Попаданка и семь гномов

— Я видела, — говорит она. — Вчера. В гроте. Камень, он из того же?..

— Да. Но тот — сердце горы. Единственный. В шахте — поменьше, много. Мы добываем их для оружия, для защиты, для продажи.

Она кивает, но я вижу: ей нужно больше.

— Ты спрашивала вчера, кто мы, — говорю я. — Ты назвала нас «гномами».

— Это была шутка.

— Не смешная.

Она поджимает губы. Я откладываю кочергу и сажусь напротив неё на корточки, чтобы быть на одном уровне.

— Слово «гномы» придумали люди. Так они называли нас, когда хотели унизить. Подгорные черви, которые копаются в земле и прячут золото.

— Но вы не маленькие.

— Нет, — говорю я. — Мы не маленькие. Мы — Грим'дары. Дети Горы.

Она пробует слово на язык:

— Грим'дары.

— Это значит «рождённые камнем». Мы — потомки первой стихии, той, что была до огня, до воды, до воздуха. Когда мир был только скалой и тишиной, появились мы. Гора — наша мать. Она даёт нам силу. Мы слышим её дыхание. Мы чувствуем, когда ей больно.

Кира молчит. Смотрит на меня — и в её серых глазах я вижу не насмешку, не страх. Внимание.

— Это красиво, — говорит она.

— Это правда.

— Я не говорю, что ты лжёшь. Я говорю, что это красиво.

Я отвожу взгляд.

— Нас было больше, — продолжаю я. — Клан Грим'даров жил в этих горах поколениями. Мы были стражами. Охраняли проходы, держали границу между миром людей и тем, что лежит глубже, под корнями гор.

— А теперь?

— Теперь нас семеро. И мы прокляты.

Она ждёт. Я не продолжаю.

— Прокляты? Что за проклятие?

— Об этом позже.

— Почему?

— Потому что есть вещи, которые ты не готова услышать.

Она хмурится, и морщинка между бровей — тонкая, вертикальная — делает её старше.

— Ты решаешь за меня, что я готова услышать, а что нет?

— Да, — говорю я.

— Это бесит.

— Знаю.

Я поднимаюсь. Отхожу к окну. Там, за окном, серый утренний свет заливает поляну перед домом. Трава примята — вчерашний морок оставил следы, глубокие, как от копыт. Я смотрю на эти следы и думаю о том, о чём не хочу ей говорить.

О пророчестве. О том, что женщина из иного мира должна пробудить каждого из нас. О том, что «пробуждение» — это не метафора. Это прикосновение, близость. Это то, чего я не имел семь лет и о чём теперь не могу перестать думать, глядя на неё.

Камень признал её. Я знаю, что это значит. Знаю, что должен быть первым — потому что я лидер, потому что таков порядок, потому что если я не сделаю этого сам, Бракс сорвётся и сделает это грубее, чем нужно. Или Кейран, который молчит, но его молчание — самое громкое. Или Зигфрид, который так смотрел на неё в лаборатории… Не знаю, как у него хватило выдержки бинтовать ей бедро.

Я знаю всё это, но не могу заставить себя сказать ей. Потому что если скажу, она посмотрит на меня иначе. Как на зверя. Как на тех, кем нас считают люди. Может, поэтому я выбрал Бракса. Его-то не станет мучить совесть.

— Райгар.

Она подошла. Бесшумно — босая, лёгкая. Я не слышал её шагов.

Я оборачиваюсь. Она стоит в шаге от меня. Её голова едва достаёт до моего плеча. От неё пахнет можжевельником — постелью Кейрана — и ещё чем-то тёплым, живым. Её глаза смотрят на меня в упор, не опускаясь.

— Ведьма. Та, что насылает мороков. Кто она? — спрашивает Кира.

Я выдыхаю. Это я могу сказать.

— Её зовут Морвейн. Она живёт в замке к северу от леса. Она пришла в эти земли около шести лет назад и захватила власть над людьми исподволь — через страх, через магию, через обещания. Люди называют её королевой, но она не королева. Она — тёмная ведьма. Она питается чужими жизнями, чтобы продлевать свою молодость. Мороки — её слуги. Она создаёт их из тени и направляет на тех, кто ей мешает.

— И вы ей мешаете.

— Да. Мы охраняем Камень. А она хочет его силу.

Кира переводит взгляд на окно. На следы в траве.

— Я появилась здесь, — говорит она медленно, — и в ту же ночь тварь гналась за мной. Это не совпадение?

Я молчу.

— Райгар.

— Не совпадение.

— И она хочет меня убить?

— Или использовать. Что хуже.

Кира обхватывает себя руками. Рваный шёлк натягивается на плечах, я вижу очертания её тела под тканью. Узкая талия. Бёдра, округлые, но не широкие. Ткань липнет к коже, у меня пересыхает в горле.

— Поэтому ты не хочешь, чтобы я выходила одна?

— Да.

— И поэтому вы спорили, кто останется.

— Да.

— И поэтому ты остался сам.

Я не отвечаю. Она поднимает глаза.

Делаю шаг к ней. Она не отступает. Её лицо совсем близко — я вижу крошечный шрам над бровью, незаметный издалека. Вижу, как расширяются её зрачки. Чувствую, как учащается её дыхание.

— Я хотел остаться, — говорю я. — Потому что если бы я позволил Браксу, он бы тебя напугал. Если бы я позволил Харальду, он бы тебя очаровал. А если бы я позволил Зигфриду, он бы тебя препарировал — либо скальпелем, либо взглядом.

— А ты?

— А я не знаю, что сделаю.

Она выдерживает мой взгляд. Долго. Потом её губы трогает горькая улыбка.

Кира отступает на шаг, и воздух между нами снова становится прохладным. Я вдруг понимаю, что всё это время сжимал кулаки.

— Значит, правила такие, — говорит она, загибая пальцы. — Не выходить одной. Не спускаться в шахту без сопровождения. Не называть вас «гномами». И не ждать, что мне расскажут всё сразу.

— Да.

— Это я могу.

Она поворачивается к столу и начинает убирать миски — простое, хозяйское движение, которое здесь, в этом каменном зале, кажется почти невозможным. Женщина наводит порядок в логове семерых воинов.

Но она не знает, что будет дальше, что ей придётся пройти через ритуал. Я знаю. И это знание как раскалённый камень в груди. Греет. И жжёт. И не даёт дышать.

— После обеда, — говорю я, — меня сменит Бракс.

Она оборачивается:

— Я помню.

— Он будет грубее меня. Но он не причинит тебе вреда. Я ему доверяю.

— А я пока — нет.

— Это разумно.

Она ставит миски одну на другую — деревянные, щербатые, — и вдруг замирает.

— Спасибо тебе, — говорит она.

— За что?

— За то, что не делаешь вид, будто всё в порядке.

Я не отвечаю. Стою и смотрю, как утреннее солнце ложится полосами на каменный пол. Скоро вернутся братья. Скоро Бракс займёт моё место. Скоро начнётся охота, и кузня, и шахта, и обычный день, который теперь никогда не будет обычным.

Смотрю, как она убирает миски, и вдруг понимаю: она грязная. Не в том смысле, в каком говорят о распутных женщинах, — в самом прямом. Засохшая кровь на подоле, дорожная пыль на щиколотках, волосы сбиты в колтуны. Она провела ночь в лесу, потом валялась без сознания на каменном полу, потом её лапал Зигфрид. При этом она сидит с прямой спиной и не плачет. Удивительно.

— Тебе нужно помыться, — говорю я.

Она оборачивается:

— Так жутко выгляжу?

— Нет. На платье кровь и грязь. А в волосах мох.

Она слегка улыбается:

— Хорошо бы. Но где?

— Увидишь.

Я достаю из сундука у стены чистую рубаху — свою, самую маленькую из тех, что у меня были до проклятия. Она всё равно будет ей до колена, но это лучше, чем рваный шёлк, который держится на честном слове.

— Вот. Наденешь после. Идём.

Она берёт рубаху, прижимает к груди, и этот жест — такой простой, такой женский — отдаётся у меня где-то под рёбрами. Я отворачиваюсь и иду к двери в подвал. Она — за мной.

Мы спускаемся.

Лестница — та же, но на полпути я сворачиваю в боковой проход. Воздух теплеет с каждым шагом, к запаху сырой породы примешивается нечто минеральное, с лёгкой горчинкой.

— Что это? — спрашивает Кира за моей спиной.

— Источник. Гора греет воду снизу. Братья ходят сюда после шахты — смывать каменную пыль.

— И ты ведёшь меня туда?

— Да. Вода горячая. Мыло — на камне слева.

Она вздыхает. Я не вижу её лица, но слышу этот звук.

Один поворот — и стены расступаются, выпуская нас в пещеру, полную пара. Здесь жарко и влажно. Свет Лунного камня, вкраплённого в своды, мягко льётся с боков. Вода в бассейне отвечает ему собственным свечением, кажется, будто кто-то растворил в ней лунную дорожку.

Посередине естественный резервуар, круглый, с каменными бортами, отшлифованными водой. От поверхности поднимается пар. Вдоль стен — выходы породы, на которых можно сидеть или лежать. Вокруг тишина, только капли срываются со сталактитов где-то в глубине дальних проходов и разбиваются о камень. Кап-кап.

Кира замирает у входа. Я вижу, как расширяются её глаза.

— Это... — Она качает головой. — Вы тут живёте, как боги, а прикидываетесь дикарями.

— Мы не прикидываемся. Мы просто не показываем это никому.

Она переводит взгляд на меня. В полумраке её лицо выглядит резче, тени лежат глубже под скулами, и усталость проступает острее. Но глаза блестят.

— Я оставлю тебя, — говорю я. — Мыло на камне. Вода глубокая, но у края — ступень. Не поскользнись.

— Ты уйдёшь?

— Я буду недалеко. Кричи, если что.

Она кивает. Я выхожу, приваливаюсь к стене. И через несколько секунд раздаётся плеск. Кира вошла в воду.

Я закрываю глаза. Не думать. Не представлять, как вода стекает по её плечам, как пар оседает каплями на ключицах, как мокрая кожа блестит в лунном свете. Я сжимаю кулаки. Семь лет. Семь лет я держал себя в узде, и теперь эта женщина рушит всё за одно утро.

Время тянется долго. Слишком долго. Я уже собираюсь спросить, не уснула ли она там, когда Кира появляется в проёме.

В моей рубахе. Мокрая. Волосы, тёмные от воды, прилипают к шее и плечам. Рубаха доходит ей до середины бедра, но ткань старая, тонкая, и там, где она прижимает её к телу, проступают очертания женской фигуры. От неё пахнет горьким мылом, горячим камнем и можжевельником. Она как будто вышла из другого мира, где живут те, кого нельзя трогать.

Но я хочу трогать.

— Спасибо, — говорит она. Голос низкий, грудной, чуть охрипший после горячего воздуха. — Там действительно чудесно.

— Я рад.

— Ты всё это время стоял здесь?

— Да.

— Зачем?

Я молчу. Она смотрит на меня снизу вверх — мокрая, в моей рубахе, с каплей воды, ползущей от виска к скуле. И я ломаюсь.

Делаю шаг. Она не отступает. Я кладу ладонь на каменную стену рядом с её головой и наклоняюсь. Близко. Так близко, что чувствую тепло её дыхания. Приоткрытые губы и очертания изящных изгибов под рубахой кружат голову. Кира напугана или смущена. Не разобрать.

— Потому что не могу уйти, — отвечаю ей.

Я касаюсь её лица. Пальцы скользят по скуле, по той самой капле, стирают её. Кожа горячая, гладкая. Она не отшатывается, не убирает мою руку — только смотрит, и зрачки у неё расширены, дыхание сбилось.

— Райгар...

Я целую её. Грубо. Без подготовки. Не как целуют в первый раз, а так, будто уже всё решено. Моя ладонь перехватывает её затылок, вторая ложится на талию и прижимает к стене. Она издаёт звук — не то протест, не то удивлённый стон, — и её руки вцепляются в мою рубаху на груди.

Хочет оттолкнуть? Не похоже.

Пальцы сминают ткань — мою рубаху на её теле, — я чувствую под ней рёбра, талию, бедро. Она горячая, распаренная после купания. Пахнет мылом и женщиной. Я чуть прикусываю её нижнюю губу и слышу, как она сдавленно выдыхает.

Тогда я останавливаюсь.

— Нет. Не сейчас. Не так.

Отступаю. Она смотрит на меня — губы припухли, рубаха сбилась, открывая плечо. В глазах — растерянность.

Кира молчит. Поднимает руку, поправляет ворот рубахи — медленно, не отводя от меня глаз.

Глава 7. Вода и камень

Горячая вода — это спасение.

Я не понимала, насколько замёрзла, пока не погрузилась в неё по плечи. Холод последних суток — ночной лес, каменный пол, сквозняки из окон — засел где-то в костях и не хотел уходить. Теперь он отступает. Медленно, неохотно, сдаётся теплу. Я чувствую, как отпускает шея, как разжимаются плечи, как боль в израненной ступне становится далёкой и почти неважной.

А ещё здесь красиво. Так красиво, что я забываю дышать.

Пещера — огромная, своды теряются в темноте, и от этого кажется, что я не под землёй, а в каком-то храме. Лунный камень, вкраплённый в скалу, светится мягко, серебристо-голубым, и вода отвечает ему собственным свечением, будто кто-то растворил в ней луну. Пар поднимается клубами, медленными, как сны. Сталактиты свисают сверху, влажные, отполированные столетиями, и где-то в глубине, в дальних проходах, срываются капли. Звук разносится эхом. Кап-кап. Размеренно, как маятник.

Я откидываю голову на каменный борт. Горячая вода обнимает меня, смывает засохшую кровь, грязь, пот и страх. Я смотрю в темноту над собой и думаю: может, я умерла. Может, та тварь в лесу всё-таки догнала меня, и это — посмертие. Ад? Нет, в аду не может быть так хорошо. Рай? Но в моём представлении рай не пахнет можжевельником и семью брутальными мужиками.

Кома. Точно. Я в коме. Ударилась головой и теперь лежу в больнице, а мой мозг, оглушённый и перепуганный, придумывает этот мир. Гору. Камень. Семь Грим'даров с рунами на плечах. Слишком красивых, чтобы быть настоящими.

Я усмехаюсь. Моё воображение, конечно, то ещё. Оказывается, где-то в глубине моего уставшего, замученного ипотекой и разводом сознания жила фантазия о мужчине, который не ноет. Который не лежит на диване, пока я тащу сумки из супермаркета. Который смотрит на меня так, будто я — единственная женщина в мире.

А здесь их семеро.

Я опускаю руку в воду, провожу по поверхности, разгоняя пар. Свет Лунного камня дробится в ряби. Я думаю о Райгаре.

Он там, за поворотом. Не ушёл. Он стоит и ждёт. И от этой мысли у меня внутри всё скручивается в тугой горячий узел.

Я представляю его — запах дыма, въевшийся в кожу, тёмную щетину, проступающую на подбородке, и плечи, которые не пролезают в дверной проём. Думаю о том, как мышцы перекатываются у него под рубахой, когда он просто поднимает руку. И о том, что я хочу, чтобы он прикоснулся ко мне. Райгар говорит скупо, как будто слова — это ресурс, который нужно экономить. Он не улыбается, не делает комплиментов. Зато он смотрит — и в этом взгляде больше смысла, чем во всех разговорах моего бывшего мужа за шесть лет.

Кстати, да. Мой муж. Андрей. Менеджер среднего звена, диванный тюлень в чистом виде. Он говорил мне комплименты. «Ты сегодня нормально выглядишь». «Суп ничего». «Ты, конечно, не модель, но мне нравится». И я верила. Я думала, это и есть норма. Что мужчина — это такое существо, которое нужно обслуживать, обстирывать, кормить и терпеть его плохое настроение, потому что «он устал на работе». А то, что я тоже устала на работе, — это в расчёт не шло. Я же женщина. Я должна справляться.

Интересно, что бы Андрей сказал, если бы увидел меня сейчас? В пещере, в горячем источнике, размышляющей о мужчине, который даже не пытается меня очаровать, но от одного взгляда которого у меня подкашиваются колени. Наверное, сказал бы: «Ты с ума сошла». И был бы прав. Я, кажется, действительно схожу с ума.

Потому что хочу, чтобы Райгар вошёл сюда.

Понимаю: это безумие. Я здесь меньше суток. Я ничего не знаю об этом мире, об этих мужчинах, о том, что со мной будет завтра. Возможно, меня вообще убьёт ведьма. Или кто она там? Или я застряну здесь навсегда. Или проснусь в больничной палате с трубкой в горле. Но прямо сейчас, в этой горячей воде, в этом невозможном подземном храме, я позволяю себе представить.

Райгар входит. Вода идёт рябью. Он спускается по ступеням — медленно, не сводя с меня глаз. Пар оседает на его плечах, руны на предплечьях светятся. Он ничего не говорит. Ему не нужно. Он просто подходит ближе, и вода расступается перед ним, и я чувствую тепло его тела ещё до того, как он касается меня.

Я зажмуриваюсь.

Господи, Кира, тебе тридцать четыре. Ты бухгалтер. Ты только что развелась. Что ты себе позволяешь?

Но тело не слушается разума. Тело помнит, как вчера, перед спуском в подвал, он вдруг оказался слишком близко — навис, перекрыл свет, и воздух между нами стал горячим. В нём столько силы, что это пугает. И столько сдержанности, что это заводит ещё больше.

Я провожу ладонями по плечам, стирая капли. Кожа гладкая, чистая, уже не пахнет кровью и страхом. Только горьким мылом и чем-то тёплым, что я не могу опознать.

Непрошено приходят мысли о мужчинах, которые были у меня до Андрея. До замужества. Парень в универе — симпатичный, но неуверенный, он краснел, когда я смотрела на него слишком долго. Коллега с прошлой работы — обаятельный болтун, который красиво ухаживал два месяца, а потом исчез, как только понял, что я не прыгну к нему в постель после третьего свидания. Андрей. Диванный тюлень Андрей, который к концу нашего брака даже не поворачивал головы, когда я выходила из душа.

И тут — Райгар. Который смотрит так, будто я — вода в пустыне.

Может, всё дело в контрасте. Может, я просто истосковалась по мужскому вниманию, и первый же брутальный дикарь кажется мне божеством.

А может, и нет.

Я беру мыло с камня. Простое, тёмное, пахнет травами и золой. Намыливаю плечи, руки, живот. Вода вокруг становится молочной от мыльной плёнки. Я никуда не тороплюсь. В кои-то веки у меня есть время. Есть горячая вода. Есть тишина. И есть — где-то там, за поворотом — мужчина, который обещал меня защищать.

Я закрываю глаза и позволяю себе улыбнуться. Впервые за долгое, долгое время. Не из вежливости. Не через силу. Просто так. Потому что где-то глубоко внутри, под слоем усталости, страха и бухгалтерского прагматизма, мне нравится, что он там стоит. Что он ждёт.

Это странно, неправильно. Это, наверное, стокгольмский синдром или что-то вроде того.

Я набираю в ладони воду и плещу в лицо. Хватит. Пора выходить.

Но я медлю. Ещё минуту. Ещё две. Пар клубится, капли падают, Лунный камень мерцает, и я чувствую, как внутри меня что-то отпускает.

Я выбираюсь из воды. Ноги дрожат — то ли от жара, то ли от того, что я знаю: он там. Надеваю рубаху — его рубаху, грубую, пахнущую дымом и мужчиной. Ткань прилипает к мокрому телу, обрисовывая бёдра. Я не поправляю. Может быть, я хочу, чтобы он увидел.

Выхожу из пещеры.

Он стоит у стены — огромный, напряжённый, — смотрит на меня.

— Спасибо, — говорю я. — Там действительно чудесно.

— Я рад.

— Ты всё это время стоял здесь?

— Да.

— Зачем?

Он молчит. Я смотрю на него и понимаю: ответ я уже знаю. Но хочу услышать.

Райгар делает шаг. Кладёт ладонь на стену рядом с моей головой. Наклоняется. Близко.

— Потому что не могу уйти.

И целует.

На секунду я застываю — просто потому, что мозг отстаёт от тела. Он ещё додумывает: вот Райгар, вот его ладонь на моей талии, вот его глаза, тёмные, как янтарь в полумраке, — а тело уже отвечает. Губы раскрываются сами. Спина выгибается, вжимаясь в камень. Пальцы, которые должны упереться ему в грудь и оттолкнуть, вместо этого вцепляются в рубаху и тянут на себя.

Я целую его в ответ. Жадно. Так, будто это не первый поцелуй, а глоток воды в пустыне. Я не думаю, кажется, разучилась. Вкус дыма на его губах. Жар его тела, прожигающий мокрую рубаху. Его пальцы на моей талии сжимаются, сильно, почти до боли, и эта больотрезвляет.

Господи. Что я делаю?

Райгар отстраняется. Резко. Как будто его ударили.

— Нет. Не сейчас. Не так.

Я смотрю на него. В его глазах — борьба. Такая же, как у меня внутри. Медленно поднимаю руку и поправляю сползшую с плеча ткань. Не отвожу взгляда.

— Ты прав, — говорю я. Голос чужой, хриплый.

И тут же понимаю: мне плевать.

Я снова тянусь к нему, потому что не могу иначе.

Второй поцелуй — глубже. Медленнее. Он уже не сдерживается, и я чувствую это: его ладонь ползёт вверх по моему бедру, задирая край рубахи, пальцы впиваются в кожу. Вторая р