ДЕМЕРСУМ

— Остальное уже необязательное, — сказала я. — В квартире по коридору комната напротив спальни. Дверь будет открыта. Коробки вдоль стены — мои, я предупреждала Свету.

— Коробки мне не мешают. Ключи сегодня верну вам или пока оставлю у себя?

— Оставьте. Я до ночи на работе, вы без них не войдёте.

— Хорошо. Тогда я сейчас занесу вещи, а потом поеду обратно на встречу. Вам что-нибудь купить по дороге?

— Нет, спасибо. Там всё есть.

Это выскочило само собой. Я представила холодильник, в котором утром видела сыр, яйца и банку горчицы. Для человека, привыкшего проверять суда, набор, возможно, был недостаточным.

— Вообще продукты лучше купите себе, — поправилась я. — Я имела в виду не еду. Полотенце есть. Постель готова.

— Понял. Про еду сам разберусь. Спасибо, что пустили. Света сказала, у вас сейчас открытие.

— Выставка. Да. И всё, что могло прийти с надписью «окончательно», пришло ещё раз.

— Вы делаете экспозицию?

— Оформление и монтаж. В основном стараюсь, чтобы люди прочитали то, ради чего сюда пришли, а не ушли с отражением собственной куртки в витрине.

— Это про свет?

— Вчера было про свет. Сегодня про текст.

Я могла на этом закончить. Он уже знал, где взять ключи, мне нужно было вернуться к подписям. Но Илья не торопился подхватить разговор готовой историей о себе, и я вдруг захотела проверить, как он ответит.

— Вам часто приносят документы, в которых всё хорошо, а смотреть всё равно надо?

— Если всё хорошо написано, смотреть обычно интереснее.

— Значит, не верите?

— Одному тексту — не всегда. Но и заранее не верить неудобно. Можно полдня доказывать себе, что тебя обманывают, а потом выяснить, что человек просто неудачно назвал деталь. Я обычно прошу показать, о чём речь.

— А если показать уже нельзя?

Он помолчал.

— Тогда спрашиваю, откуда взялось описание. Кто видел, когда записал. Смотря что проверяем. Вы сейчас про экспонат или про подпись?

— Про подпись. Там было два предложения, по которым хотя бы понятно, что происходило. Их заменили на то, что всё способствовало укреплению чего-то хорошего. Я не историк, не могу решать, кто в чём виноват. Но я должна поставить этот текст рядом с фотографией. И получается, что всё выглядит достойно, а прочитать нечего.

— Вы сердитесь на формулировку или на то, что убрали?

— На то, что формулировкой предлагают не заметить, что убрали.

— Тогда я бы тоже сердился.

В зале что-то тяжело стукнуло, и я обернулась. Сергей поднимал с пола пустой ящик. Он показал, что всё в порядке, и я снова повернулась к окну.

— Только я бы не стал сам восстанавливать недостающее, — продолжил Илья. — Спросил бы, можно ли оставить конкретный факт без вывода. Иногда можно. Иногда выясняется, что и факт никто толком не проверил.

— Я уже спросила. Жду ответа.

— Значит, рассказал вам то, что вы и так сделали.

— Немного.

— Бывает. По телефону особенно легко дать человеку совет, который ему не нужен.

Я улыбнулась. Мне понравилось, что он не попытался немедленно исправить впечатление ещё одним, более подходящим советом. В его голосе не было той осторожной ласковости, с которой иногда разговаривают с женщиной, начавшей жаловаться на работу. Он слушал, о чём я говорю, и, кажется, допускал, что я знаю, что делаю. От этого захотелось рассказать больше — про карту, про вчерашний блик, про то, как странно видеть собственную работу, когда её наконец собирают в зале. Я почувствовала тепло в груди и задержала ладонь на подоконнике, хотя пыль уже мешала.

— Впрочем, про «попросить показать» я запомню, — сказала я. — Сегодня мне как раз показали. Витрина всё-таки прошла там, где я считала, что не пройдёт.

— Целая?

— Да. Даже без моего участия.

— Это трудно принять.

— Постепенно справляюсь.

Он рассмеялся, на этот раз открыто, и я услышала в трубке уличный шум. Вспомнила, что человек, возможно, всё это время стоит с вещами и ждёт, когда его будущая хозяйка закончит рассуждать.

— Я вас задерживаю. Адрес сейчас отправлю. Напишите потом, что ключи забрали, хорошо?

— Хорошо. И вы меня не задерживаете. Я сам позвонил.

— Вы по делу звонили.

— Мы и поговорили по делу.

Я не нашла, что ответить, и на мгновение стало неловко — приятно, но всё-таки неловко. Он не сказал ничего особенного. Просто не дал мне извиниться за весь разговор.

— Тогда до вечера, — сказала я.

— До вечера, Вера. Спасибо.

Звонок закончился. Я вытерла ладонь о салфетку, отправила адрес, номер квартиры и номер соседки для домофона. Перед отправкой перечитала сообщение и убрала последнюю строку про кнопку: это он уже запомнил.

Сергей позвал меня к витрине. Нужно было решить, на какой высоте ставить маленькую подпись сбоку. Я вернулась к столу, взяла пробный оттиск, но вместо того, чтобы сразу показать место, попросила его подержать лист у стекла. Отошла на несколько шагов. Буквы были видны, край фотографии тоже, но подпись стоило опустить чуть ниже.

— Вот так? — спросил Сергей.

— Ещё немного. Да, держи.

Поймав своё отражение, я заметила, что всё ещё улыбаюсь. Сдвинулась в сторону, чтобы не мешать себе смотреть, и достала карандаш.

Подпись мы закрепили на выбранной высоте. Сергей прижал её к стенке витрины, я отступила, посмотрела и попросила больше ничего не трогать. Через полчаса сама вернулась проверить. Всё стояло ровно. Можно было перестать возвращаться.

В шестнадцать сорок от Ильи пришло сообщение: «Ключи забрал. Спасибо. Сейчас занесу вещи и поеду на встречу». Я прочитала его, сидя на корточках возле коробки с крепежом, и ответила: «Хорошо». Палец задержался над клавиатурой. Хотелось дописать что-нибудь про комнату — удобно ли, всё ли нашёл, — но он ведь ещё только собирался туда зайти. Я убрала телефон. Рядом Сергей искал короткие винты; нашла пакет первой и протянула ему, не поднимаясь.

К вечеру шум в зале изменился. Уже не пилили, реже двигали тяжёлое; вместо этого отрывали ленту, разворачивали упаковку, спорили вполголоса над мелочами, которые утром казались несущественными. Спорная подпись так и оставалась в моём списке с пометкой «ждёт текста». Я отправила в печать остальное, проверила число файлов и закрыла переписку. В пустом месте макета не появилось ничего нового оттого, что я ещё раз на него посмотрела.

Потом долго не могла уйти. У входа оставалась стопка упаковочного картона, на столе — чужие инструменты вперемешку с моими оттисками. Я складывала одно к другому, пока не поймала себя на том, что аккуратно обхожу одно и то же место с обрезком ткани в руке. Не знала уже, нужен он или нет. Положила его в пакет с остатками. Вымыла руки; вода стекала с пальцев серыми дорожками, а под ногтем всё равно осталась краска. Когда взяла сумку, плечо отозвалось тупой болью. На сегодня хватит.

На улице пришлось остановиться, чтобы достать шарф. Пока стояла под светом музейного крыльца, всё ещё хотелось вернуться и проверить, всё ли сделано. Но дверь уже была заперта, и я спустилась к дороге. Ветер подхватил край пальто. После сухого тёплого зала воздух казался влажным даже там, где асфальт был совсем светлый. На другой стороне улицы мужчина тянул собаку мимо освещённой витрины; собака упёрлась, и я с неожиданным сочувствием проследила, кто кого переубедит. Победила собака. Они остановились.

На подъёме к дому сумка несколько раз сползла с плеча. Я перестала её поправлять и понесла в руке. Днём, слушая Илью, ещё представляла, как мы встретимся вечером. Он выйдет из комнаты, окажется не плоским снимком и не голосом из телефона, придётся сказать какое-нибудь новое «здравствуйте». Сейчас было почти полночь, ноги болели, и собственного лица я с утра не видела. Хотелось прежде всего снять обувь. Но возле подъезда я всё-таки убрала волосы с щёк и провела ладонью по воротнику.

На втором этаже лампа зажглась, когда я уже подошла к своей двери. Ключ сначала попал мимо скважины. Я нашла её на ощупь и повернула ключ, стараясь не греметь связкой. В квартире было темно и тихо. Не той осторожной тишиной, в которой ждут чужого шага, — просто холодильник едва слышногудел в конце коридора, как всегда, и больше ничего.

Включив свет в прихожей, я увидела на прежде свободном крючке тёмную куртку. Должно быть, Илья уже вернулся. Повесила пальто рядом и сняла ботинки. Ноги сразу стали тяжёлыми, ступни словно расправились по полу. У двери гостевой остановилась. Она была приоткрыта; узкая полоса света из коридора легла на ближний угол чемодана. Дальше виднелся только кусок пола. Кровать вдоль левой стены оставалась за дверным полотном, и, чтобы увидеть её, пришлось бы войти.

Я не вошла. Наверное, он спал.

В течение дня это было так просто — человек занесёт вещи, будет жить напротив, мы как-нибудь поговорим. Теперь между нами стояла дверь, за которой он имел полное право ни о чём не знать, в том числе о моём возвращении. Я задержалась, прислушиваясь не столько к комнате, сколько к собственному желанию постучать. Можно ведь тихо. Спросить, всё ли в порядке. Хотя ответ вроде бы и так был: сообщение о ключах, куртка и чемодан. Мне хотелось, чтобы он открыл. Чтобы дневной разговор продолжился ещё на несколько минут, пока я окончательно не превратилась в человека, которому нужно только лечь.

От этой ясности стало неловко и вместе с тем радостно. Я могла признаться себе, стоя босиком в коридоре: мне интересно его увидеть. Но будить ради этого незнакомого человека в полночь было бы странно. Я опустила руку, так и не дотронувшись до двери, и прошла на кухню. Досада осталась — небольшая, совершенно неразумная. Никто не обещал меня ждать.

На столе стояла незнакомая широкая кружка. Под ней белел сложенный вдвое лист. Утром перед уходом я оставила Илье записку — положила посреди стола, текстом вверх, чтобы он заметил её, когда войдёт на кухню. Написала крупно, почти как подпись к экспонату: «Илья, располагайтесь. Комната напротив спальни, полотенце на кровати. Чай и кофе в шкафчике над чайником, чашки в сушилке. Если вернусь поздно, не ждите. Вера». Сейчас лист лежал у дальнего края стола, ближе к окну, сложенный написанным внутрь. Значит, прочитал. Я села с другой стороны и вытянула ноги. В прихожей была его куртка, здесь — кружка; мой лист уже побывал в чужих руках и перестал быть приготовлением к чьему-то приезду.

В холодильнике нашлись яйца и сыр. Я поставила маленькую сковороду на плиту, разбила яйца и осталась рядом, не решаясь сесть: боялась, что потом придётся вставать через силу. Белок схватывался по краям, а я смотрела на часы и считала, сколько сна ещё можно получить, если сейчас поесть и больше ни за что не браться. Выходило немного. Прибавила себе полчаса за счёт утренних сборов, сразу поняла, что обманываю, и перестала считать. Хотелось горячей еды и чтобы никто не спрашивал, почему я стою перед плитой с закрытыми глазами.

Когда яичница была готова, переложила её на тарелку и взяла хлеб. Хруст поджаренного края показался слишком громким. Я усмехнулась самой себе: ещё не встретилась с жильцом, а уже жую деликатно. Через несколько кусочков это прошло. От еды стало теплее, и тело понемногу перестало требовать немедленно прекратить всё на свете. На другой стороне стола оставалась кружка. Пару раз я подняла на неё глаза, пытаясь понять, что именно меняет этот небольшой предмет, потом потянулась за телефоном.

В городской ленте между фотографией перекрытой дороги и объявлением о найденном псе было короткое сообщение: «Сегодня вечером во Владивостоке спасли двух человек после происшествия с катером. Обстоятельства уточняются». Имён не было. Я перечитала первые строки, посмотрела на тёмное стекло окна. За ним порыв ветра коротко засвистел у рамы. Представила мокрую одежду, холодную воду — и плотнее прижала ступни к ножке стула. Хорошо, что этих двоих вытащили. Листнула дальше, но фотография чужой собаки уже не заинтересовала.

Телефон положила экраном вниз. Тарелку вымыла сразу, чтобы утром не начинать с неё. Потом долго ждала тёплой воды в ванной, опираясь ладонью о край раковины. В зеркале обнаружилась полоска пыли возле виска. Протёрла её мокрыми пальцами. Вот в таком виде и хотела знакомиться. Лицо было усталым, глаза покраснели, но на этот раз я не стала ни приглаживать волосы, ни искать что-нибудь ещё, что следовало исправить.

В спальне не включала настольную лампу: света из коридора хватило, чтобы найти ночную рубашку. Из гостевой по-прежнему ничего не доносилось. Я прикрыла свою дверь и легла. Несколько минут мешало одеяло: то жарко, то холодно, то край завернулся под бок. Потом устроилась на боку лицом к стене. Рабочие мысли обычно продолжали двигаться и после того, как я выключала свет, но сейчас вспоминался голос Ильи — как он спокойно признал, что дал ненужный совет, и не стал торопливо предлагать другой.

Я не знала, как он спит, громко ли ставит чашку, любит ли открывать окно на ночь. Завтра какая-нибудь из этих мелочей наверняка окажется неудобной. Но сейчас меня занимало другое: за стеной коридора могла продолжаться чья-то отдельная, не требующая моего участия жизнь. Я чувствовала её близость, хотя ничего не слышала. От этого было непривычно спокойно. Последней мыслью стало, что утром надо бы оставить ему место в сушилке для этой широкой кружки. После этого я уснула.

Утром будильник застал меня в той же позе, только одна рука затекла под подушкой. Я выключила его и ещё немного полежала, сжимая и разжимая пальцы. Встала позже, чем собиралась. Из коридора не было слышно ни шагов, ни воды. Проходя мимо гостевой, я замедлилась, но останавливаться не стала. У меня оставалось время на чай и что-нибудь съесть; разговор пришлось бы вести уже на бегу.

При дневном свете кухня выглядела холоднее. На стекле собралась тонкая полоска влаги, стол был чист, а из-под широкой кружки выступал угол сложенного листа. Я наполнила чайник, потянулась за своей чашкой, потом вернулась к столу. Подняла чужую кружку — пустую — и развернула записку.

Под моими крупными буквами начинался другой почерк. Строки чуть поднимались к правому краю, хотя места было достаточно; в одном слове буква была перечёркнута, следующая дописана сверху. Я прочитала сначала подпись, потом вернулась к началу.

«Вера, спасибо за комнату. Особенно за стол: на нём получилось разложить бумаги и ещё оставить место для локтей. Это оказалось неожиданно удобно. Коробки не мешают, не трогал.

С кухонным краном у меня вышло хуже. Если опустить рычаг до конца, вода всё равно капает. Чуть сдвинул в сторону — перестала, но повторить с первого раза не получилось. У него есть положение, которое нужно знать? Или я уже что-то испортил? Без спроса разбирать не буду. Если разрешите, могу посмотреть, но сантехником себя заранее не объявляю.

Телефон утопил, поэтому на звонки пока не отвечу. Мои дела сейчас затягиваются до ночи, а вы, кажется, уходите рано; пока никак не совпадём. Пишу здесь, чтобы вы не думали, что поселили человека, который собирается только занимать комнату и молчать. Если что-то нужно, оставьте на столе.

Илья».

Внизу, отдельно, было приписано: «Лампа хорошая. Наконец не приходится читать в собственной тени».

Я посмотрела через коридор на дверь своей спальни. У моего ноутбука теперь стояла другая лампа, и злость на неё ещё хорошо помнилась. Он не мог знать, откуда взялся этот светильник. Просто сел за стол и ему оказалось удобно — именно этого я хотела. Удовольствие было таким явным, что я улыбнулась прямо в лист. Не нужно было объяснять, сколько времени заняла комната, или шутить, будто всё получилось само. Он заметил.

Чайник выключился. Я оставила записку раскрытой и заварила чай. На рычаг крана нажала машинально, потом вспомнила вопрос Ильи и попробовала закрыть воду ровно вниз. Капля повисла, упала; за ней выросла вторая. Я чуть отвела рычаг вправо, как делала уже давно. Капать перестало. Вот ещё одна вещь, которой я научилась не замечать. Для меня кран закрывался, просто надо было знать как. Чужому человеку досталась маленькая неисправность, а не моя привычка обходиться с ней.

Телефон жалко. Я представила свой на дне ведра или ускользающий из руки над водой и поморщилась. Надо будет сказать Свете, что на его номер пока звонить бесполезно. Открыла переписку с подругой и написала: «Илья устроился, всё нормально. Лично ещё не пересеклись: вчера вернулась совсем поздно. Оставил записку, благодарит за комнату. Пишет, что утопил телефон, так что пока без связи». Отправила и отложила свой.

Мне уже хотелось ответить ему. Не вечером, после работы, когда снова останутся только ноги, которым больно, и голова, которой ничего не нужно. Сейчас, пока его письмо лежало передо мной и слышался тот же спокойный голос, что вчера по телефону. Я нашла чистый лист, села и написала: «Кран вы не сломали». Получилось так категорично, будто я провела проверку. Добавила: «Он давно такой». Дальше было просто: объяснить движение рычага, разрешить посмотреть, поблагодарить.

«Илья, кран вы не сломали, он давно такой. Рычаг надо опустить, а потом чуть отвести вправо. Я делаю это не глядя и потому забыла предупредить. Посмотреть можно, если вам не трудно, но пока достаточно этого движения. Спасибо, что спросили, прежде чем разбирать.

Рада, что вам удобно. Если будет не хватать места в шкафу, скажите: я освобожу ещё одну полку. Сегодня опять могу вернуться поздно. Будить вас не стану».

На этом можно было закончить. Всё, что требовалось для совместной жизни, поместилось в нескольких строчках. Я написала имя, поставила точку и отложила ручку.

За окном хлопнула дверца машины. Я посмотрела на часы. Пора было одеваться, брать сумку, выбираться из дома. Но уходить от этого листа не хотелось. Во вчерашнем разговоре осталось что-то недосказанное, причём не потому, что нас прервали или мы не успели договориться. Мне хотелось ещё услышать, как он думает. Сейчас можно было спросить, и ему не пришлось бы отвечать немедленно, искать слова на ходу или вежливо поддерживать разговор с хозяйкой.

Я снова взяла ручку. Под подписью оставалось много места, и от этого стало неловко: любое продолжение будет видно как продолжение, как то, без чего я могла обойтись. Хотела начать с «Кстати», но остановилась. Ничего случайного в этом вопросе не было — я помнила его со вчерашнего дня.

«А то, что вы говорили про неправильно названную деталь, — это был настоящий случай? Мне интересно, что там оказалось на самом деле».

Перечитала. Захотелось приписать «если будет время», но это сделало бы вопрос похожим на извинение. Времени у него может и не быть. Тогда ответит позже или не ответит вовсе. Я оставила как есть. Никакого особенного признания в этих двух предложениях не было, а всё равно казалось, что теперь он узнает обо мне больше, чем из всей предыдущей части письма.

Пока одевалась, несколько раз вспоминала формулировку. Не слишком ли похоже на просьбу развлечь меня рабочей историей? Он, может быть, устаёт от своих проверок так же, как я от монтажа. Но ведь вчера сам начал об этом говорить, и вопрос у меня был настоящий. Я застегнула пуговицу не в ту петлю, заметила только возле зеркала и, усмехнувшись, расстегнула обратно. Можно было перестать редактировать записку, которую никто ещё не прочитал.

На кухню вернулась уже с сумкой. Его письмо лежало раскрытым рядом с моей чашкой; на белом поле проступила тень от ручки. Я сложила лист по прежнему сгибу и положила у окна. Свой ответ оставила посреди стола, написанным вверх, а пустую широкую кружку поставила на угол, чтобы не закрывать строки. Последний вопрос оставался виден.

У двери задержалась, проверяя ключи. Сегодня мне не хотелось мысленно возвращаться в квартиру, чтобы убедиться, что всё сделано. Хотелось вернуться по-настоящему — и посмотреть, появился ли ответ. Я вышла, уже радуясь предстоящему вечеру.

Гл