Препараторы. Голос Кьертании

«Эрик, я отпускаю».

…Невысокий, встопорщенный трубами завод, выбрасывающий в прозрачное синее небо густые клубы чёрного дыма, похожие на завитки эвеньева рога, и рядом с ним…

Невидимая сила рванула его изо всех сил, и Эрик закричал – всем тем, чем он был сейчас, – той соединительной тканью, что всегда жила, оказывается, между его телом и душой, а возможно, и была всё это время им настоящим…

Он рывком сел в капсуле, вынырнул из звёздного сияния дравта, перевалился через край капсулы – и упал к ногам Иде, опустившейся рядом с ним на колени.

Они ничем не могли помочь друг другу. Это место в Сердце было единственным в Стуже, где они, ястреб и охотница, могли видеть друг друга на одном слое, – но это всё ещё не позволяло им коснуться друг друга.

А ничего больше ему не хотелось сейчас, чем её коснуться. Она вздрагивала от усталости, опираясь на руки; липкие пряди чёрных волос упали на лицо.

«Иде…»

Она с трудом подняла на него взгляд, слабо улыбнулась.

– Эрик… я держала сколько могла.

«Я знаю. Знаю. Всё хорошо. Теперь мы пойдём домой».

– Эрик… ты не узнавал меня.

Он хотел ответить – но промолчал, только протянул руку, очертил её лицо, такое близкое, такое далёкое. Иде не могла почувствовать касание, но прикрыла глаза, подалась вперёд. Он знал – в это мгновение она воскрешала в памяти настоящие прикосновения.

– Домой, – прошептала она.

Звёздный дравт, будто обладающий собственной змеиной душой, с живой медлительностью стекал по бортам капсулы, тяжело падал ей под ноги.

Эрику отчаянно хотелось попросить её сделать шаг в сторону – так, чтобы дравт её не касался, – но не было сил.

А силы были нужны – потому что предстоял обратный путь и на этом пути не будет рядом Иде; сама природа Стужи приказывала им теперь разделиться по слоям, идти в одиночестве.

Эрик двигался за пределы Сердца – туда, где мерцали снега Стужи, где скользили по ним её причудливые и опасные дети… Прямо сейчас, всё ещё во власти недавних видений и жара этого странного места, Эрик чувствовал, что тоскует по холоду Стужи, настоящей Стужи, как будто именно она, а не Химмельборг, ждущий где-то далеко – сейчас казалось, что непостижимо далеко, – была его истинным домом.

Призраки мёртвых, которые пытались помешать им с охотницей войти в Сердце каждый раз, как они являлись сюда, снова пришли из тьмы, почуяв слабину: если не удалось не пустить Эрика Строма в святая святых, может, получится оставить его здесь навечно?

Он старался двигаться по коридорам Сердца, не глядя по сторонам, не думая об Иде – ей сейчас тоже приходилось нелегко, – а его призраки, тёмные, мерцающие, дрожащие, отделялись от стен, вихрились у ног, касались его, звали…

«Кто эта девушка, которая пришла с тобой, Стром? Мне холодно. Мне так холодно…»

Рагна. Нет, не Рагна. Рагна Соэлли не пыталась бы остановить его. Это не она – только аномалия этого места, игра Стужи, ловушка, призванная его сломить. И всё же ему трудно было удержаться от того, чтобы взглянуть ей в лицо.

«Как ты мог оставить меня? Как ты мог? Ты даже не вернулся за моим телом…»

Он вернулся – вернулся и искал её без конца. Ему хотелось ответить, выкрикнуть эту правду в страдающую тьму, но он молчал. Эрик знал: ответить – значит сделать первый шаг к поражению. Нельзя говорить с ними, нельзя допускать их до своего истерзанного сердца.

«Это то, что делает великий Эрик Стром. Эй, твоя охотница знает об этом?»

«На этом и стоит его величие. Мы с ним вместе учились… Ты помнишь, а, Эрик?»

«Он пожертвовал мною на охоте. Наверное, потом говорил себе ночами, что это было ради того, чтобы спасти группу охотников? Говорил себе, что дело было не в редкой добыче, не в славе?»

«Ты зря поверила ему, Рагна. Ему нельзя верить. Он не думает ни о ком и ни о чём, кроме себя, своих больных мечтаний…»

«Ещё одна, которая умирает прямо сейчас, тоже поверила ему…»

Всё это только игра. Только игра Стужи… Иде жива. Жива и здорова. Прямо сейчас она движется к выходу из Сердца, как и он сам. Она в порядке.

В иное верить нельзя.

«Эрик… Мир и Душа, каким ты стал. Взрослым, сильным, но… откуда все эти шрамы? Эрик, милый мой… посмотри на меня».

Он пожалел, что не может сделать так, чтобы исчезла сама возможность смотреть…

«Посмотри на меня, сынок, прошу, только раз, посмотри на меня, – умоляла она. – Я могу провести во мраке ещё сотню сотен лет, но хочу взглянуть в твои глаза, хочу взглянуть на своего сына, хочу…»

Выход из Сердца уже тускло светился впереди, и на миг это сияние показалось Эрику безнадёжным, как серая химмельборгская брусчатка после дождя, всегда заставлявшая его думать о том, что время идёт, а он так и не нашёл выхода, всё ещё не нашёл…

«Посмотри на меня! Посмотри!»

«Эрик».

Он не мог, он точно всё ещё не мог услышать тихий, нежный голос Иде – голос, как светлячок среди мрака, ведущий его за собой…

Но он слышал его, и этот голос звучал в его голове громче и громче, заглушая голос смерти…

«Иде!»

Он вылетел за пределы Сердца навстречу ледяному воздуху, чёрному небу с созвездиями, похожими на стихи, написанные на чужом языке…

Навстречу ей.

«Иде. Ты здесь? Ты снаружи?»

Связь между ними ожила, потеплела.

«Эрик. Я на слое Мира и в порядке. Теперь домой?»

Облегчение затопило его, и в один миг исчезли голоса Рагны и матери, голоса препараторов, всё ещё глухо звавших его – и проклинавших.

«Да. Домой».

Голоса затихали у него за спиной. Голоса были терпеливы. Они знали: Эрик Стром ещё вернётся.

* * *

В поезде, уносившем их из лётного центра, Иде уснула у него на плече и проспала всю дорогу до станции. Ему показалось, что и до автомеханики она добрела в полусне, – что ж, её организм, изнурённый испытаниями последних месяцев, умел по крайней мере защищаться.

Отстранение от членства в Совете Десяти не избавило его, разумеется, от службы в Стуже – и целыми днями они охотились, вдвоём и в составе групп, принимая все, даже самые сложные задания, преследуя валов и ормов, стада эвеньев и одиноких бьеранов… Ночи не приносили отдыха – потому что каждый раз, когда им выпадала возможность тайно выйти в Стужу, они шли туда, чтобы совершить новую попытку раскрыть тайны Сердца.

И – вопреки здравому смыслу – в ночи, свободные от выходов в Стужу, им тоже было не до сна.

Эрик повысил ежедневные дозы эликсиров, чтобы двух-трёх часов сна было достаточно; он читал всё, что мог, о Сердце и дьяволах, снова и снова пытался – безуспешно – воздействовать на Стужу из загадочной капсулы, думал о Магнусе и подобных ему, потому что, судя по увиденному в Сердце, кем бы Магнус ни был, он не единственный… думал о том, что Магнус, должно быть, обладает достаточной властью, чтобы убить и его, и Иде, расправиться с ними обоими в Стуже или за её пределами. Однако отчего-то все эти месяцы не делал этого – и никак не проявлял себя. Как будто смеялся, наблюдал, ждал… чего?

Это сводило с ума… И всё же Эрик давно, а может быть и совсем никогда, не чувствовал себя таким счастливым, как теперь.

Он отпер дверь, и, стоило им переступить порог, Иде ожила – засияли ему навстречу глаза, чёрный и золотой, и она заулыбалась так, будто не было ни Сердца, ни усталости, ни дороги до дома, проделанной в полубреду.

– Эрик… – И вот она уже в его руках, и он целует её, прижимает к себе, привычно чувствуя, как на прикосновения отзывается всё её тело.

– Милая моя. Как ты? Ты в порядке? Может быть, эликсиры…

«Или сон».

Он и в самом деле ужасный человек – должно быть, правду говорили его призраки в пещерах Сердца, – потому что понимает, что как ястреб должен убедить её отправиться спать, отдыхать, приходить в себя, ведь завтра им предстоит новый выход в Стужу…

Но он теперь не только её ястреб – и не может заставить себя отказаться от неё.

– Подожди. Отдохни… я разожгу огонь. Тут холодно. Кто-то опять забыл закрыть окно.

– Как хорошо ты это сказал: «Кто-то опять забыл», – заметила Иде. – Сразу становится ясно, кто этот «кто-то». А по-моему, я не забыла.

Она села на диван и прикрыла глаза. Через связь между ними Эрик чувствовал, как она делает дыхательные практики препараторов, успокаивая изнурённое тело, выравнивая сердечный ритм. Прежде чем пойти к окну, Эрик накрыл её пледом. Этот плед, старенький и потёртый, чёрный в белых звёздах, покупала когда-то Рагна.

– Вот так. Замёрзнешь.

Он закрыл окно и разжёг огонь в камине. Пламя разгоралось неохотно, но, коснувшись клетки с хаарьей печенью, взревело. В комнате стало тепло.

– Сделать чаю?

– Я сама сделаю… потом. Иди ко мне.

С ней он впервые выяснил, что повиноваться кому-то бывает приятно.

Она укутала их обоих пледом – и сразу оказалась повсюду, обняла руками и ногами, прильнула губами к губам.

Но всё время, что они ласкали друг друга, Эрик чувствовал: мыслями она не только здесь, как и он сам. Он больше не раздвоен, не растроен капсулами – и всё-таки он всё ещё в Стуже.

– Здорово быть живыми, да? – шепнула она ему на ухо, и Эрик кивнул. Он знал, что сейчас она думает о том же, о чём и он сам, – о призраках, оставшихся в холоде и мраке Стужи, и о том, что, быть может, все мёртвые души уходят туда навсегда…

– Не думай о них, – сказал он тихо. – Ты права… Здорово быть живыми. Сейчас.

Он не прочь был бы не торопиться, но она пылала и дрожала в его руках.

«Эрик, пожалуйста… Да. Сейчас».

Он не стал закрывать связь между ними, и их мысли слились воедино, когда он вошёл в неё, а она зарылась лицом ему в шею, застонала – тихо, она всегда делала это так тихо, всегда, даже когда он просил её не сдерживаться, и ему это нравилось. Ему нравилось в ней всё – то, как она двигается под ним или на нём, как не боится и не стесняется ничего, как естественно отдаётся ему, как после затихает – ненадолго, будто плохо потушенное пламя, чтобы через несколько мгновений начать разгораться ещё ярче, свободнее, – как шепчет или молчит, всхлипывает или вскрикивает, как говорит с ним.

«Я с тобой, с тобой… сейчас».

«Я люблю тебя».

– Я люблю тебя…

Прежде Эрик не знал по-настоящему, сколько радости может дарить его собственное тело. Впервые за долгое время он по-новому взглянул на себя – швы и шрамы, препараты и следы эликсиров. До сих пор он никогда не щадил себя – действовал с умом, чтобы не умереть раньше времени, но не более того. Теперь он смотрел на своё тело с жалостью, как на преданного рабочего пса, которого не слишком берегли на службе.

Теперь впервые по-настоящему он задумался над тем, что ждёт его тело дальше.

Пламя в камине гудело, хлопнула створка окна – оно снова оказалось плохо прикрыто.

Иде лежала у Эрика на плече, водя пальцами по его груди, прослеживая путь многочисленных шрамов и следов эликсиров.

– Тебе надо поесть, милая. И поспать.

– Тебе тоже… Побудем так ещё минуту? А потом поедим.

Он кивнул, крепче прижимая её к себе.

– Эрик… что это было? Там, в Сердце. Я не всё видела… чувствовала. Но кое-что… Эти нити. И то, что ты видел… Лаборатория – та самая? Та, в которой ты бывал ребёнком?

– Да.

Она выпрямилась, и на миг её глаза похолодели.

– И эта женщина, – отрывисто произнесла она, – та самая?

– Да. Это Лорна. Она жива, и теперь я знаю, где её искать. Ты разглядела то, что было у неё за окном?

Иде покачала головой:

– Нет. Урывками… В лаборатории видела папки, тетради. Почему-то всё это показалось мне смутно знакомым… Но я пока не поняла почему. А когда ты увидел её, я почти ничего не… – она умолкла, подбирая слова, – …не чувствовала, кроме её присутствия. Не знаю, как объяснить.

– Я и сам пока не знаю, – пробормотал он. – Эти нити… и вся эта информация. Всё это время она была в распоряжении Магнуса и других таких же, как он.

– Думаешь, всё это время они… читали нас с помощью Сердца?

– Может быть, не только с помощью него. Эти нити – их там тысячи тысяч… перебирать все наугад? Бессмысленно. Но вот если знать заранее, кто именно тебе нужен, – как я знал с Лорной…

Она выпрямилась, нахмурила брови, думая.

– Арки. Видения под Арками. Думаешь, есть какая-то связь?

– Возможно. Эти видения слишком похожи на то, что мы чувствуем, находясь под Арками. Вероятности, вероятности… что, если всё это время они просчитывают наши вероятности – как фигур на полях – с помощью Шествий и Сердца?

– Я тоже об этом подумала. Два дела одним махом. Усвоение и эта… проверка. Но что именно они ищут?

– Кто знает. Сильные фигуры? Тех, кто может повлиять на что-то? Кто стоит их внимания и кого нельзя упускать из виду?

Её глаза снова блеснули холодно и зло.

– Если это так, все мы уже давно под их контролем. Даже Химмельны.

– Не будем делать преждевременных выводов. И жалеть бедных-несчастных Химмельнов. – Он поцеловал её в макушку, смягчая резкость. – Прости. Мы во всём разберёмся. Может быть, Лорна знает что-то и об Арках, и о том, как, в конце концов, использовать Сердце по назначению…

Она молчала, но Эрик знал: они думают об одном и том же. Что, если это и есть настоящее назначение Сердца? Если у них с самого начала не было шанса уничтожить Стужу с его помощью?

Сейчас об этом думать не следовало.

– Может, Лорна и про этих древних тварей знает больше, чем мы сейчас.

– Древних, – повторила Иде медленно, будто пробуя слово на вкус. – Значит, бессмертных?

– Вот это вряд ли. Любого можно убить. Нужно только узнать больше… Сейчас они знают о нас всё – мы о них ничего.

– Почему ты думаешь, что Лорна согласится тебе помочь?

– Я так не думаю. Просто не планирую быть с ней очень уж вежливым.

Иде притихла, прижавшись к его плечу.

– Ты говорил про вид из окна.

– Да, верно. Я давно не был в Тюре, но узнал его. Фабрику, храм… Это район Гемини. Мне кажется, когда я там окажусь, смогу определить, где именно.

Он мягко отстранил её, высвободился из пледа.

– А теперь давай-ка всё-таки приготовим что-нибудь поесть. Нам обоим нужны силы.

Иде поднялась вслед за ним, накинула на плечи его рубашку.

– Как мы доберёмся до Тюра? – спросила она, доставая из шкафа тщательно завёрнутый хлеб и кусок окорока в промасленной бумаге, пока Эрик готовил чай. – Я имею в виду… Если Магнус следит за нами, вряд ли мы можем просто сесть на поезд. А если Лорна хранит его секреты, он наверняка следит и за ней.

«Мы доберёмся» – Иде произнесла это просто и естественно, как будто само собой разумеется, что она последует за ним. Такие мгновения наполняли его гордостью за неё – но ещё и страхом.

Он и раньше боялся за неё, но с тех пор, как они стали любовниками, этот страх окрасился десятками совсем новых оттенков. Ему хотелось, чтобы она постоянно была рядом – и в Химмельборге, и в Стуже, – но ещё хотелось, чтобы она не выходила больше в Стужу. Никогда.

Эрик знал, что и она тоже боится за него. Чувствовал, как сильно её пугает то, что Сердце делает с ним, и то, о чём шла речь на собраниях препараторов, веривших, что серебро Стужи может однажды стать золотом, – в последнее время всё чаще он брал её с собой. Несколько раз она даже решилась высказаться – и первоначальный скепсис («Конечно, соплячка здесь потому, что Стром её…») сменился интересом, способным, наверное, со временем перерасти в уважение.

Да, теперь она знала многое, почти всё – а значит, не могла за него не бояться. Эрик хорошо помнил ужас, испытанный ею сегодня в Сердце Стужи. Он не помнил, не узнавал её долгие несколько минут…

Между ними не принято было много говорить о страхе, ставшем неизбежным спутником их любви, но он всегда был рядом – неповоротливая сгустившаяся тень, застывшая где-то в тёмных углах, сверлящая их тяжёлым взглядом.

Эрик знал: единственный способ от неё избавиться – это довести партию, перевернуть поля, добиться наконец того, о чём он мечтал, во что втянул и её. Впервые за всю свою жизнь он смалодушничал: как-то всерьёз задумался над тем, что, если бы не всё это, наверное, сумел бы подыскать ей работу попроще до конца срока, а потом… Реабилитация, и дом, утопающий в белых цветах, и покой, и любовь, и, может быть, даже дети.

На этом мысль его всегда останавливалась – прошло уже почти десять лет с тех пор, как на одном из обязательных осмотров Солли мягко сообщил ему, что теперь детей у него быть не может, но, вероятно, через какое-то время, после реабилитации, если повезёт…

Тогда всё это его не слишком тронуло – меньше беспокойства и хлопот. Любая осторожность может дать осечку, а ему вовсе не хотелось обременять какую-то из своих женщин болезненным выбором, мучительный исход которого был бы, разумеется, предрешён. Но теперь… теперь впервые за все эти годы он позволил себе всерьёз задуматься о том, что, если…

Если.

Безопасная работа, реабилитация, мирная жизнь – всё это теперь для них потеряно. Химмельны не забудут забастовку, начавшуюся во время его заключения в Каделе, Магнус не махнёт на него рукой, даже если он сам решит сделать вид, что в его жизни нет и не было ни Сердца Стужи, ни принесённого им тайного знания…

Даже если бы всё это было возможно – отступил бы он ради неё, ради их будущего? Эрик потянулся к ней через стол, коснулся чёрных волос, пригладил их, с наслаждением пропуская пряди сквозь пальцы.

Чудесные волосы – даже странно теперь было, что когда-то он возненавидел то, что его собственные потемнели от эликсиров. Сейчас ему нравилось, что они с Иде странно похожи – как будто ещё до встречи были предназначены друг другу.

Может, так оно и есть – он вспомнил чёрную ревку, струящиеся во тьме призрачные нити.

Как-то он сказал ей:

– Жаль, что мы не встретились раньше. До всего. – Он сам не знал, что имеет в виду. До того, как Стужа покалечила его, изменила черты, исчертила шрамами? Но тогда она была ещё ребёнком на руках у матери, а потом бегала по лесам, фехтуя с друзьями на палках и разбивая нос и коленки.

– Мне не жаль, – ответила Иде. – Ты мне нравишься таким, какой ты есть сейчас. А потом будешь нравиться таким, каким станешь.

Он знал, она говорит искренне. В её глазах он видел самого себя молодым и красивым, как когда-то. А ещё – добрым, честным, благородным…

Словом, много лучшим, чем он есть на самом деле.

Потому что – он знал это слишком хорошо – даже ради неё он не отступил бы. Есть только один способ обезопасить её, подарить ей лучшее будущее – и они сделают это вместе.

– Эрик?..

Он моргнул.

– Прости. Кажется, я устал сильнее, чем думал.

В её глазах была тревога:

– Может, пятый эликсир? Совсем немного, только чтобы…

– Нет. Я справлюсь и так, и… не привыкай к этому, Иде. Хорошо? Эликсиры не должны быть решением любой проблемы. Иначе станешь как я. – Он хотел, чтобы это прозвучало шутливо, но она опустила глаза.

– Ты прав. Ляжем сегодня здесь? Рядом с камином уютно.

Эрику вовсе не хотелось пугать её тем, как будут дрожать у него ноги при подъёме по лестнице, поэтому он кивнул:

– Отличная идея.

На диване им двоим было тесно, и, отодвигаясь как можно дальше на край, Эрик задумался: не предложила ли она разместиться здесь как раз потому, что прекрасно видела его состояние?

Ничего. Он продержится до утра – тогда придёт время эликсиров. Когда-то он представлял себе, как запасённых им с Бартом препаратов хватит для того, чтобы поддерживать его после ухода Стужи столько, сколько потребуется. То были времена, когда он много думал о борьбе ради будущего – но не очень хорошо представлял, как именно это будущее будет выглядеть для него на самом деле. Теперь оно приобрело ясные, зримые черты – да, теперь, когда она рядом с ним, – и впервые Эрик задумался о том, чтобы попробовать отказаться от частей Стужи в себе, а не продлевать связь с ней сколько придётся.

Иде заснула почти мгновенно: вот только что шептала ему на ухо ласковые бессмысленные слова, которые чаще всего позволяла себе произносить именно так, на грани между сном и явью, – и на середине слова уткнулась носом ему в плечо.

Он осторожно освободился, укутал её пледом – не удержался от соблазна разгладить каждую разметавшуюся по подушкам тёмную прядь – и, накинув халат, вернулся за стол, поближе к книжному шкафу.

Эрик боялся начать действовать слишком импульсивно из-за того, какой необоримо сильной стала жажда раскрыть все тайны Сердца и древних. Следовало действовать обдуманно. Следовало высыпаться и только потом возвращаться к мучившим его вопросам…

Но он знал, что всё равно не уснёт. Каким бы усталым он ни был, ему нужно было устать сильнее, чтобы забыть о том, что всё тело превратилось в одну-единственную жажду: «Немного пятого эликсира, совсем немного, просто чтобы…»

Он достал из шкафа дневники Гасси, несколько книг, переложил всё это на стол.

Эрик выучил детский язык ош и перечитал записи Гасси несколько раз, но до сих пор не нашёл новых подсказок. А тем временем за пределами их дома внешний мир не ждал – и происходящее в нём выходило из-под контроля быстрее, чем он надеялся, распадалось на части, как взбесившийся механизм, чьи части разом обрели волю…

Эрик налил себе чаю – в последнее время он старался не налегать на снисс – и не стал зажигать валовых ламп, чтобы не разбудить Иде. Его глаза, годами питаемые эликсирами, сносно видели бы даже в непроглядной темени.

Он начал «Теорию о рождении Стужи» Лаколли, которую так трудно было достать, – работу скорее философскую, чем научную; уже через десяток страниц Эрик убедился в этом и со вздохом отложил книгу. Прямо сейчас даже те крупицы полезного, что в ней были, от него ускользали.

Глаза болели, голова гудела от усталости – смутно Эрик чувствовал идущую издалека боль, грохочущую, как гром в горах, пока неопасный, но обещающий беду. В последнее время приступы участились – никогда он не ходил в Стужу так часто, как теперь.

Иде что-то пробормотала во сне, повернулась на другой бок, сбив плед, и опять задышала ровно. Эрик попытался переворачивать страницы тише – а потом вдруг услышал негромкий стук в дверь.

Эрик не запирал её на ночь – того, кто и в самом деле мог захотеть ворваться сюда, не остановили бы замки… Остальные не решились бы прийти в дом знаменитого Эрика Строма – легендарного ястреба, теперь ещё и осуждённого за жестокие убийства, но возвращённого Кьертании. В городе шептались, что убийства повесили на умершего юношу-препаратора, только чтобы спасти Строма от казни. А значит, некоторые продолжали верить в его виновность.

Миг – чтобы достать револьвер из потайного ящика в книжном шкафу и встать на пороге. Разбудить Иде или?.. Пока он думал об этом, дверь отворилась.

На пороге стояла госпожа Анна – одетая, как всегда, с иголочки, в чёрных бархатных перчатках по локоть, в тяжёлой короне золотых кос, перевитых серебром седины, под капюшоном. Не спрашивая разрешения, она оттеснила его плечом и заглянула в комнату.

– Ну и ну, – сказала она тихо, глядя прямо на спящую Иде – и её одежду, лежавшую на полу. – Я всегда знала, что мужчины – бессердечный народ… Куда там женщинам, хотя и они, поверь мне, та ещё дрянь. Но ты, Эрик… Я была о тебе лучшего мнения.

– Ты не могла бы говорить тише?

– Боишься разбудить девочку? – ухмыльнулась она. – Похвально. Сама забота. Хорошо, поговорим снаружи.

– Спасибо, – буркнул он, выходя за ней.

На улице было прохладно, и он плотнее запахнул халат. Голова гудела – но на воздухе стало легче.

Анна уселась на перила крыльца с тем же непринуждённым изяществом, с которым разместилась бы в кресле одной из дворцовых гостиных, покачала ногой в сшитом на заказ сапожке из хаарьей кожи.

– Это, конечно, не моё дело…

– Верно.

– …и всё-таки любопытно – это какая-то очередная часть твоего хитроумного плана, м? Пойми меня правильно. – Анна внимательно изучала его лицо. – Мне казалось, девочка и так была предана тебе безоглядно.

– Тогда и ты пойми меня правильно, – медленно произнёс он. – Я не собираюсь обсуждать нас с ней. Не…

– «Нас»? – Анна улыбнулась, на щеках проступили ямочки. – О. Это уже интересно.

– Я сказал, что не собираюсь…

– Само собой, само собой. – Она снова покачала ногой, поизучав его лицо ещё немного, наконец разжала тиски своего взгляда и рассеянно посмотрела вдаль, туда, где над изломанной линией крыш в темноте ночного неба зарождались первые всполохи рассвета. – Да уж… Своевременно. Забавно, если всё, над чем мы так долго работали, пойдёт к дьяволам из-за такой малости.

В обычных обстоятельствах он бы ответил ей спокойно и насмешливо и они уже говорили бы о другом. Но не теперь – теперь он молчал, чувствуя себя странно растерянным и отчего-то виноватым, как будто Анне и в самом деле было за что упрекнуть его.

– Моя охотница – моё дело, – сказал он наконец, и Анна рассмеялась:

– Серьёзно? И это твой ответ? Слабо, слабо. Девочка дурно на тебя влияет, молодой Стром. Я, конечно, подозревала…