Бечевник

— Вы давно знаете Мэри?

— Около года.

— Она хорошо к вам относится. — Элеонора говорила быстро, очень тихо, глядя не на Рут, а куда-то за её плечо. — Она редко к кому хорошо относится. Берегите её.

— Беречь? От чего?

Но Элеонора уже отпустила её руку и улыбалась — одними губами — кому-то из гостей, и говорила своим обычным голосом: «Спасибо, что пришли. Непременно приходите ещё».

По дороге домой — Мэри настояла, чтобы они взяли такси, и заплатила — Рут спросила:

— Зачем ты меня туда позвала?

Мэри долго смотрела в окно такси на тёмные дома.

— Хотела, чтобы кто-нибудь ещё их увидел, — сказала она наконец. — Кто-нибудь, кто умеет смотреть. Понимаешь, Рути, я с ними двадцать лет. Я выросла среди таких людей. Мой дядя был губернатором Пенсильвании, мой муж… — Она махнула рукой. — Я их так хорошо знаю, что уже не вижу. А ты видишь. Ты посмотрела на них так, как смотришь на натурщика. Я это заметила.

— И что я увидела?

— Это ты мне скажи.

Рут подумала.

— Они все друзья, — сказала она медленно. — Они все очень давно друг друга знают. И они все друг друга боятся.

Мэри повернулась и посмотрела на неё. В полумраке такси её лицо было бледным и очень серьёзным.

— Да, — сказала она. — Здесь все друзья. Поэтому здесь никто не в безопасности.

* * *

Теперь Рут сидела на кровати над китайской прачечной и смотрела на рисунки Мэри.

Мэри нарисовала их всех. Не один раз — много. Ужин за ужином, воскресенье за воскресеньем. Рут насчитала одиннадцать больших рисунков, и под каждым стояла дата. Самый ранний — сентябрь шестьдесят третьего. Самый поздний — одиннадцатое октября шестьдесят четвёртого. Позавчерашнее воскресенье. Последнее воскресенье в жизни Мэри.

На этом последнем рисунке Уиткомб стоял у рояля, положив руку на толстую серую книгу. Рут поняла, какая это книга, — отчёт комиссии Уоррена, его продавали во всех киосках, толстый, как телефонный справочник. Уиткомб улыбался. Все остальные за столом смотрели на него. Все, кроме одной фигуры.

Элеонора смотрела не на мужа. Она смотрела куда-то за край рисунка — туда, где, по логике композиции, должна была сидеть сама Мэри.

А у двери, на самом краю листа, стоял Кейд. Мэри нарисовала его несколькими штрихами — серый пиджак, опущенные руки. И не нарисовала лица. Вместо лица — пустой овал, светлое пятно на тонированной бумаге.

Рут почувствовала, как по спине пробежал холод.

Она перевернула лист назад, к рисунку, датированному семнадцатым ноября шестьдесят третьего года.

Тот же стол. Те же лица — почти все. Свечи. Бокалы. Уиткомб во главе стола поднял бокал, как будто произносит тост. И вот здесь — впервые — Рут заметила то, чего не замечала раньше.

Поля.

Широкие поля рисунка были испещрены мелкими цифрами. Не хаотично — рядами, аккуратными столбцами, как в бухгалтерской книге. Цифры шли группами, через точку и тире: «19 · 8 · 5 — 14 · 20 · 11…» И так на полстраницы. На первый взгляд это походило на что-то хозяйственное — счета, номера телефонов, размеры рам. Мэри вечно записывала на полях размеры холстов и цены на краски.

Но это были не размеры и не цены. Рут знала, как Мэри записывает размеры: «24×30, лён, грунт. — 6 $». Эти цифры были другими. Они были слишком аккуратными. Слишком ровными. Мэри никогда ничего не писала аккуратно — кроме того, что хотела спрятать.

Рут стала листать дальше. Цифры были на полях не у всех рисунков — только у пяти. Семнадцатое ноября шестьдесят третьего. Двадцать второе декабря. Какое-то воскресенье в феврале. Тринадцатое сентября шестьдесят четвёртого. И одиннадцатое октября — последнее. Там цифр было больше всего: они шли по всем четырём полям, заворачивались по углам, заползали под рисунок.

Рут попыталась прочесть их как буквы — один это «А», два это «В», — и получила бессмыслицу. Попробовала наоборот — с конца алфавита. Снова бессмыслица. Попробовала через одну. Через две. Ничего.

Она сидела над альбомом до двух часов ночи, пока цифры не начали расплываться перед глазами.

Потом она дошла до последней страницы.

Последняя страница альбома была белой. Совершенно белой — чистый лист, без единой линии. Но когда Рут провела по нему пальцами, то почувствовала, что он шершавый, плотный, не такой, как остальные. Она поднесла альбом к лампе и посмотрела на лист под углом.

Лист был закрашен. Тщательно, в несколько слоёв, белой гуашью. А под гуашью, если смотреть на свет, едва-едва угадывались какие-то тени — линии, пятна, может быть, буквы.

Рут положила альбом на колени и долго сидела неподвижно.

Мэри не просто рисовала своих воскресных друзей. Мэри что-то записывала о них — записывала так, чтобы никто не смог прочесть. А потом что-то спрятала ещё глубже — под белой краской. И отдала альбом Рут. Именно Рут. Не сестре. Не бывшему мужу. Не Элеоноре, с которой дружила двадцать лет. Рут — дочери балтиморского докера, которая режет рамки за доллар двадцать в час.

«Кто-нибудь, кто умеет смотреть».

Рут закрыла альбом.

За окном, на Двадцать третьей улице, медленно проехала машина — длинная, тёмная. Проехала и остановилась на углу. Мотор работал. Огонёк сигареты мерцал за стеклом.

Рут выключила свет и подошла к окну, встав сбоку, за занавеской, как героини в тех фильмах, над которыми они с Мэри когда-то смеялись.

Машина простояла на углу двадцать минут. Потом огонёк погас, мотор взревел, и машина уехала в сторону Пенсильвания-авеню.

Рут стояла у окна до рассвета.

Утром, в половине восьмого, она спустилась вниз, в прачечную, где мистер Ли уже развешивал на верёвках мокрые простыни, и попросила разрешения позвонить. Нашла в кармане пальто визитную карточку — дешёвую, отпечатанную в управлении, с номером на обороте.

Долго держала трубку, не набирая.

Потом положила её на рычаг.

Не сейчас. Ещё не сейчас. Она ещё не знала, чей он.

Глава пятая

Похороны

Отпевали Мэри в субботу, в маленькой каменной церкви в Джорджтауне, где пахло воском, старым деревом и хризантемами. Хризантем было так много, что они стояли вдоль стен в вёдрах, как на рынке, — белые, жёлтые, ржаво-красные. Мэри ненавидела хризантемы. Она говорила, что это цветы для людей, которые не знают, что сказать.

Рут пришла одна и встала в самом конце, у двери, за колонной. На ней было то же тёмно-зелёное платье — другого приличного у неё не было — и чёрный платок, который она купила утром в «Вулворте» за сорок девять центов. Платок был слишком новым и пах магазином.

Церковь была полна. Рут никогда не видела столько людей, которые выглядели бы так одинаково: тёмные пальто, тёмные шляпы, бледные лица, опущенные глаза. Мужчины стояли ровно, как на параде. Женщины держали сумочки обеими руками перед собой. Никто не плакал вслух. Здесь, видимо, не было принято плакать вслух.

В первом ряду сидела сестра Мэри — Рут узнала её по затылку, по тем же светлым волосам, по той же посадке головы. Рядом — газетчик, огромный, ссутулившийся, с шеей, красной от тесного воротника. Чуть дальше — высокий мужчина с жёстким профилем, которого Рут видела однажды на фотографии в мастерской и сразу поняла, кто это. Бывший муж. Он сидел очень прямо и смотрел на гроб так, словно гроб был документом, который ему предстояло подписать.

Двумя рядами дальше — Уиткомбы.

Грэм сидел, склонив седую голову, и губы его шевелились — то ли молитва, то ли он повторял про себя что-то, что собирался сказать. Элеонора сидела рядом, прямая, неподвижная, в чёрной шляпке с короткой вуалью. Руки в чёрных перчатках лежали у неё на коленях, и Рут видела, как пальцы одной руки медленно, методично, раз за разом сжимают и разжимают пальцы другой.

А у стены, в боковом проходе, в тени, стоял худой человек в очках. Он не молился и не смотрел на гроб. Он смотрел на людей. Медленно, ряд за рядом, лицо за лицом — как в мастерской, когда он осматривал полки.

Когда его взгляд дошёл до последних рядов, Рут отступила за колонну.

Священник говорил о Мэри как о прекрасной матери, преданной дочери, талантливой художнице и верной подруге. Всё это было правдой, и всё это было неправдой, потому что это были слова, которые можно сказать о ком угодно. Он не сказал, что Мэри смеялась, запрокидывая голову. Что она пила кофе из щербатой кружки, которую ни за что не соглашалась выбросить. Что она ходила быстро, всегда быстро, как будто опаздывала на поезд. Что она никогда не стирала неправильных линий.

Он не сказал, что её застрелили в спину.

Рут стояла за колонной и смотрела на гроб — полированный, тёмный, с бронзовыми ручками, заваленный белыми лилиями, — и не чувствовала ничего. Совсем ничего. Как будто всё, что могло болеть, уже отболело в ту ночь в мастерской, когда она держалась за шершавый край стола.

* * *

Когда служба закончилась и гроб вынесли — Мэри увозили в Пенсильванию, в Милфорд, чтобы похоронить рядом с сыном, — люди вышли на ступени церкви и остановились там небольшими группами. Разговаривали вполголоса. Курили. Кто-то уже поглядывал на часы.

Рут хотела уйти незаметно. Она почти дошла до угла, когда её окликнули.

— Мисс Каллан?

Она обернулась.

Грэм Уиткомб стоял в двух шагах от неё, высокий, седой, в безупречном чёрном пальто, с шляпой в руке. Лицо его выражало ровно столько скорби, сколько полагалось, — ни больше ни меньше.

— Простите, что задерживаю вас. Мы встречались весной, у нас дома. Вы приходили с Мэри. — Он улыбнулся — печально, мягко. — Вы, наверное, меня не помните.

— Помню, мистер Уиткомб.

— Грэм. Пожалуйста. — Он помолчал. — Какое ужасное, бессмысленное горе. Я знал Мэри двадцать лет. Я не могу поверить, что её больше нет. Что какой-то… — Он не договорил, покачал головой. — Слава Богу, этого человека взяли быстро. Хотя бы это.

Рут молчала.

— Мэри много говорила о вас, — продолжал Уиткомб. — Говорила, что вы очень одарены. Что у вас, как она выражалась, «правильные руки». Она редко так о ком-то говорила.

— Она была добра ко мне.

— Она была добра ко всем. Это было её главным недостатком. — Уиткомб грустно улыбнулся. — Мисс Каллан, я хочу вам кое-что предложить. Не сочтите это неуместным — я понимаю, какой сегодня день. Но мне кажется, Мэри хотела бы этого.

— Что именно?

— У моего старого друга есть галерея на Пи-стрит. Небольшая, но с очень хорошей репутацией. Весной он планирует выставку молодых художников Вашингтона, и я уверен, что он с радостью выделит вам отдельную стену. Может быть, даже зал. Хорошая пресса, хорошие покупатели. Для молодого художника это… — он развёл руками, — это начало пути.

Рут смотрела на него. На красивое породистое лицо. На седые волосы, аккуратно зачёсанные назад. На перстень на мизинце — тот самый, который Мэри нарисовала на салфетке.

— Почему? — спросила она.

— Простите?

— Почему вы это делаете, мистер Уиткомб? Вы видели меня один раз.

Уиткомб не смутился. Он вообще, кажется, не умел смущаться.

— Потому что Мэри вас любила. И потому что мне хочется сделать что-то в её память. Что-то хорошее. — Он достал из внутреннего кармана визитную карточку — плотную, кремовую, с тиснением — и протянул ей. — Позвоните мне, когда будете готовы. И ещё… — Он чуть понизил голос. — Мэри ничего вам не оставляла? Каких-нибудь бумаг, записей? Может быть, альбомов? Она всё время рисовала, вы знаете. Её семья хотела бы собрать всё, что от неё осталось. Для памяти. Для детей.

Особенно если будут очень вежливы.

— Нет, — сказала Рут. — Ничего.

Уиткомб смотрел на неё одну секунду — не дольше. Но в эту секунду из его глаз ушло всё: скорбь, мягкость, печальная улыбка. Остался только взгляд — прямой, оценивающий, холодный, как у человека, который смотрит на карту и прикидывает расстояния.

Потом всё вернулось на место.

— Жаль, — сказал он. — Но если что-нибудь найдётся — вы позвоните. Правда?

Он надел шляпу, кивнул и пошёл к длинной тёмной машине, стоявшей у тротуара. У машины, держа дверцу, стоял Кейд. Серый пиджак, опущенные руки. Когда Уиткомб садился, Кейд посмотрел поверх крыши машины прямо на Рут.

Он не улыбнулся. Он просто посмотрел — спокойно, внимательно, без всякого выражения, — как смотрят на номер дома, чтобы запомнить.

Рут почувствовала, что у неё холодеют руки.

* * *

— Не оборачивайтесь, — сказал кто-то рядом с ней. — Просто идите. Налево, вниз по улице.

Она узнала голос раньше, чем увидела его. Низкий, медленный, с тягучими пенсильванскими гласными.

Детектив Доран шёл рядом с ней, чуть позади, засунув руки в карманы тёмного плаща. Шляпу он надвинул на глаза, и в этой шляпе, в этом плаще он был похож на любого из мужчин у церкви — если не смотреть на его ботинки. Ботинки были старые, стоптанные, с потрескавшейся кожей на сгибах. Таких ботинок не было ни у кого из тех, кто стоял на ступенях.

— Вы здесь давно? — спросила Рут, не поворачивая головы.

— С начала. Стоял у другой двери. — Он помолчал. — Вы хорошо спрятались за колонной. Но недостаточно хорошо.

— Он меня видел?

— Тот, в очках? Видел. Он всех видел. Он для этого и пришёл.

Они дошли до угла и свернули на Тридцать первую улицу. Здесь было тихо — старые кирпичные дома, облетающие клёны, листья на тротуаре, жёлтые и красные, мокрые после ночного дождя. Где-то играло радио. Женщина в фартуке мыла ступени крыльца.

— Что вам сказал Уиткомб? — спросил Доран.

Рут посмотрела на него.

— Вы знаете, кто он?

— Теперь знаю. Потратил два дня. — Доран пожал плечами. — Бывший дипломат. Бывший советник по особым вопросам при каком-то комитете, который не значится ни в одном справочнике. Член трёх клубов, в один из которых не принимают никого, кроме членов двух других. Жертвует на оперу. Налоги платит аккуратно. — Он помолчал. — А его шофёр, мистер Льюис Кейд, не значится вообще нигде. Ни в налоговых списках, ни в телефонной книге, ни в картотеке водительских прав округа Колумбия. Для человека, который работает шофёром, это любопытно.

— Уиткомб предложил мне выставку, — сказала Рут. — В галерее своего друга. Отдельную стену. Может быть, зал.

Доран присвистнул тихо.

— Щедро.

— И спросил, не оставила ли мне Мэри бумаг. Записей. Альбомов.

Доран остановился. Рут тоже остановилась. Они стояли посреди тротуара, под облетающим клёном, и лист — большой, пятипалый, багровый — медленно опустился Дорану на плечо и остался там.

— Альбомов, — повторил Доран. — Он так и сказал — альбомов?

— Да.

— Не дневников. Альбомов.

— Да.

Доран смотрел на неё долго. Рут видела, как он думает — медленно, тяжело, как будто ворочает в голове камни. Потом он спросил:

— И что вы ответили?

— Что ничего нет.

— Это правда?

Рут не ответила.

Доран вздохнул. Снял с плеча лист, покрутил в пальцах, бросил на тротуар.

— Мисс Каллан, — сказал он тихо. — Послушайте меня. Я не буду вас допрашивать. Не буду тащить вас в управление и светить в лицо лампой. Я даже не буду спрашивать, что именно вы прячете. Но я вам скажу одну вещь, и вы её запомните. Хорошо?

— Хорошо.

— Вчера Крампу предъявили обвинение. Убийство первой степени. Прокурор уверен, что дело выигрышное. Мой капитан уверен. Все уверены. Газеты уже написали, что убийца пойман. Понимаете, что это значит?

— Что дело закрыто.

— Что дело закрыто. Что никто больше ничего не ищет. Официально. — Доран наклонился к ней чуть ближе. — А неофициально кто-то очень хочет найти то, что Мэри Мейер оставила после себя. Настолько хочет, что в тот же вечер прислал человека обыскать мастерскую. Настолько хочет, что на похоронах предлагает вам выставку. И если этот кто-то решит, что у вас что-то есть, — у вас не будет ни полиции, ни прокурора, ни газет. У вас не будет никого. Вы понимаете?

Рут понимала. Она понимала это с понедельника. Но почему-то сейчас, здесь, на тихой улице под облетающим клёном, от этих слов, сказанных низким медленным голосом, ей стало не страшнее, а спокойнее. Как будто кто-то наконец произнёс вслух то, что она неделю носила в себе одна.

— А вы? — спросила она. — У меня будете вы?

Доран не ответил сразу. Он смотрел на неё, и на его лице было выражение, которое Рут потом долго пыталась вспомнить и нарисовать и так и не смогла. Что-то среди растерянности и упрямства. Как у человека, который стоит на краю холодной воды и уже знает, что прыгнет, но ещё не прыгнул.

— Меня отстранят, — сказал он наконец. — Может быть, не сегодня. Но скоро. Капитан уже намекнул. Если я буду копать, меня переведут на кражи велосипедов в Анакостию. И там я буду никому не опасен.

— Это не ответ.

— Нет, — согласился он. — Не ответ.

Он снова замолчал. Потом полез под рубашку, вытащил цепочку и показал ей тонкое золотое кольцо.

— Вы спрашивали, крестик ли это. Нет. Это кольцо моей жены. Энн. Она умерла три года назад. Рак. В госпитале на Резервуар-роуд, в палате с видом на реку. — Он говорил ровно, без выражения, как будто читал рапорт. — Я не знаю, зачем я вам это говорю. Может быть, затем, чтобы вы поняли. Мне нечего терять, мисс Каллан. У меня нет семьи, которую могут напугать. Нет карьеры, которую жалко. Нет друзей в Джорджтауне. Есть только эта работа. И если я не могу делать эту работу честно — зачем она мне?