Препараторы. Голос Кьертании

– Значит, за этим ты пришла? Узнать, правдивы ли твои подозрения?

– О нет, разумеется. – Анна достала из кармана тонкую трубочку, табак в кожаном кисете. – Но если тебя так задевают мои слова, – она особо выделила голосом это «мои», – ты бы получше прятал свою новую… привязанность. Люди уже говорят, Стром. Сначала Рагна, теперь… – Видимо, различив в его лице новое выражение, Анна смягчилась. – Мне не стоило говорить о ней. Ты прав. Твои охотницы, твои любовницы – твоё дело. Но ты взял на себя ответственность за наше общее дело, Эрик. И Рагна не мешала тебе быть сосредоточенным на…

– Я сосредоточен.

Анна отбросила крышку костяной зажигалки, щёлкнула кнопкой.

– Ты давно читал газеты, Стром?

– Полагаю, ты говоришь о конкретной газете?

– Само собой. И уже завтра утром о ней будут говорить все – каждый в этом городе и за его пределами. В обычных обстоятельствах, как и я, ты бы уже предвидел это. Косвенных признаков – в статьях, на заседаниях совета – было предостаточно.

– Должен ли я напомнить тебе, что меня больше не допускают до заседаний?

– Тебя – да. Но я, Барт, Ивгрид – все мы появляемся там исправно. И, насколько мне известно, мы – не единственные твои глаза и уши. Во всяком случае, так было раньше… Но за последние месяцы ты – а значит, и мы – лишился по меньшей мере пары информаторов. И что же случилось? Тебя слишком увлекла юная птичка только из Гнезда? Мир и Душа… – Она поморщилась, разглядывая содержимое трубки. – Как пóшло.

– Ты прекрасно знаешь, что я не отвечу тебе так, как следовало бы, – отозвался он спокойно. – Но попрошу ещё один раз…

– Будь любезен, прибереги этот грозный взгляд для своей прилежной ученицы. – Она с видимым удовольствием затянулась трубочкой. – Ты прав, Эрик. В конце концов, всё это будет на тебе. Думай сам. Ведь и её безопасность – это тоже твоё дело.

– Ты полагаешь, я не думаю о её безопасности? – Он сам испугался отчаяния, прозвучавшего в голосе.

Анна посмотрела на него внимательнее, а потом вдруг улыбнулась – мягко, как когда-то, когда он был почти мальчиком, а она – насмешливой подругой Барта, казавшейся ему тогда недостижимо взрослой, пугающей и манящей.

– Что ж, когда-то это должно было случиться и с тобой, Эрик, – помолчав, сказала она. – И раз это случилось теперь – удвой усилия. Потому что и ставки выросли.

Выбив содержимое трубки ему на порог, она достала из поясной сумки свёрнутую в трубку газету.

– Вот. Появится в продаже завтра утром. Барт попросил передать тебе. Он на дежурстве. Орт, как нарочно, делает всё, чтобы не дать нам собраться вместе, – ты ведь тоже это заметил?

Ему не хотелось читать газету при Анне, не хотелось приглашать её в дом. Она первой беспощадно облекла его тревогу в слова. Она ничего не знала о его успехах с Сердцем. Должно быть, считала его глупцом, полностью потерявшим контроль над ситуацией из-за нового романа… Быть может, к лучшему.

– Я прошу о доверии, – сказал он, складывая трубку газеты пополам и убирая в карман. – Я знаю, как всё это выглядит со стороны, но вы всё ещё можете положиться на меня. Скоро ты в этом убедишься. До тех пор… не говори никому обо мне и о ней… пожалуйста.

Несколько секунд Анна молчала, глядя ему в лицо, а потом кивнула. Больше в её взгляде не было издёвки – только странная печаль.

– Не сомневаюсь, ты сделаешь всё, что в твоих силах. Твои родители верили, что серебро Стужи может стать золотом, молодой Стром. Я знаю, ты не захочешь разочаровать их. Не злись на меня. Кто-то должен был тебе напомнить. Пусть лучше это буду я. – Она легко спрыгнула с перекладины и протянула ему руку. – До встречи, Эрик Стром. Что-то мне подсказывает, что она будет скорой.

Уже почти спустившись с крыльца, она обернулась, будто на что-то решившись.

– И, Эрик… твоя птичка много теряла. Я знаю, каково это, поверь. Сейчас, рядом с ней, тебе и Стужа – что летний ветерок… Но лучше подумай, каково ей будет потерять и тебя. Потому что это случится – если ты не возьмёшь себя в руки.

Дверь у него за спиной тихо скрипнула – он услышал бы её лёгкие шаги, если бы не Анна.

– Я бы хотела взглянуть на газету, – сказала она, выходя на порог; уже одетая в домашнее платье, с волосами, заплетёнными в косу. – Добрый вечер, госпожа Анна.

– Добрый вечер, госпожа Сорта, – насмешливо отозвалась та. Ни смущённой, ни виноватой она не выглядела. – Ты, видимо, слышала всё?

Иде пожала плечами:

– Достаточно. Но это сейчас неважно, правда? Так можно мне газету?

Он протянул ей номер:

– Раз ты проснулась, зайдём в дом? Я и тебе предлагаю.

Анна не могла не заметить его недовольство, однако и бровью не повела.

– Прекрасно. Не отказалась бы от чая. На улице и вправду зябко.

И вот они втроём у кухонного стола, где он уже привык проводить время только вдвоём с Иде.

Грубое вторжение – вот как это ощущалось. Анна, холодная, насмешливая, недобрая, заполняла собой всё пространство. Сумка на столе, мигом явившиеся на свет салфетки, фляга, изящные часики, которые она рассеянно крутила в руках, пока Иде ставила чайник.

Глупо, но при Анне Стром отчего-то не мог решиться ни взять Иде за руку, ни попросить, чтобы она перестала суетиться. Ни один мускул на лице его охотницы не дрожал, но он-то чувствовал, что она взволнована, что присутствие Анны стесняет и её.

Наконец Иде поставила перед Анной чашку, выложила в корзинку на столе вчерашнее печенье, села на стул рядом с ним – её обычное место, – подвинула к себе газету и принялась читать.

Её глаза не долго оставались бесстрастными – сверкнули удивлением, а сразу за тем – гневом. Стром невольно залюбовался ею и тут же перевёл взгляд на чайник, заметив Аннину усмешку.

– Вот, значит, как… – пробормотала Иде, откладывая газету. – По вашему разговору… я так и подумала, что увижу что-то в этом роде. Но не думала… не думала, что они…

– …Зайдут так далеко? – подсказала Анна, и Иде медленно кивнула.

Эрик подвинул к себе газету – самый обычный «Голос Химмельборга» с маленьким гербом Химмельнов наверху каждой страницы. Не предвещающий беды.

«Серьёзные изменения в условиях службы препараторов! На закрытом заседании совета с участием Химмельнов было принято непростое решение об увеличении минимального срока службы до 8 лет. Это решение обусловлено увеличением потребностей Кьертании в препаратах с учетом роста экспорта, а также внутренних нужд в силу повышения благосостояния жителей континента…»

– Дьяволы, – пробормотал Эрик, и Иде снова потянулась за газетой:

– Мы… ведь не можем не ответить, верно?

– Мне нужно время подумать над этим, – сказал он. – Было бы хорошо, если бы до тех пор…

– Я препаратор, Эрик, – ответила она спокойно, но твёрдо. – Это касается и меня тоже. Каждого из нас.

– Дерзкая птичка, – с удовольствием заметила Анна, но Иде пропустила шпильку мимо ушей.

Он почувствовал, как нагревается глазница, открыл связь между ними, и Иде легко скользнула в его рассудок – так легко, будто всегда была там.

«Эрик… я думаю, у меня есть идея. Возможно, хорошая идея. Чем им ответить. Я бы хотела сказать… при ней. Но могу ли я ей доверять?»

Высказаться при Анне – умно, но сердце его тревожно заныло. Они давно зашли настолько далеко, что становиться самостоятельным игроком для Иде будет, быть может, безопаснее, чем оставаться только охотницей Эрика Строма.

И всё же, всё же.

Он медленно кивнул:

– Дело слишком серьёзное, чтобы мы могли действовать… без оглядки. Завтра мы встретимся… с остальными и обсудим, что делать. До тех пор – если есть что предложить, предлагай.

Иде заговорила – и первоначальный скепсис Анны сменился сперва неподдельным интересом, а потом чем-то весьма похожим на уважение.

– Это и в самом деле может сработать, – признала она, дослушав. – И ты придумала это только что, подслушивая под дверью?

– Нет. На самом деле, я думала о чём-то подобном давно… Просто кажется, что сейчас время может быть подходящим.

– Эрик, а ты что скажешь? Общался ты с ними прежде?

– Пока нет. Но если Иде права, они будут счастливы, если попытаюсь.

Её мысль и в самом деле была хороша – но почему-то от этого ему стало только тревожнее.

– Всё это поставит Эрика под удар. Но ты ведь понимала это, когда предлагала?

Иде опустила взгляд – и сразу вслед за тем Эрик почувствовал, как она отгородилась от связи между ними; замкнулась во внутреннем, непроницаемом, как вековой лёд, молчании.

– Эрик и так под ударом – всё это время. То, что я предлагаю, как раз сделает удар менее вероятным, госпожа. Они не посмеют его тронуть, если всё получится сделать так, как я предлагаю.

– Во всяком случае, не сразу, – кивнул Стром и улыбнулся Иде, когда её губы дрогнули. – На самом деле план хороший. Ты не должна переживать, Иде.

Анна задумчиво отложила часики, покрутила в руках чашку с остывшим чаем – она не сделала ни глотка.

– Что ж. Я отправляюсь прямо сейчас. Поговорю… чтобы завтра все мы знали, что обсуждаем. Если вариантов лучше не будет – я считаю, договариваться нужно завтра же. И сразу же после этого – приезжайте в Гнездо. Все будут там. Эрик, ты должен поговорить с препараторами, чтобы никто не сделал глупости раньше времени.

Иде недоверчиво сощурилась:

– Вот так просто?

Анна пожала плечами, улыбнулась сыто, по-кошачьи:

– Почему нет, птичка моя? Если идея хорошая – отчего же к ней не прислушаться? Или ты ещё не заметила, что в нашем круге предубеждениям не место? Разница в возрасте не повод не ценить чужие таланты.

– Нам всем нужно отдохнуть, – сказал Эрик. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы Анна легко и удобно растворилась в воздухе. – Впереди тяжёлый день. Так что…

– Я уже ухожу. – Анна отставила чай, так и оставшийся нетронутым. – И мне, в отличие от вас, будет не до отдыха. – Она вздохнула, картинно поправила причёску. – Спасибо Стуже за пыль – завтра мне нужно будет выглядеть свежей.

– Я думала, завтра Эрик будет в центре внимания, – заметила Иде, и Анна улыбнулась.

– Так и есть. Но никогда не знаешь, как и в какую сторону сместится фокус, не правда ли? Что ж, сладких вам снов.

Только когда дверь за ней закрылась, Эрик позволил себе тяжело выдохнуть, уронить голову на руки.

За спиной послышались лёгкие шаги, и маленькие ладони скользнули по его плечам.

– Я расстроила тебя? Тебе не понравилось то, что я предлагаю? Ты ведь мог…

– Напротив. Ты придумала хорошо, Иде. Ты сама это знаешь, – отозвался он, ловя её руку и прижимая к губам. – И… было правильным сделать так, чтобы Анна узнала, что это твоя идея. Но…

– Я буду в порядке, – сказала она с неожиданной твёрдостью в голосе – если бы Эрик Стром мог видеть себя со стороны, он бы узнал собственную. – И ты прав… нужно отдохнуть.

– Сперва отправлю пару писем. Я сказал Анне правду: этих людей я не знаю. Но знаю тех, кто нас сведёт. Не хотел, чтобы она была в курсе.

– Думаешь, они смогут устроить нам встречу завтра утром?

– Почти уверен.

Иде нахмурилась:

– Но то, что сказала Анна… Поговорить с остальными…

– Поговорим. Если план изменится – что ж, отменим встречу. Ложись спать, ладно? Я всё сделаю и приду к тебе.

Иде покорно вернулась на диван, укуталась в плед – но когда Эрик наконец пришёл к ней, не спала.

Унельм. Свадьба

Пятый месяц 725 г. от начала Стужи

Несмотря на все старания, «Крудли» всё ещё выглядели кофейней – но, надо признать, кофейней уютной. Широкие столы накрыли белыми скатертями с вышивкой – по краю, приподнимаемые ветерком из то и дело открывавшейся двери, плясали алые коровы – символ плодородия. В вазах стояли цветы – те же, что в букете невесты, – а все свободные поверхности мерцали огоньками бесчисленных свечей, несколько коробок с которыми Ульм сам помогал Вэлу перетаскать сюда пару дней назад.

Очаг жарко пылал, и над огнём покачивался заключённый в клетку и заверенный печатью владетеля кусок хаарьей печени. Над входом красовались пожелтевшие от времени оленьи рога. В углу настраивали инструменты музыканты – всего двое, но вид у них был решительный. Церемонию должны были провести прямо здесь. Поблизости не оказалось храма Души, выяснилось это, когда до свадьбы оставалось всего три дня, и после недолгих уговоров – и не без помощи лишних пары химмов – Унельму удалось зазвать в кофейню служителя. Тот, крупный и плечистый, совершенно непохожий на храмовника, уже шелестел по полу белым храмовым балахоном. Что-то сосредоточенно бормоча себе под нос, он раскладывал на каминной полке браслеты из дешёвого серебра, чашу и жезл из валовой кости, мешочек с терковым порошком, сухоцветы и нож.

– Познакомьтесь! – Вэл, сияя, подвёл к ним невесту. – Лиде, с моим лучшим другом Унельмом ты уже знакома. Это его родители, господин и госпожа Гарт, а это…

– Лудела, моя подруга. А это Тосси. – Объяснять, кем ему приходится Тосси, было бы слишком долго, поэтому этим Унельм решил ограничиться.

– Очень рада, что вы к нам пришли. – Кажется, невесте было неловко, но она держалась мужественно. Платье на ней было простенькое, из самой дешёвой ткани, зато короткое пальто, которое она ещё не успела снять, выглядело новехоньким – может, одолжила у кого-то из подруг. Светлые волосы были собраны в высокую причёску и украшены цветами, как и положено по традиции, алыми и белыми. Вообще Лиде была ровно такой, какой её запомнил по прошлой встрече Унельм: невысокой, крепенькой, с круглыми румяными щеками. И всё же она показалась ему куда более хорошенькой, чем раньше. Может быть, из-за того, какими глазами на неё смотрел Вэл. Может, из-за того, что он и сам теперь смотрел на неё как будто немного его глазами.

Пару мгновений все неловко молчали, зато потом заговорили разом – мать с отцом наперебой поздравляли будущих Орте, Лудела дружески взяла под руку невесту и похвалила её причёску. Лиде стала ещё румянее и милее, Вэл раздувался от гордости. Словно сговорившись, явились в «Крудли» сначала родители невесты с многочисленной роднёй, а потом её подруги. Последними вошли Олке и Мем. Та по случаю праздника не курила – во всяком случае, пока – и надела длинное бархатное платье, коричневое с белыми цветами, какого Ульм на ней прежде никогда не видел. Задумавшись, он вдруг понял, что вообще никогда не видел её за пределами отдела и ближайших окрестностей.

Со стороны Вэла, кроме них, почти никого не было – его семья жила на глухой окраине Дравтсбода, родители работали на дравтовой вышке и разрешения приехать в столицу на свадьбу сына получить не сумели.

Но, видимо, это его не слишком опечалило – он, тихо сияя, глядел на невесту, пока служитель не попросил всех занять места за столами.

Усаживаясь между матерью и Луделой, Унельм вдруг замер от внезапной мысли: вот она, та жизнь, которая была бы у него, не получи он билета на бал от Сорты, не высмотри одинокую девушку в синем, не зайди в ту беседку.

Не было бы Магнуса – а значит, Унельм, наверное, не преуспел бы в Нижнем городе, не увидел бы смерть препаратора, не задолжал бы услугу владетелю преступного мира, Белому Веррану. Сверчок сейчас не сидел бы напротив, застенчиво накрывая колени вышитой салфеткой и глядя на него, Унельма, с немой и бесконечно преданной любовью, – но в остальном всё было бы так. Родители, коллеги, друзья – обычная, весёлая, предсказуемая жизнь… Девушка – возможно, вот эта самая девушка, которая специально, чтобы угодить его родителям, оделась скромнее обычного. Девушка, которая могла бы быть рядом на дружеских пирушках или после работы. Родители смотрели на неё ласково; он был уверен, что она – бойкая, улыбчивая, красивая – пришлась им по душе.

Да, жизнь могла бы быть простой и приятной – без сложностей и того упоительного, своенравного счастья, которые принесла ему встреча с Омилией, пресветлой наследницей кьертанского престола.

Если бы она могла очутиться тут, рядом с ним, понравилось бы ей в «Крудлях», среди простых и весёлых людей?

Он был уверен, что да.

Здесь даже Олке стал вдруг выглядеть непривычно расслабленным – как ни в чём не бывало болтал с кем-то из многочисленных тётушек Лиде. И судя по тому, что та выглядела вполне довольной, не бледнела и не искала повода улизнуть, ради праздника говорил он не о службе.

– Лиде сказала мне, что они хотят завести детишек, когда у твоего друга закончится срок, – шепнула мать, наклонившись к нему, и Унельм невольно поёжился. Всего второй день, как он, наконец, снова видит её, и вот она завела старую песню. В Ильморе нередко женились рано – были бы жених и невеста, а его старикам никогда не нравилось, что он привлекает так много внимания. Пожив немного вдали от них, Ульм понял, что они, должно быть, хотели, чтобы он остепенился быстрее, чем вляпался в неприятности.

Он почувствовал, как волей-неволей расплывается в широкой улыбке.

Какое счастье, что он стал препаратором, что каждое утро колет себе дрянь в разъём на запястье, что не раз рисковал жизнью на службе «пятому кругу» – и что решился подойти к одинокой девушке в синем платье.

– Улли? Ты, выходит, тоже сможешь детей завести, сынок? – спросила мать. И как можно спрашивать о чём-то одновременно так робко и так настойчиво?

– Ну, технически нам нельзя заводить детей только до окончания службы, – пробормотал он, стараясь говорить как можно тише, чтобы Лудела, сидевшая по другую сторону от него, не услышала.

– Нельзя? – переспросила мать. Она тоже говорила тихо – хорошо, что тоже не собиралась включать Луделу в разговор… во всяком случае, пока что. – Но если вдруг… ты понимаешь…

– Для мужчин-препараторов это часто невозможно из-за всех наших эликсиров, – быстро сказал он, но, конечно, не вынес её опечаленного вида. – Но… но потом, после реабилитации, если, хм, здоровье позволит, тогда, разумеется…

– Вот было бы счастье, – вкрадчиво сказала мать, и по его спине пробежал холодок. – Как же тебе повезло, Улли, как повезло. – Она бросила взгляд на Олке, которого – что уж там, не без оснований – считала главным благодетелем сына. – Ты ведь писал, что дозы у вас маленькие, спасибо господину Олке, который тебя разглядел, сынок… Когда отслужишь, будешь ещё так молод. Я верю… – Глаза её подозрительно увлажнились, и она запнулась. – Думаешь, если это случится, Улли, вы бы хотели остаться здесь, в Химмельборге? Или, может…

Слава Миру и Душе – служитель громко кашлянул. Всё-таки лицо у него под капюшоном было совершенно бандитское – если бы не храмовый знак на шее, Унельм подумал бы, что договорился о церемонии с мошенником. Но когда тот заговорил, голос его зазвучал неожиданно чисто, разом напоминая о высоких сводах храма Души. Музыканты тронули струны – один пальцами, другой изогнутым смычком из элемеровых жил и косточек, – и полилась музыка, тихая, торжественная. Может быть, они не всегда попадали в ноты, но ошибки компенсировались глубоким чувством.

Видимо, музыканты уже успели хлебнуть снисса.

– Я приветствую вас всех от имени Мира и Души. Прошу, встаньте.

Заездили по полу ножки стульев.

Унельм поднялся и вдруг поймал взгляд Луделы – глаза её смеялись. Она что, слышала их с матерью разговор?

«Когда отслужишь…» Унельм представил себе, как приходит к Олке – наставник к окончанию его срока, должно быть, здорово сдаст – и говорит ему, что хочет уйти.

– …Мужчина и женщина – Мир и его Душа. Союз двух домов – и двух любящих сердец. Высокая честь – и высочайшая ответственность. Сын дома Орте, дочь дома Хорстон, прошу, подойдите… к алтарю.

Каминная полка, несмотря на все его старания – хозяйка «Крудлей» водрузила на неё маленький домашний гонг, – не слишком походила на алтарь, но Лиде, опираясь на локоть жениха дрожащей ручкой, смотрела благоговейно.

Кажется, впервые Вэл вдруг показался Унельму взрослым мужчиной, а не робеющим юношей. Он вёл невесту уверенно, не глядя по сторонам, и его круглое, непривычно бледное лицо казалось сейчас красивым.

Перед глазами Ульма мелькнула новая картинка. Теперь уже он сам – разумеется, в новом коричневом пиджаке – ведёт к алтарю невесту. Её пальцы дрожат в его руке, глаза – озёрные глаза с веснушками у самых ресниц – сияют…

Вэл и Лиде опустились на колени, и служитель поочерёдно бросил в очаг три горсти теркового порошка. Пламя ярко вспыхивало, озаряя обращённые к нему лица изумрудно-зелёным, золотым, лиловым.

– Здоровье и плодородие… Благополучие и прибыток… Мир и любовь… Помолимся.

Все прикрыли глаза – все, кроме Олке и самого Унельма. Наставник поймал его взгляд и подмигнул.

Служитель поджёг сухоцветы от всё ещё подсвеченного терком пламени и теперь окуривал светлым дымом жениха и невесту. Лиде чихнула и испуганно закрыла рукой рот и нос.

Были прочитаны молитвы – и к Миру, который должен был обеспечить молодой семье процветание, и к Душе, которой следовало указать им к этому процветанию такой путь, чтобы не пришлось сделать ради этого никакого зла.

Потом служитель пригласил к алтарю родителей Лиде. Они преклонили колени рядом с четой и медленно, торжественно ответили на все положенные ритуалом вопросы.

– Кто эта девушка? Кто родил её?..

Унельм вдруг заметил, что и Тосси тоже сидит с широко раскрытыми глазами. Наверное, в Нижнем городе негде было научиться священным обрядам – но куда там смотрят в этом его пансионе, за который Унельм отвалил неприлично круглую сумму? Почувствовав его взгляд, Сверчок покраснел, и Ульм сурово нахмурился, а потом скорчил рожу. Хорошо, что хихикнул Тосси совсем тихо, – иначе здорово им обоим влетело бы после церемонии от господина и госпожи Гарт.

– Кровь семьи защитит тебя.

Лиде вздрогнула, когда её лба коснулся кинжал служителя, обагрённый кровью господина Хорстона – жена уже бинтовала его ладонь белым чистым платком.

Потом точно таким же образом благословили Вэла – ведь его родители здесь быть не смогли.

– Родная земля от порога твоего дома…

Служитель достал из кармана одеяния два мешочка. Здесь родители Орте расстарались – и с ближайшим поездом передали сыну драгоценную горсть.

Земля осыпала головы и плечи Лиде и Вэла, и пламя в очаге затрепетало, как будто получило ещё теркового порошка. Унельм поёжился – никакого рационального объяснения этому не было. Может, зря он оскорбляет ритуал, беззастенчиво таращась, пока служитель не видит? В любом случае что сделано – то сделано, и он решил, раз уж так вышло, досмотреть до конца.

Многое в свадебном ритуале напоминало тот, который проходил он сам, перед тем как покинуть родной дом и отправиться на службу. Конечно, было что-то общее в том, чтобы обручиться с женщиной и с отделом – взять хотя бы Олке, – и всё же…

Служитель чертил на телах Лиде и Вэла священные знаки костяным жезлом: касался чрева невесты, паха жениха, груди и плеч, покорно склонённых лбов, умащённых кровью и землёй.

Довольно странно смотрятся, если вдуматься, все эти ритуалы, нацеленные на плодородие, когда женится препаратор. Ведь задачей Вэла – по крайней мере, до реабилитации – будет не дать жене зачать, и все присутствующие это хорошо понимают.

Конечно, контролировать мужчин-препараторов вне брака было куда сложнее, чем женщин. Как и на многое другое, на нарушение этого запрета смотрели сквозь пальцы – и некоторые, Унельм знал, пытались сделать ребёнка в первый же год службы, пока воздействие препаратов и эликсиров на организм было минимальным. Такой ребёнок, если он вообще появится на свет, не будет носить фамилию отца, его рождение будет риском – но многие решали, что это лучше, чем остаться ни с чем после реабилитации.

Унельм представить не мог, до чего сильно должна любить женщина, чтобы согласиться на такое – рискнуть собой и чадом, а после годами жить одиноко, храня секрет и утешаясь тайными встречами, – и ждать окончания службы, чтобы – если не изменит, не разлюбит, не погибнет – стать наконец законной женой.

Интересно, как среагировали родители Лиде, когда она сказала им, где служит жених? Сейчас вид у них довольный. Уважают решение дочери? Утешаются деньгами препаратора? Верят, что малые дозы эликсиров и характер службы Вэла – не на заводе, не в мастерской – пощадят здоровье будущих внуков?

Очень может быть, что так оно и будет. Унельм впервые задумался о том, что мать права – сам он тоже имеет все шансы стать однажды отцом. Хорошие шансы, куда лучшие, чем у многих прошедших Арки.

Он попытался представить это – своих будущих детей – и не смог, потому что даже в фантазиях рядом с ними не было места Омилии.

Служитель наконец отложил жезл и теперь колдовал над чашей, наполняя её тёмными жидкостями из подозрительных пузырьков.

Музыканты – их глаза, заметил Ульм, тоже были благоговейно прикрыты – продолжали играть. Хорошие ребята – он-то боялся, что им знакомы только кабацкие танцы и церемония Вэла и Лиде пройдёт без музыки.

– Вэл Орте, ты берёшь эту женщину, Лиде Хорстон, в жёны перед лицом служителя Мира, в присутствии всех, кто собрался здесь, чтобы укрепить этот союз в той точке, где берёт он начало? И с тем – клянёшься ли ты на незримых святынях, что будешь согревать её мир и душу даже в самый страшный холод?