ДЕМЕРСУМ

Летта Шторм

ДЕМЕРСУМ

Глава 1. Между прочим

Снимая шарф, я зацепила бахромой застёжку сумки. Потянула сильнее — только затянула. На тумбе возле двери резко зазвонил телефон. Я вздрогнула, выпустила шарф и взяла трубку.

— Привет. Как раз домой пришла.

Подхватив сумку со свесившимся шарфом, прошла на кухню. Телефон положила на стол, включила громкую связь и достала папку с пробными оттисками.

— А я как раз… Миш, не трогай. Это сырое. Вер, ты слышишь меня?

— Слышу. Ты кого кормишь сырым?

— Пока никого. Котлеты делаю. Дай мне руку, пожалуйста. Не тебе, Вер.

На том конце зашумела вода. Я освободила шарф, унесла его в прихожую и вернулась. Из кухни был виден короткий коридор с тремя дверями; на стене напротив полосой лежал свет из кухни. На подъёме от остановки мне было жарко в расстёгнутом пальто, а здесь холодом тянуло из-под подоконника. Ветер негромко посвистывал в оконной раме. Я потёрла ладонями предплечья и поставила чайник, не включая большого света.

— Ну что, вы победили эту стеклянную штуку? — спросила Света. — Или завтра опять?

— Витрину. Победили. Только оказалось, что я полдня боролась не с тем.

— В смысле?

— Помнишь, там лампа отражалась прямо поверх карты? Я решила, что надо сдвигать витрину. Уже всех собрала, всё из неё вынули. Потом сама встала на место посетителя. На нормальное место, не туда, откуда я на неё смотрела, пока сидела на корточках. И поняла, что светильник надо повернуть.

— И ты им сказала?

— Пришлось. Они же уже пришли двигать. Стоят, ждут, а я держу пустую коробку и делаю вид, что сейчас ещё что-то очень важное проверю. Самое противное — никто даже не ругался. Повернули свет, начали всё ставить обратно. Лучше бы хоть спросили, чем я раньше думала.

— Не спросили, потому что ты бы ответила. Вы бы ещё до ночи там остались.

Я рассмеялась и наконец села. За день ноги так устали, что даже кухонный стул показался местом, которое придумали специально для меня. Света не стала утешать меня насчёт светильника, и я была ей благодарна. Можно было побыть человеком с пустой коробкой, не доказывая немедленно, что обычно я полезнее.

— Зато карту теперь видно, — сказала я. — Там такой хороший карандашный след вдоль берега. Всё стёрто, подписи еле читаются, а эта линия живая. Я хотела, чтобы её можно было разглядеть, а сама закрыла её бликом.

— Покажешь, когда откроетесь. Только не в тот день, когда ты будешь всех строить.

— Я никого не строю.

— Тогда когда все перестанут строиться сами. Миш, я вижу. Поставь на стол.

Детский голос что-то возразил — слов я не разобрала. Затем раздался стук, Света выдохнула, и в трубке зашипело так, что я отодвинула телефон.

— Что у вас там?

— Котлеты. И Миша решил накрыть на стол. У него глубокая тарелка на голове.

— Помощь пришла.

— Он же правда помогает. Только мне надо успеть обрадоваться раньше, чем я увижу, чем именно. Теперь он голодный, а я только до сковородки добралась.

Я потянулась к пакету с хлебом и остановилась.

— Свет, может, я позже позвоню? Ты поешь хотя бы.

— Нет, говори. Я их уже положила. Теперь можно стоять и смотреть. И с тобой разговаривать. Я весь день собиралась, всё не получалось.

Шипение сделалось тише. Я налила себе чай, подвинула папку подальше от чашки и стала разбирать принесённое: оттиски к оттискам, чеки в боковой карман сумки. На одном чеке был нарисован мной прямоугольник с размерами. Я повертела его и оставила сверху. Выкину — обязательно понадобится; сохраню — так и буду перекладывать до следующей выставки.

— Ты свою заявку отправила? — спросила Света.

— Нет.

— А почему?

— Потому что пока не понимаю, какие работы туда выбрать. В музее я могу объяснить, почему рядом должны стоять именно эти две вещи. А как надо показать себя — начинаю складывать всё, что сделала за десять лет. Получается склад с подписью «Вера Лаврова».

— Ты мне пришли несколько. Я скажу, что мне нравится.

— Ты выберешь то, что у тебя на стену поместится.

— Ну да. Хоть какой-то способ.

Глядя на папку, я улыбнулась. Отправить Свете несколько работ было можно. Не всю заявку, не объяснение, почему мне понадобился северный музей, — просто картинки.

— Пришлю. Только не сейчас.

— Когда сможешь. Вер, я ещё хотела спросить. У меня тут с Ильёй…

Она замолчала. Я услышала близкое детское сопение и отчётливое:

— Мам, пить.

— Вода на столе. В твоей чашке.

— Там мало.

— Сейчас налью. Вер, подожди секунду.

Я отломила кусок хлеба. За стеной кухни прошла вода по трубе, а из телефона донёсся похожий звук, и на несколько секунд две квартиры смешались у меня на столе. Я представила Свету у раковины: рука ещё помнит котлетный фарш, чашка нужна немедленно, разговор ждёт. У меня чай, хлеб и целый вечер, в который пока никто не вмешивался. Даже мои собственные дела можно было отложить. Я убрала чек в папку.

— Сейчас только переверну, — сказала Света. Что-то негромко заскребло, шипение усилилось и снова стихло. — Всё. Илья завтра приезжает. Брат мой, двоюродный. По работе. Ты помнишь, ты говорила, если кому-то из наших нужно будет ненадолго…

Я перестала жевать. Помнила. Очень хорошо помнила, как легко это тогда сказала: комната всё равно пустует, чего ей пустовать. И ведь не притворялась щедрой. Просто тот человек был далеко, за словами «если понадобится», а завтра я ещё рассчитывала вернуться домой, снять с себя всё неудобное и ни с кем не разговаривать. В музее стоило присесть, как уже нужно было подняться: подойти, посмотреть, решить. Дома я иногда оставалась на кухне в полутьме, даже не включая чайник. Просто сидела, пока не начинала сама чего-нибудь хотеть. При чужом человеке в соседней комнате я бы прислушивалась: встал, ищет чашку, не знает, где выключатель. Пошла бы показывать, хотя никто ещё не попросил.

— Насколько ненадолго?

— Недели на две. Он суда проверяет, состояние, документы. Сюрвейер. Я в подробностях не очень, он тебе сам расскажет. Мы бы его взяли, но у нас…

— Я знаю, что у вас.

Я сказала это резче, чем хотела. Перед глазами появилась Светина маленькая комната с разложенным диваном — я бывала там, знала, сколько места остаётся для прохода. Но оттого, что у неё тесно, у меня не становилось меньше вещей и работы.

— Свет, у меня открытие на носу. Я сейчас домой прихожу и не хочу даже решать, что есть. А в комнате коробки, работы, всё вперемешку. Я тебе предложила, когда мне казалось, что я это разберу. Я и правда собиралась.

— Вер, я не проверяю, разобрала ты коробки или нет. И ты мне ничего не должна. Я спросила, потому что помню про комнату. Не можешь — я ему так и скажу. Только не начинай сейчас всё бросать и устраивать гостиницу. Кровать есть?

— Есть. Под работами.

— А отдельная комната ему была бы очень кстати. Он сам себе приготовит, сам постирает. Ты бы только показала, где что.

Я посмотрела в коридор. Дверь гостевой была прикрыта; возле неё стояла большая папка, которую я всё время обходила, собираясь когда-нибудь убрать внутрь. «Отдельная комната». У Светы это прозвучало как что-то хорошее и нужное, почти готовое. Я же успела привыкнуть думать о ней как о месте, до которого у меня не доходят руки. Там была нормальная кровать, стол у окна. Человеку можно было войти, поставить сумку, остаться. Я вдруг представила, как возвращаюсь вечером и вижу свет под этой дверью. Знаю, что там кто-то есть, что можно постучать, спросить, будет ли он чай. Всего минуту назад мне не хотелось ни отвечать, ни показывать, где лежат чашки, а теперь я улыбалась, глядя в коридор. Лицо потеплело. Захотелось сказать Свете: конечно, пусть приезжает, я всё устрою, — и от того, как легко готовы были выскочить эти слова, стало неловко. Мне ведь никто не предлагал ничего, кроме лишних хлопот. Я обхватила чашку ладонями и помедлила с ответом. Тепло не проходило, хотя досада тоже никуда не делась: ещё не согласилась, а уже мысленно сдвинула папки и освободила стол. Я ещё даже не знала этого человека.

— Он понимает, что я не буду встречать его с ужином? — спросила я. — Я поздно возвращаюсь. И мне дома тоже надо работать.

— Понимает. Если не понимает, я объясню. Только ты ему сама скажи, во сколько удобно приехать. А то я сейчас вам тут всё устрою… Мишенька, отойди от плиты. Вот сюда. Нет, эту ручку не трогаем.

Её голос вдруг стал твёрдым и близким. Я подождала, поглаживая пальцем край чашки. Потом услышала, как Света подвинула что-то со скрежетом, и негромкое детское недовольство.

— Что ты говорила? — спросила она.

— Что поздно прихожу.

— Да. Он же тоже работать приезжает. Вер, ты подумай. Не надо отвечать, пока я тут отвлекаюсь.

Чай кончился. Хотелось ещё посидеть, пока Света возится у плиты, но теперь она ждала ответа. Можно было попросить время и перезвонить. Я уже открыла рот — и поняла, что буду все эти десять минут мысленно освобождать комнату. Отодвинула чашку, положила ладони на стол. Две недели. Только пусть с самого начала знает, что я не всегда готова разговаривать.

— Пусть приезжает. На две недели, Свет. Если понадобится дольше, пусть заранее со мной поговорит, а не когда они закончатся.

— Хорошо. Я скажу. Спасибо тебе.

По тому, как она это выдохнула, я поняла, что она всё-таки очень надеялась. Сразу отпустило между плечами. Хотелось добавить, что никаких проблем нет, но я прикусила губу.

— Только коробки останутся у стены. И пусть без предупреждения никого не приводит. Мне пока хватает компании собственных бумажек.

— Про гостей передам. А про коробки можешь не оправдываться. Давай я ему дам твой номер, он сам позвонит и вы договоритесь.

— Давай. И его номер мне пришли. С фотографией, чтобы я знала, кого пускаю.

— Сейчас найду. Вер, правда, спасибо. Я бы сейчас ещё поговорила, но у меня уже одна котлета подозрительно притихла.

— Иди переворачивай. Мише привет.

— Передам. А ты поешь нормально. Ты там всё хлебом шуршишь.

Я посмотрела на отломанный край батона и не стала спорить. Мы попрощались. Без Светиного голоса кухня сразу показалась просторнее и тише; слышно было, как чайник остывает на подставке. Я ещё немного посидела, прижав пятки к перекладине стула. Потом телефон коротко завибрировал. Света прислала номер с подписью «Илья Корсаков» и фотографию: мужчина стоял боком к камере, повернув голову к тому, кто снимал. Тёмная куртка, короткие волосы; на заднем плане в кадр попала часть чужого плеча. Я увеличила лицо. Ближняя бровь была чуть приподнята; свет выделял скулу и оставлял щёку под ней в тени. Захотелось сдвинуть границу кадра, дать больше места со стороны его взгляда. Вместо этого я вернула снимок к прежнему размеру. Пока это был просто человек, которого завтра придётся впустить.

Я сохранила контакт, собрала оттиски в папку и поднялась. Чашку оставила на столе. У двери гостевой остановилась: большая папка всё ещё перегораживала часть прохода. Я обошла её и толкнула дверь.

Глава 2. Временно ваш

Дверь дошла до края ковра и остановилась. Пришлось нажать плечом; папка с оттисками скользнула под мышкой, и я едва успела подхватить её за нижний угол. Включила свет. Кровать вдоль левой стены была завалена листами картона и работами в прозрачных пакетах, на столе у окна стояли две коробки поменьше. На стуле — третья. Свободного места хватало ровно на то, чтобы войти, обозреть сделанное и отступить. Я положила папку на подоконник. Вот тебе и кровать есть.

Сначала решила просто перенести всё к стене. Подняла верхнюю стопку, прижала подбородком, чтобы не разъехалась, и сразу поняла, что никуда её не поставлю: вдоль стены уже выстроились коробки. На некоторых ещё оставались полосы старого скотча, разрезанного после развода. Я тогда аккуратно подписала, что где лежит. Теперь надпись «Разобрать» выглядела особенно содержательной. Можно было бы унести часть в спальню, но от этой мысли стало обидно: сама же уступлю комнату, а потом буду протискиваться к собственной кровати. Я опустила стопку обратно, высвободила руку и потёрла подбородок. Край картона оставил на нём болезненную полоску.

Большая папка в коридоре наконец пригодилась. Я принесла её, раскрыла на кровати и начала укладывать листы: плотные вниз, тонкие между ними. За этим простым порядком постепенно стало видно, что вечер не пропал целиком. Тут на самом деле не так много. Убрать работы, сдвинуть коробки, протереть стол. Не разбирать жизнь по годам. На секунду стало легче, и я тут же рассердилась на себя за это утешение: ведь сегодня собиралась заниматься совсем другим. Заявка оставалась открытой на ноутбуке в моей комнате. Собственные картинки я снова отложила, зато чужой человек завтра получит чистый стол.

Под последней работой обнаружился забытый носок. Один, мой. Я подняла его двумя пальцами и отнесла в корзину для белья. Потом вернулась, закончила с листами и поставила большую папку между шкафом и коробками. Кровать оказалась шире, чем я помнила. На покрывале сохранились плоские вмятины от картона, а возле подушки лежала крышка от фломастера. Сам фломастер не нашёлся. Крышку положила в ящик стола и начала освобождать столешницу.

В нижней коробке угол листа загнулся под папку с распечатками. Я потянула его, стараясь не порвать, и узнала собственный эскиз раньше, чем вытащила целиком: зелёный автобус, почти чёрные окна, широкая лужа с разбитым отражением. Помнила, как мучилась с этой водой. На бумаге она всё время получалась гладкой, а мне хотелось, чтобы в ней дробился весь автобус — зелёный бок, светлые прямоугольники стёкол, тёмное колесо. Внизу осталась грубая фиолетовая полоса, которую я тогда собиралась убрать. Сейчас именно она удерживала рисунок, не давала ему превратиться в аккуратную открытку.

Я села на освобождённый стул и положила лист перед собой. На обороте проступали следы от другой работы. Бумага чуть покоробилась, в углу остался отпечаток большого пальца. Всё это было моё, включая неудачные окна и слишком тяжёлое колесо. Захотелось достать краски, пока ещё видно, что здесь можно сделать, а не просто сохранить лист до следующей уборки. От этого желания защипало под веками. Я давно не испытывала такой нетерпеливой радости перед собственным рисунком: не оценить, не выбрать для заявки, а снова войти в него рукой. Даже фиолетовую полосу теперь хотелось продолжить — ещё немного, через край лужи.

Но краски лежали в другой коробке, стол ещё предстояло вытереть, а на кровати не было чистого белья. Я провела пальцем по сухому краю листа и положила его обратно, поверх остальных. Не в глубину. От этой маленькой предусмотрительности стало одновременно спокойнее и стыдно: будто договорилась с собой и снова получила отсрочку. Хотелось хотя бы сфотографировать эскиз для Светы, но верхний свет делал зелёный глухим. Решила снять утром, при дневном. Закрыла коробку неплотно, чтобы не искать потом.

С постелью возилась дольше, чем собиралась. Одеяло сбилось внутри пододеяльника в огромный ком; встряхнуть его не удалось, пришлось расстелить на кровати и выправить руками. Пока натягивала простыню на дальний угол, упёрлась бедром в тумбочку; выпрямившись, уже хотела оставить противоположный край как есть. И всё-таки обошла кровать. На ровном чистом белье даже складка выглядела иначе, чем на покрывале под моими папками: теперь это было место, куда вечером можно лечь.

На столе осталась старая лампа с короткой неподвижной ножкой. Я включила её, подставила под свет ладонь. Жёлтый круг освещал середину стола, а стоило придвинуться ближе, как голова перекрывала свет. В своей комнате я работала с другой лампой — её можно было наклонить над листом, поднять, повернуть к стене. Ничего не решая вслух, я сходила за ней. Отсоединяяпровод от удлинителя, зацепила зарядку ноутбука и выругалась. Потом принесла хороший светильник в гостевую, а старый поставила себе. Над клавиатурой тут же легла моя тень.

Я задержалась перед ноутбуком. В заявке по-прежнему было заполнено имя и несколько строчек о проекте. Ниже белело поле для работ. На столе я оставила место под большой лист, рассчитывая вечером перебрать эскизы, но теперь сюда пришлось втиснуть эту неудобную лампу. Захотелось забрать свою обратно. Илья мог бы и с этой обойтись. Я уже взялась за основание, но вспомнила пустой стол напротив и то, как хорошо лёг на него свет. Отпустила. На две недели, напомнила себе. Только это было не совсем правдой: лампу я отдала не потому, что выдержу без неё две недели. Мне понравилось, что там теперь удобно.

Вернувшись в гостевую, я положила на кровать чистое полотенце. Коробки остались вдоль стены, одна на другой; стол и проход к окну были свободны. С подоконника забрала принесённую папку и прислонила к ножке стола, чтобы утром не забыть отвезти в музей. У порога ещё раз обернулась. Светильник освещал край кровати, и мне вдруг захотелось, чтобы человек, который здесь ляжет, заметил этот мягкий свет. Не похвалил уборку, не поблагодарил за каждую вещь — просто устроился, выдохнул, почувствовал, что ему здесь рады. Я смутилась собственной старательности. Всё-таки поставила лампу чуть дальше от края, погасила её и вышла.

На кухонном столе всё ещё стояла оставленная пустая чашка. Я взяла хлеб с сыром и вернулась к ноутбуку. Открыла папку с работами и выбрала два файла для заявки. Не лучшие за десять лет — два, на которые могла смотреть сегодня. Окно анкеты осталось открытым, когда я отправилась спать.

Утром про эскиз вспомнила уже у двери, с сумкой на плече. Можно было вернуться, достать лист, снять у окна, но я и так опаздывала. Вместо этого проверила, взяла ли оттиски и серую ткань для подложек. Ткань скатала вечером в рулон; теперь он торчал из пакета и не давал нормально взяться за ручки.

Запасные ключи я убрала в конверт и надписала: «Илье Корсакову». Знакомая соседка, с которой успела договориться утром, открыла почти сразу. Я ещё раз объяснила, что придёт один человек, назовёт моё имя и заберёт конверт. Она кивнула, положила его на полку у себя за дверью, и мне пришлось удержаться от следующего объяснения. Ключи уже были у неё. Больше ничего делать не требовалось.

С вещами удобнее было выйти во двор: оттуда до дороги оставался пологий проход, а перед парадным пришлось бы спускаться по ступенькам, придерживая рулон коленом. На общей лестнице я переложила пакет в другую руку, толкнула дворовую дверь и вышла под холодный воздух. Октябрьское утро было светлым, почти ласковым, пока не налетал ветер. Он сразу находил промежуток между шарфом и воротником. Я остановилась под стеной, перехватила папку и застегнула пальто до конца.

В музее Сергей встретил меня у входа в зал, держа в одной руке рулетку, в другой — карандаш.

— Ты ткань привезла? Хорошо. Только пока сюда не клади, здесь проносить будут.

Я обошла сложенные у стены рейки и увидела витрину. Она стояла дальше от окна, чем вчера, почти напротив входа. Стеклянные створки были сняты, внутри пусто. На полу остался прямоугольник светлой пыли.

— Серёж, зачем её подвинули?

— Задник не проходит. — Он показал карандашом на широкий щит в соседнем помещении. — Мы его развернём, занесём и поставим. Потом витрину вернём.

— Куда вернём?

— На место.

Я положила папку на свободный край рабочего стола.

— У нас теперь два места. Вчерашнее и вот это.

— На вчерашнее. Отметили.

Он указал на короткие кусочки малярной ленты у ножек. Метки действительно были. Мне стало немного неловко за голос, но витрина всё равно перекрывала входной вид: вместо большой фотографии на стене посетителя встречала собственная фигура в стекле.

— Если вы сначала поставите задник, а потом начнёте возвращать её, там останется узко. Придётся опять вынимать щит или разворачивать витрину.

— Не придётся. Мы её боком заведём.

— А стекло?

— Стекло сняли. Экспонаты убраны. Вер, я помню, что мы в музее.

Я посмотрела на щит, потом на проход. Сергей ждал, не убирая рулетку. За его плечом виднелась знакомая карандашная карта, лежавшая в защитной папке на столе хранителя. Вчера мне было стыдно заставить людей зря работать. Сегодня от этого стыда хотелось заранее остановить любое движение, которое не я назначила.

— Давай покажи, — сказала я. — Только полностью, где вы с ней повернёте.

Он прошёл до стены, отмерил расстояние и присел, приложив ладонь к полу.

— Вот здесь. Щит ещё не крепим, держим с отступом. Ты смотришь на витрину со входа, мы ставим по твоим меткам. Потом закрываем задником крепления. Но сперва надо дать нам его сюда пронести.

Я повторила путь взглядом. Проход оставался. Неудобный, но оставался.

— Хорошо. Тогда задник не закрепляйте, пока не посмотрю.

— Вот это уже можно.

— И не говори «боком заведём». У меня от этих слов всё стекло в зале звенит.

— Оно у меня тоже звенит. Поэтому и снял.

Он убрал карандаш за ухо и пошёл к рабочим. Я расстелила привезённую ткань на столе. Рулон, который всю дорогу норовил выпасть, здесь послушно лёг вдоль кромки. Можно было заняться тем, что умею, и никого пока не спасать.

К полудню подложки были вырезаны, задник стоял, а витрина вернулась на метки. Я проверила вид от входа, потом подошла ближе. Карта не бликовала. Сергей молча посмотрел на меня, и я подняла большой палец. Он кивнул в ответ и потянулся за крепежом.

Письмо от Бориса Лазарева, спонсора выставки, пришло, когда я сверяла подписи перед отправкой в печать. В теме стояло «Орион-7, окончательная редакция». Это была уже не первая окончательная. Я открыла вложение и поставила рядом с рабочим макетом. Под фотографией судна исчез целый абзац:

«До аварии в документах технических осмотров отмечались замечания, требовавшие устранения. Их выполнение относилось к обязанностям эксплуатирующей организации».

Вместо него теперь предлагалось:

«Опыт эксплуатации „Ориона-7“ способствовал совершенствованию технических процедур и укреплению культуры безопасности».

Я прочитала обе версии ещё раз. Во второй судно как будто просто долго и успешно работало, а потом научило всех чему-то полезному. Авария оставалась в предыдущем абзаце, но переход от неё к этой благополучной фразе был таким гладким, что хотелось провести пальцем между строками и проверить, не склеились ли два разных текста.

Лазарев объяснял правку спокойно: подпись не должна содержать выводов об ответственности, которые эксплуатирующая организация не имела возможности прокомментировать. К открытию требовался согласованный текст; спорный абзац он предлагал заменить приложенной формулировкой, чтобы не задерживать печать всего комплекта. Я понимала, что печать действительно нельзя отодвигать бесконечно. Но на месте конкретного действия — заметили, должны были устранить — теперь стояли «совершенствование» и «укрепление». Эти слова занимали почти столько же места и ничего не позволяли представить.

Я набрала вопрос научному редактору, приложив обе версии: что именно здесь остаётся подтверждённым фактом и можем ли мы сохранить хотя бы первое предложение. В печатном списке поставила возле подписи пометку «ждёт текста». Пустое место в макете раздражало, но заполнять его утверждённой бессодержательностью только потому, что она нужной длины, пока не хотелось. Ответ отправила без Лазарева в копии: сначала мне нужно было понять, за что я спорю.

Телефон завибрировал под краем оттиска. На экране высветилось «Илья Корсаков», и я сразу посмотрела на часы, будто уже знала, во сколько он должен позвонить. Не знала. Только весь день носила с собой возможность этого звонка.

— Да, слушаю.

— Вера? Здравствуйте. Это Илья. Света дала ваш номер. Вам сейчас удобно?

Я отошла от стола к окну, подальше от шума.

— Здравствуйте. Удобно. Вы уже приехали?

— Да. Хотел уточнить, как забрать ключи. Света сказала, они у соседки.

— На вашем конверте написано имя и фамилия. Второй этаж, дверь справа от моей. Номер моей квартиры я вам сейчас пришлю вместе с адресом. Лучше зайдите со двора: там без наружной лестницы. Внутри подниметесь по лестнице на второй этаж. Домофон у дворовой двери, соседка откроет. Только кнопку надо нажать и отпустить, не держать. И когда она спросит…

Я замолчала, потому что в трубке тихо засмеялись.

— Извините, — сказал Илья. — На конверте точно моё имя? А то с такой подготовкой я боюсь, что ключи предназначены более ответственному человеку.

— Можете попробовать сразу с улицы крикнуть. Иногда тоже работает.

— Я всё понял. Двор, второй этаж, соседка справа. Кнопку не мучить.

— Она просто заедает, если долго держать.

— Тогда это было важное предупреждение. Я зря смеялся.

Он сказал это уже без шутки, и мне стало смешнее, чем от самого замечания. Я прислонилась к подоконнику. Краска под ладонью была прохладной, на пальце осталась крупинка пыли.