая вещь на свете.

Она сидит там ещё долго — не теряя счёт времени, а сознательно его не считая, позволяя себе хоть пару часов просто быть, без роли, без объяснений, без необходимости держать лицо.

Ближе к полуночи достаёт телефон, чтобы вызвать такси, — и упирается взглядом в мёртвый, чёрный экран. Должно быть, разрядился где-то в течение вечера, пока лежал забытым на дне сумки. Просит бармена вызвать ей машину.

Домой едет трезвая, только предельно уставшая, с ледяными от вечернего холода руками. За окном такси проплывают ночные улицы — пустые тротуары, редкие светофоры, мигающие жёлтым в этот час, витрины закрытых магазинов, тускло освещённые изнутри. Водитель молчит, изредка поглядывая на неё в зеркало заднего вида, будто оценивая, всё ли в порядке с пассажиркой, — но не задаёт вопросов, за что она мысленно благодарна. Она прижимается виском к холодному стеклу, наблюдая, как город постепенно редеет, сменяется частными домами и высокими заборами их района, и впервые за весь вечер позволяет себе подумать о том, что скажет, когда войдёт внутрь, — и тут же понимает, что ничего заранее продумать не получится, потому что не знает, застанет ли Никиту вообще, вернулся ли он с делового ужина, или дом снова встретит её той же безлюдной тишиной, из которой она сбежала несколько часов назад.

Такси останавливается у ворот далеко за полночь. Она расплачивается, выходит — и почти сразу видит Никиту: он стоит у калитки без куртки, растрёпанный, будто уже не первый час меряет шагами двор.

— Где ты была?! — он бросается к ней, голос срывается на крик, в котором пополам страх и ярость. — Я обзвонил уже всех, кого мог! Почему ты не берёшь трубку?! С кем ты встречалась?! Посмотри на себя — во сколько ты вообще возвращаешься домой?!

Вера смотрит на него сухими, вымотанными глазами, в которых не осталось сил даже на раздражение — только глухая, беспросветная усталость.

— На каком основании ты допрашиваешь меня, Никита?

— На том основании, что ты моя жена! — он делает шаг ближе, весь на грани, будто ревность и тревога наконец нашли, во что вылиться.

Она смотрит на него ещё секунду — и то, что вырывается следом, звучит не криком, а ровной, ледяной констатацией, куда более разрушительной, чем любой скандал:

— Жена?.. Нет. Я никогда ею не была.

И в ту же секунду перед глазами вдруг темнеет — резко, будто кто-то одним движением приглушил свет. Земля отдаляется, звуки становятся глухими, как под водой, пол уходит куда-то вбок. Колени подкашиваются.

Никита успевает поймать её за секунду до того, как она оседает на землю.

— Вера! Вера, посмотри на меня!

Его голос доносится будто издалека, сквозь толщу воды. Веки тяжелеют, темнота обволакивает края зрения, сужая мир до одной единственной точки — а потом гаснет и она.

Её тиски. Глава 7

Вера просыпается с тяжёлой, будто налитой свинцом головой — не от алкоголя, а от того глубокого, выматывающего нервного истощения, когда тело неделями отказывалось слушаться и наконец взяло своё. Затылок саднит, в висках пульсирует тупая, застрявшая боль.

Первое, что она видит, — прикроватный столик: стакан воды, таблетка обезболивающего рядом, и записка, написанная его почерком: «Врач заезжал ночью — переутомление и обезвоживание, ничего серьёзного, но нужен покой. Марина Аркадьевна дома, если что-то понадобится, только позови. Меня, к сожалению, срочно вызвали — сорвалась поставка, разбираться нужно лично, иначе встанет вся работа. Вернусь, как только смогу. Пожалуйста, поешь что-нибудь и не вставай раньше вечера».

Она лежит несколько минут, глядя в потолок, и чувствует что-то похожее на облегчение: не придётся сталкиваться взглядом, не придётся ничего объяснять или, того хуже, вспоминать вслух, что именно она сказала ему вчера у ворот — слова, которые, единожды произнесённые, уже нельзя забрать назад.

Днём приходит сообщение: «Как ты себя чувствуешь?»

Она отвечает коротко: «Спасибо, лучше».

Проходит ещё несколько дней. Жизнь возвращается в привычное русло — стена из подушек на месте, тепла между ними не прибавилось, но и открытых столкновений тоже нет. Вежливое, отработанное сосуществование, в котором оба знают свои роли назубок.

За завтраком Никита, не поднимая глаз от телефона, сообщает:

— Самойловы пригласили нас с ночёвкой в их загородный дом. Отказаться нельзя — нужно ехать вдвоём, иначе будут лишние вопросы, а потом разговоры в офисе.

Вера коротко кивает. Ситуация действительно безвыходная — да и играть роль на людях они уже успели отработать.

Загородный дом Самойловых встречает их огнями и смехом ещё на подъезде — судя по количеству машин у ворот, соберётся вся привычная компания. Внутри пахнет камином и жареным мясом, играет негромкая музыка, кто-то уже разливает вино по бокалам в гостиной с высокими окнами и мягкими диванами, обставленной с той нарочитой, дорогой уютностью, которая свойственна домам людей, никогда не жалеющих деньги на интерьер.

За ужином разговор крутится вокруг привычных тем — недвижимость, отпуска, чьи-то дети и школы. Виктор Самойлов расспрашивает Никиту про дела на работе, а жена его интересуется у Веры, куда они с Никитой планируют поехать этим летом, — и Вера отвечает что-то обтекаемое, чувствуя, как фальшь собственного голоса режет слух ей самой, хотя, кажется, никто из гостей ничего не замечает.

— А вы двое как познакомились? — спрашивает одна из приглашённых пар, женщина в изумрудном платье, с искренним любопытством. — Вечно забываю эту историю.

Никита отвечает первым, легко, будто рассказывал это уже десятки раз, — что-то про общих знакомых и случайную встречу, — и Вера кивает в нужных местах, поддакивает, не отрывая взгляда от бокала, лишь бы не встретиться с ним глазами в момент этой очередной маленькой лжи.

Вечером, после ужина и нескольких застольных игр, компания давно знакомых пар за бокалом вина затевает старую игру: карточки с вопросами, и за каждый неверный ответ — страстный поцелуй на глазах у всех, под общий смех и одобрительные возгласы.

Первые несколько карточек Вера и Никита отвечают правильно — и оба, кажется, испытывают одинаковое облегчение от того, что не придётся играть на публику всерьёз.

Потом начинаются ошибки.

Первая — на вопросе про любимый десерт Веры. Никита называет что-то совершенно не то, и компания тут же взрывается смехом, требуя расплаты по правилам игры. Все взгляды обращаются на них. Вера чувствует, как жар приливает к щекам — не от самого вопроса, а от того, что сейчас, у всех на виду, придётся коснуться его губами. Никита наклоняется — коротко, почти невесомо касается её губ под одобрительные возгласы гостей. Поцелуй длится едва ли секунду, но сердце у неё колотится так, будто она пробежала лестничный пролёт. Она отстраняется первой, не глядя на него, тянется за бокалом, лишь бы занять руки.

Следующий вопрос задаётся Вере, и она верно отвечает про его любимый аромат духов.

— А мне кажется, вы нарочно ошибаетесь — чтобы подольше друг друга не отпускать, — со смехом бросает Лилия Самойлова, оглядывая компанию. — Ребята, вам явно не хватает времени наедине — вам бы почаще уединяться!

Все, переглядываясь, улыбаются. Никита и Вера вынужденно улыбаются тоже, но не смотрят друг на друга.

Потом снова он — и снова его ошибка. На этот раз пауза перед поцелуем чуть дольше: он смотрит на неё, будто спрашивая молчаливого разрешения. Вера, вместо того чтобы отвернуться, остаётся на месте. Поцелуй в этот раз длится дольше первого, и ей кажется, что в комнате становится тише — хотя гости по-прежнему шутят и подначивают.

Вера ловит себя на подозрении, которое становится всё труднее отогнать: неужели Никита нарочно отвечает неправильно? Слишком уж вовремя и слишком часто он «путается» именно в тех вопросах, где на кону поцелуй.

Очередная ошибка — и комната взрывается смехом и криками «Целуйтесь!». На секунду оба замирают, будто у каждого ещё есть право отказаться, — но Вера, вопреки собственному изумлению, первой сокращает расстояние между ними. То, что должно было остаться формальностью, данью правилам игры, вдруг перестаёт быть игрой вовсе. Поцелуй затягивается — жадный, настоящий, — и оба забывают, где находятся и сколько прошло времени.

Когда Вера наконец приходит в себя, комната уже совершенно пуста. Гости — тактично, кто посмеиваясь, кто украдкой — разошлись по другим помещениям дома, оставив их одних.

И тут же, разом, возвращается всё: его слова отцу, подушки посреди кровати, особый сигнал сообщения из его телефона. Фальшь этого поцелуя, даже такого сладкого, вдруг становится невыносимой. Вера резко отстраняется, отталкивает его руки и уходит — быстро, не оборачиваясь — в комнату, которую им выделили на ночь.

Никита идёт следом. Входит без стука, закрывает за собой дверь.

— Вера... — он подходит к ней ближе. В глазах читается желание.

Она делает шаг назад от него, но он берёт её за руку и пытается притянуть к себе обратно.

— Вера... — шепчет он снова, пытаясь поцеловать её в шею.

— Не надо, — обрывает она, отступая на шаг. — Если ты хочешь взять меня силой, то ты должен понимать, что я не получу от этого никакого удовольствия. Я не могу заниматься любовью с тем, кто любит другую.

Слова падают в комнату, как ледяная вода. Никита застывает — что-то в его лице меняется, гаснет. Он молчит, разворачивается и выходит, тихо прикрыв за собой дверь.

Вера остаётся одна. Ложится, не раздеваясь до конца, и долго смотрит в темноту чужой спальни, слыша, как в других комнатах смеются и разговаривают счастливые друзья. Никита не пришёл спать в их комнату в эту ночь.

Её тиски. Глава 8

После той поездки к Самойловым Вера с головой уходит в работу. Встречи с дизайнерами, переговоры о тканях и логистике для будущего бренда занимают теперь почти каждый день — и, кажется, впервые за долгое время в этих делах есть не просто способ отвлечься, а настоящий азарт.

Однажды вечером она возвращается домой особенно воодушевлённая — один из крупных поставщиков согласился на выгодные условия для её первой небольшой коллекции, готов даже прислать образцы бесплатно, просто чтобы посмотреть, что получится. За общим ужином, где сидят и Никита, и Марина Аркадьевна, она делится этой новостью со свекровью, будто интуитивно ищет там более безопасный отклик.

— Представляете, они готовы дать образцы бесплатно, просто чтобы посмотреть, что получится, — говорит она, оживлённо жестикулируя, глядя на Марину Аркадьевну, и внутри всё ещё звенит та радость, с которой она полдня добиралась домой, предвкушая, как расскажет об этом.

— Это же прекрасно! — Марина Аркадьевна тут же откладывает приборы, вся обращаясь во внимание. — Расскажи подробнее, что за коллекция?

Вера с готовностью продолжает, увлекаясь всё больше, — про условия поставки, про то, какой должна получиться первая линия, про цветовую гамму, которую она уже видит перед глазами. Марина Аркадьевна слушает внимательно, задаёт правильные вопросы в нужных местах, её искренний интерес заметно подпитывает и без того яркое воодушевление Веры.

— Здорово, — вставляет Никита где-то посередине рассказа, но что-то в его голосе выходит суше, чем следовало бы, глаза не загораются вместе с её словами, а взгляд скользит куда-то в сторону, к телефону на столе.

Это единственное слово обрывает нить рассказа быстрее, чем любая критика. Вера чувствует, как радость внутри неё сминается, будто кто-то незаметно выпустил из неё весь воздух, — и замолкает, не договорив про цветовую гамму, снова возвращаясь к тарелке.

За столом повисает неловкая пауза. Марина Аркадьевна бросает быстрый, укоризненный взгляд на сына, а потом снова поворачивается к невестке, пытаясь удержать разговор на плаву.

— Ты не подумай, что ему всё равно, — говорит она, накрывая ладонью руку Веры. — Просто у мужчин в этой семье своя манера показывать интерес — через хмурую сосредоточенность, а не восторги. Я тридцать лет учусь расшифровывать эти сигналы у его отца.