Конец лета конца лет. Фантастика

Я не мешал ему. Время от времени он сам покидал хранилище, порою, чрезмерно возбуждённый очередным каким-то своим открытием. Тогда мы подолгу беседовали. Я старался объяснить суть каждой удивившей его мелочи. Потому что знал, что такое Храм Истины, каково его реставрировать даже при высшем содействии.

Вот и опять мой друг разгорячился.

– …Всему космосу было известно, что люди – прекрасны. На всех без исключения планетах, где только могла существовать жизнь в любом её проявлении, господь даровал душу тем существам, которые сумели там развиться. И лишь на Земле человек – творение его. Прекрасное творение, созданное именно для вмещения духа его.

И что мы видим теперь? Уродцы, непостижимым образом приблизившиеся по внешнему облику к наси – в резервациях. И – бархатные монстры – я притворно обиженно засопел, сдвигая плечи крыльев к макушке, Дай отмахнулся на это, добивая: – больше смахивающие на летающих земноводных, поросших мхом, – по всей планете.

Где же люди?! Где те прекрасные творения господни, именуемые человеками? Да, я согласен, последствия катастрофы. Но вот, ты вскрыл Архив, продемонстрировал мне человеческие записи слова божия. Там же ясно написано, что после катастрофы, именуемой в записях Апокалипсисом, Армагеддоном, на Земле останутся только самые чистые, самые прекрасные люди. Бог непогрешим в своём слове. Что же: люди неверно записали его?

Как обычно в сильном волнении, Дай сменил окраску с серо-зеленоватой на нежно-розовую, местами даже переходящую в почти красные пятна – свидетельство волнения из ряда вон. Я понимал его. И сочувствовал его недоумению.

– Успокойся, Дай, – мягко ответил я, пряча крылья за плечи тела. – Ты не разглядел в записях одной детали, которую и люди не замечали тысячи лет: длительность дня господа. Он ведь несопоставим с днём какой-либо планеты, Земли в том числе. Апокалипсис ещё длится. И будет длиться ещё долго по земным меркам. Пока не произойдёт полное самоочищение планеты, очищение человека в высших сферах его существования. Тогда, наверное, и пойдёт обратная мутация: люди вернут себе первоначальный облик.

Пока же мы наблюдаем за ходом событий исключительно из интереса. И вряд ли для истории: данная история уже никогда и нигде не повторится, опыт этот не пригодится ни на других планетах, ни на самой Земле. Записи этих событий ведутся наблюдателями исключительно для будущих исследователей, таких, как ты. А люди, когда всё кончится, будут помнить каждый миг существования не только этого ужаса, но с мига рождения в духе каждого из них.

– Но ведь есть возможность ускорить события?

– Они появятся, когда пройдут очищение большинство человеков: единицам и даже десяткам сложновато влиять на естественный ход эволюции.

– Будто это вообще возможно – влиять на эволюцию?! Я имею в виду, ускорить очищение планеты.

– Дай! – улыбнулся я. – А куда ты торопишься? Беспредельность не знает сроков. Влиять же на ход эволюции, как тебе ни покажется странным, люди – человеки, в массе своей могут. В массе. Но не, как я сказал, – в единицах и десятках. Людей миллионы, без тех миллиардов, что отошли в Тень. На самой Земле сейчас единовременно обитают не более полутора миллионов. Остальные – по разным планам, сферам – собирают составные духов, разбросанные по пространству прошлыми воплощениями и катастрофой. Надо найти, очистить до возможности слияния в единое целое каждую свою частичку. Работа, сам понимаешь, даже в космических масштабах, длительная и кропотливая. Здесь никакая спешка не допустима. Абсолютно.

– Надеюсь, ты уже собрал свои составные? – недоверчиво буркнул Дай.

– Нет, – не стал утешать его я. – Ещё множество частичек меня носится в пространстве, пока я сам ношусь по пространству. Хуже, что некоторые из них попали в Тень. И я не знаю, сумею ли извлечь их оттуда. А иные, – я грустно вздохнул, глядя на купол ближайшей резервации, – могут быть и где-то здесь, запертые в заблокированной памяти этих… уродцев.

Было в них что-то такое неправильное, неестественное, что даже Дай, никогда не видевший человека, назвал их уродцами…

3

И снова я надолго остался один на один со своими размышлениями, рея над планетой в свободном полёте. Дай опять зарылся в архив, и я с интересом ожидал, что следующее удивит его в истории Земли, моей планеты, о которой я помнил всё с момента моего первого проблеска в духе. И которую теперь постигал в её новом, ещё только формирующемся облике. Я летал над планетой, дивясь и привыкая к необычным очертаниям суши, то обширным материком, проплывающей далеко внизу, то бесчисленными островками со множеством перешейков, бродов, даже естественных, какими-то причудами катаклизма сооружённых, мостов. Это когда пласт извергнутой лавы после подвижек почвы оказался повисшим, опираясь на два-три, а то на целую сеть островков. И снова цельный материк от одного полярного круга до противоположного. В общем, суша, почти не прерываясь, – настолько кучно лежали острова, – располагалась теперь довольно равномерным поясом по экватору. Наклон оси исчез, орбита практически круглая, удаление от солнца умеренное. И на всей суше теперь царил ровный, мягкий климат. Океанов стало два – северный и южный. Дальше полярных кругов островов на них не было. Не было и льда: на обоих полюсах установился вечный полярный день.

И только луна, по-прежнему не желая вращаться вокруг собственной оси, вокруг Земли бежала верно и неустанно, разве что по более эллипсоидной орбите с крайними положениями почти над полярными кругами. Так что, месяц теперь выглядел не вправо-влево рожками, а вверх-вниз. Не идеально, конечно, под небольшим углом, но это потом когда-нибудь астрономы уже будут отмечать. Я же отметил для себя чисто лирически, втайне радуясь, что луна всё же осталась, никакие кометы и астероиды её не раскололи.

Так, летая, попытался несколько раз затесаться в стайки сородичей по телу, явно неразумных, в крайнем случае, – на уровне собаки.

Облаять они меня не облаяли, кусать не стали, а как-то суетливо, бестолково трепыхая крыльями, разлетелись при моём приближении и только где-то у горизонта вновь собрались вместе. Я не мог пока понять их поведения, так как, чтобы не мешала, индивидуальность своей особи подавил прочной блокадой.

* * *

Несколько раз опускался чуть не на поверхности куполов резерваций. Их я насчитал по всей планете около трёхсот. В двух, самых крупных, было на глазок тысяч по десять жителей. На мелькающего над куполом дракона абсолютно никто не обращал внимания. И вообще, создавалось впечатление, что они видят лишь внутреннюю поверхность купола. Это явно интриговало, хотелось попасть внутрь, всё поскорей увидеть самому, узнать…

Но…

Сам купол преградой мне не был. Я мог и залететь внутрь, накопив электромагнитный заряд и прорвав поле. Только кто может сказать, как отреагируют на это жители? Ладно, если пришельца уничтожат какие-то, невидимые снаружи, защитные приспособления (оружие никакого вида не наблюдалось ни у одного индивидуума). А если наоборот – жители начнут от шока или от внесённых мною из чуждого им мира бактерий болеть, вымирать? Нет, рисковать нельзя.

Время от времени от куполов резерваций отделялись энергетические капли и, тихо покачиваясь, медленно, словно бесцельно, поднимались немного выше облаков и плыли, как бы течением ветра несомые, всегда в одном направлении: с востока на запад. Я понаблюдал за этим загадочным явлением.

Никакого графика, никакой системы в зарождении и путешествии капель не наблюдалось. И поэтому мне пришлось поноситься над планетой от резервации к резервации, пока, совершенно случайно, обнаружил у основания одного купола уже оформившееся образование. Капли эти, в отличие от куполов, были абсолютно непрозрачны и непроницаемы, будто обладали прочностью и плотностью порядков на -дцать больше.

Зародившись у основания на уровне поверхности земли, капля не оторвалась тотчас, но словно потекла по внешнему полю купола вверх, туда, где уже круче начинали сходиться радиусы к макушке. Впечатление было именно, что она течёт. Так по стеклу когда-то стекали дождевые капли. Так они сейчас стекают отовсюду, в том числе, и с меня, когда я не в полёте. Разница только, что эти капли текли вверх. А потом, словно не желая скапливаться на макушке купола, отрывались без малейшего усилия и видимых следов, и дальше уже существовали самостоятельно. Размеры их, так же без всякой системы, колебались от полутора до десяти-пятнадцати метров в диаметре. Но не меньше и не больше.

Из моих наблюдений стало ясно, что большую часть пути капли действительно плывут по течению ветров, теперь на удивление устойчивых. Сами ветра скатывались с полюсов, с океанов и, не имея на пути препятствий из-за полного отсутствия высоких гор, дули с постоянным направлением с северо-востока на запад и с юго-востока туда же, словно плетя бесконечную косичку над континентом. Поэтому капли могли, пользуясь только течением ветров, без конца кружить вокруг Земли.

Но этого они не делали. В виду того или иного купола резервации, капля выходила из потока воздуха и, неведомо, чем управляемая, устремлялась к цели своего путешествия. Подлетев, она будто приклеивалась к поверхности и, по-прежнему медленно, стекала, теперь уже «правильно» – вниз, к основанию, где, спустя немного времени, исчезала, видимо, поглощённая энергетическим полем купола.

Я проследил, таким образом, несколько капель от зарождения до исчезновения, но пока не сумел проникнуть в тайну их сути. Всё же, очень это похоже на энергетический, информационный обмен. Тем не менее, в этих сверхзащищённых каплях-капсулах переправлять можно что угодно, в том числе и людей. Особенно, если они ведут столь неспешный образ жизни. А это явно наблюдается.

Но этот вот конклюжен смотрелся несколько неуклюже на фоне выбивающихся из стройного ряда «капелек», которые… никуда не долетали. Они так же, как и все, формировались у основания куполов, так же «стекали» к их вершинам, отрывались и, попав в течение ветра, какое-то время – произвольное для каждой из них, – плыли в пространстве. Но потом начинали истаивать и растворялись, в конце концов, бесследно. Приравнивать эти случаи к авиакатастрофам былых времён, как раз из-за бесследности исчезновения, было невозможно. Сколько ни пытался я разобраться в этом интересном феномене, – пришлось-таки отправить его в дальние зоны сознания до появления новых, доступных пониманию, данных. А получить их можно только проникнув под своды купола какой-либо резервации.

Я вернулся к Хранилищу, рассчитывая посоветоваться с Даем во время его очередной вылазки «подышать».

* * *

Дай не заставил себя ждать. Он показался в проёме входа с книгой в руках. Я узнал один из трёх экземпляров Библии. Книга была раскрыта на каком-то из Евангелий. Друг мой вновь был розово-красным от вспышек внутреннего огня сущности: свидетельство очередной потери равновесия.

– Дай! – пошутил я. – Если ты сожжёшь скафандр, тебе придётся влезть в такое же «летающее земноводное», – и шумно помахал крыльями, нагоняя на него волны воздуха. – Остудись!

Товарищ, уже приготовившийся выпалить какую-то тираду, растерянно замер, поморгал, сжимая и расширяя вновь до предела зрачки своих зауженных глаз. Красные пятна с его кожи медленно сошли, начал меркнуть, серея, и розовый оттенок. Но едва Дай обратил взгляд на книгу в руке, вновь порозовел, непонимающе хлопнул ладонью с четырьмя гибкими пальцами по странице Евангелия.

– Но почему же? – снова заморгал он. – О пришествии было известно всегда, Он сам об этом сообщил, и ждали все годы, все века и тысячелетия. Ждали, готовились и… Почему пришествие явилось неожиданностью, а, Таната? Ты можешь мне это объяснить?

– Попробую, – улыбнулся я. – Но сначала скажи: ты когда-нибудь видел сошествие ангела?

Дай смущённо развёл руками, по-прежнему держа в левой раскрытую книгу.

– Ну, откуда?! Ведь ангелы – явление чисто земное!

– Хорошо! Для начала я покажу тебе это. Иначе ты просто совершенно не сможешь понять, как бы я ни описывал детально и красочно. Жди и наблюдай.

Я сосредоточился, выделяя из своей сущности всё самое чистое, самое светлое, сопровождая это молитвой, мольбой к Нему, дабы не допустил распада сущности, оберёг меня в минуты смятения. Этой молитвой, этим устремлением словно тончайшей нитью единясь с Ним, с его поддержкой.

Невидимой, неосязаемой в мире физическом, эта часть меня тут же устремилась ввысь, в надземье, туда, где она только и могла находиться невредимо, придерживаясь такой же неосязаемой, но очень ощутимой в духе нити молитвы единения.

Дай молча наблюдал за мной и, конечно, ничего не видел и не чувствовал. Я же ощутил почти физическую боль отрыва части своей сути – лучшей части. И даже если бы не демонстрация для Дая, поступил бы так, как поступил: упал на колени и с истовой молитвой обратился к Нему, моля об очищении того, что во мне теперь осталось – так резко прочувствованное в эти мгновения.

…Крупинки сомнений – острые и колючие, как грани расколотого алмаза…

…Полоснувший сердце – огненное сердце! – ледяными лезвиями страх невозвратности потери…

…Чувство отторжения от братьев моих, несчастных, видоизменённых, в резервациях – тупыми ржавыми иглами пронзило плоть сжавшегося от боли живого сердца…

Он откликнулся. Я почувствовал нежное прикосновение его любящего сердца к сердцу моему. И суть моя устремилась на воссоединение. Подобное устремляется к подобному. И к моему, очищенному Его нежным касанием от сомнений, страха, неприятия – к моему сердцу устремилась из надземья лучшая часть моя – завершить излечение.

Сквозь слёзы благодарности я уже видел летящего ко мне моего ангела – лучшую часть меня. Заметил, что Дай неотрывно следит за мной, и только молча указал ему рукой ввысь, где словно слабое облачко показалось в чистейшей синеве неба.

Мы оба следили за его приближением. Краем глаза я уловил какое-то движение почти у горизонта, но не придал этому значения: не было ни сил, ни желания. Сознание моё, сердце моё были поглощены сейчас одним стремлением скорейшего воссоединения в единое сути моей.

Лёгкое облачко, очень быстро обретая всё большую плотность, устремлялось прямо к нам. Вот уже различимо лицо – прекрасное, сияющее. От него отлетали назад пряди энергии, сходные с золотыми сияющими локонами, окружёнными ярким свечением. А за локонами энергия клубилась с завихрениями, создавая впечатление множества крыл – они действительно походили на крылья: округлые за лицом, за локонами, перисто отлетали назад.

А при большем снижении обрисовалось ниже лица и тело, словно одетое в белоснежно-радужные одеяния. Энергия дальше видимых крыл простягалась чуть не сквозь весь слой атмосферы свивающимися, летящими лентами сотен радуг.

Я протянул к нему руки, и от его тела тоже отделились две руки, устремлённые ко мне. Когда они коснулись рук моих, были уже почти плотны.

– Спасибо! – счастливо прошептал я, держась за его полубесплотные ладони, вглядываясь в прекрасное сияющее лицо.

Только так я и мог увидеть себя со стороны: духи в зеркалах не отражаются. Облик же физического тела истинной информации не несёт.

– Я вернулся! – невероятной чистоты музыка прозвенела в его словах.

– Спасибо! – повторил я, переполненный любовью, воссоединяясь с ним.

Дай широко раскрытыми глазами наблюдал, как тает, исчезает дивное видение. На глазах его блестели слёзы.

Лишь спустя некоторое время мы оба пришли в себя от пережитого. Я восстанавливал равновесие чуть дольше: лишь третий раз в своём существовании я вызвал это деление духа. И знаю от других, что это никогда не становится привычкой.

Дай восторженно смотрел на меня.

– Я видел тебя в духе, Таната. Но это… Как у тебя получается быть таким?!

– Это была лучшая моя часть, – откликнулся я, вновь краем глаза отметив беспокойное шевеление у горизонта. Похоже, «летающие земноводные» чем-то встревожены: поднялись в воздух не все ли семьи. В эти минуты я как-то совсем не помнил, что сам обретаюсь на Земле в теле дракона, что сердце живое, пославшее молитву единения к Нему – сердце этого странного существа, чьи сородичи, скорей всего, являются просто домашними животными на планете одного из наблюдателей, завёзшего некогда на Землю нескольких зверушек. Сейчас мне было не до них, не до их волнений.

– И так – все люди? – прерывистым голосом спросил Дай.

– Да, – кивнул я. – У каждого человека есть ангел – его лучшая, чистейшая часть духа. Ты видел, как он явился, – я уже пришёл в себя, но ещё не был готов к объяснению того, что обещал Даю. Я надеялся на его воображение. – Представь себе, что спускаются одновременно пять, пятьсот, пять тысяч таких духов, явившись словно из ниоткуда…

Я замолчал, давая другу возможность увидеть это внутренним взором. Сам же тем временем возносил благодарственную молитву к Нему, восстанавливая, укрепляя и утверждая своё пошатнувшееся от пережитого потрясения равновесие.

Драконы между тем стягивались со всех сторон, как-то непривычно молчаливо, без присущих им визгов, свиста, тявканья. Подлетали, кружили поодаль и рассаживались – на валунах, на деревьях, просто на земле. Мне недосуг было разбираться в странностях их поведения.

Глянув в очередной раз на Дая, я увидел его расширенные, излучающие восторг и счастье глаза, почувствовал ускорившееся биение его сердца. Он представил. Готов был и я.

И я рассказал ему.

4

…Да, люди знали о пришествии и ждали его. Даже исповедовавшие другие религии, зная о верованиях христиан, подсознательно ждали. Пусть и без веры: своё очищение они проходили в своей религии. Сути это не меняло. Ведь любая религия, – не анти-, а обращённая к богу, каким бы именем его ни звали, – вела к чистоте духовной.