Попаданка и семь гномов

Делаю шаг.

Каменный пол под ногами гладкий, истёртый. Я приближаюсь к монолиту, и пульсация внутри него становится чаще, словно сердце ускоряет ритм.

Ничего не понимаю. Ни кто эти мужчины, ни что это за место, ни почему и как я оказалась здесь. Единственное, что знаю точно: они верят в то, что говорят. И это пугает сильнее всего.

— Просто коснись, — повторяет Райгар. — Ничего не бойся.

Я протягиваю руку.

Ладонь дрожит. Порезанная, с засохшей кровью, она выглядит чужой в этом мертвенном свете. Я на секунду замираю, глядя на чёрную поверхность, и где-то в глубине камня вижу своё отражение — искажённое, размытое, с распущенными волосами и диким ошалелым взглядом. Белоснежка, мать твою.

— Давай, — рычит Бракс. — Чего ты ждёшь?

И вот тут во мне что-то ломается.

Не страх. Не отчаяние. Злость. Чистая, горячая злость на них — на этих огромных, уверенных в себе мужчин, которые тащат меня по подземельям, отдают приказы, угрожают. На мужа, который шесть лет твердил, что я никчёмная. На жизнь, которая довела меня до точки, где единственным приключением за десятилетие стал развод.

Я касаюсь камня.

И мир взрывается.

Пламя вырывается из монолита — ослепительное, белое с золотыми прожилками. Оно не обжигает меня, но я чувствую его мощь и ярость. Оно охватывает камень, взлетает под своды пещеры, освещая каждый угол. Я вижу потрясённые лица, благоговейные и испуганные. Вижу свою ладонь, всё ещё прижатую к камню, и вокруг неё вьются золотые нити, как змейки света.

Пламя опадает. Пульсация замедляется, входит в ровный ритм.

Я отдёргиваю руку. Отступаю на шаг.

В пещере тишина. Слышно только, как капает вода где-то в дальнем углу.

— Избранная, — произносит Райгар. В его голосе нет торжества. Что-то другое. Тяжесть. — Камень признал её.

Я смотрю на свою ладонь. Порез всё ещё там, кровь всё ещё запеклась, но теперь по краям раны мерцает золотистый свет. Медленно гаснет, впитывается в кожу.

— И что это значит? — спрашиваю я. В горле пересохло, голос сиплый. — Что со мной будет?

Райгар наконец смотрит на меня, не оценивающе, а прямо. В его янтарных глазах что-то меняется.

— Пока — ничего. Останешься здесь. Под защитой клана.

— Я не хочу оставаться! Я хочу домой. Я хочу понять, что происходит. Что это за место? Почему я здесь? Как мне вернуться?

Он молчит.

— Райгар!

Он разворачивается и идёт к выходу из пещеры.

— Завтра, — бросает через плечо. — Завтра я отвечу на твои вопросы. Сегодня тебе нужно отдохнуть.

— Я не устала! Я хочу ответов сейчас!

Но он уже уходит. За ним — седой, тот, что говорил о мороке. Он задерживает на мне взгляд — не сочувственный, нет, скорее, оценивающий. Так смотрят на незнакомое оружие: пригодится или пора выбросить? Потом — фиолетовоглазый. Он скользит мимо, даже не повернув головы, но я чувствую его присутствие кожей — как холодок от открытой двери. За ним — Зигфрид. Он останавливается на секунду, берёт мою ладонь, ту, что касалась камня, и подносит ближе к свету. Разглядывает золотистое свечение, затухающее в линиях пореза.

— Интересно, — бормочет он. И уходит, качая головой.

Я остаюсь в пещере. Со мной — Харальд и тот, с пепельными волосами, имени которого я не знаю. Его светлые пряди собраны в небрежный узел, из которого выбились пряди. Он смотрит на меня иначе, чем остальные. Не как на угрозу. Не как на экспонат. Как на задачу, которую нужно решить.

— Идём, женщина, — говорит он. Голос у него низкий, с хрипотцой. — Выберем тебе нору.

Мы поднимаемся обратно. Коридоры, ступени, снова коридоры. Руны на стенах гаснут за нашими спинами, и тьма наступает на пятки. Я иду и чувствую, как адреналин понемногу отпускает, оставляя после себя дрожь в коленях и пустоту в животе. Я Избранная. Какая-то нелепая, невероятная Избранная в рваном платье Белоснежки и с одной туфлей.

Когда мы выходим в зал с очагом, там уже все. Спорят.

Голоса разносятся по каменному мешку, отскакивают от стен, мешаются с треском догорающих углей. Я не сразу понимаю, о чём речь, — слова накладываются друг на друга, как радиопомехи.

— ...в моей комнате есть засов, — говорит Зигфрид, и в его тоне сквозит плохо скрытое раздражение. — Это логично.

— Логично? — Бракс хмыкает. — Ты будешь резать её всю ночь. Во имя науки.

— Хотя бы во имя науки. Не во имя похоти.

Бракс шагает к нему — одно движение, плавное, как у хищника, — и между ними вклинивается Харальд.

— Так. — Он поднимает ладони, и его лисья улыбка могла бы разрядить что угодно, но не сейчас. — Она гостья, а не кость, которую нужно делить.

— Вот именно — гостья, — рычит Бракс. — Гостья, которая активировала камень. Ты хоть понимаешь, что это значит?

— Понимаю, — тихо говорит седой. — Именно поэтому её нужно защитить. В том числе от нас самих.

Повисает тишина.

Я стою у входа, всё ещё босая, всё ещё в рваном платье, и чувствую, как воздух в комнате сгущается. Они говорят обо мне так, будто я глухая. И в этом есть что-то унизительное. И что-то... будоражащее.

— Она будет в комнате Кейрана, — произносит Райгар.

Все головы поворачиваются к нему.

— Почему? — В голосе Бракса вызов.

— Потому что у него единственного есть засов с внутренней стороны. И потому что он единственный, кто не спорит.

Я перевожу взгляд на фиолетовоглазого. Он стоит у окна, всё там же, где стоял час назад. Его лицо не выражает ничего — ни согласия, ни протеста. Но желваки на скулах напрягаются. Один раз. Коротко. И исчезают.

— Ты серьёзно? — Это уже Зигфрид. — Кейран? Он даже говорить с ней не станет.

— Ему и не нужно говорить, — отвечает Райгар. — Ему нужно запереть дверь и не открывать до утра.

Кейран молчит. Смотрит на меня — долгий, неподвижный взгляд фиолетовых глаз, от которого мурашки бегут по позвоночнику. Не страх. Что-то другое. Что-то, чему я пока не знаю названия.

— Хорошо, — произносит он. Голос тихий, низкий, без интонаций. — Пусть спит в моей.

Он отворачивается и уходит — не в комнату, а куда-то в темноту зала, туда, где свет очага не достаёт до стен. Я смотрю ему вслед и чувствую, как внутри закручивается странный узел — из обиды, что меня распределяют, как багаж, и из облегчения, что не к Браксу. Не к Зигфриду. К тому, кто хотя бы не смотрит на меня как на мясо.

Хотя... кто знает, как он смотрит? Я не успела разобрать.

— Я провожу, — говорит Харальд.

Комната оказывается в дальнем конце коридора. Узкая дверь, обитая металлическими полосами, массивная, как весь этот дом. Харальд толкает её плечом, она поддаётся с неохотным скрипом, и мы заходим внутрь.

Комната Кейрана небольшая и... пустая. Никаких шкур на стенах. Никакого оружия. Только кровать, стол, кувшин с водой. И запах. Тонкий, почти неуловимый — что-то пряное, тёмное, как дым от можжевельника. Я вдыхаю его и чувствую, как по телу растекается непрошеное тепло.

Харальд останавливается у двери. Я думала, он уйдёт сразу, но он медлит — опирается плечом о косяк и смотрит на меня. Его зелёные, чуть раскосые глаза блестят в темноте.

— Засов, — говорит он. — Видишь? С внутренней стороны.

— Вижу.

— Запрись.

Я поднимаю бровь:

— От кого?

Он улыбается. Медленно. Как кот, который знает, где лежит сметана.

— Мы слишком долго живём одни, — продолжает он, и его голос сползает до шёпота. — Слишком долго без женщины. Я не ручаюсь за братьев.

Я чувствую его близость, его тепло, его взгляд, который медленно скользит по моему лицу, по шее, по голым плечам. Он не прикасается. Но я ощущаю этот взгляд почти физически — как поглаживание, как дыхание на коже.

— Ты для нас — как вода в пустыне. Как огонь в ледяной ночи. А мы, поверь, очень, очень хотим пить, — шепчет он.

Он наклоняется ближе. Я не отшатываюсь. Его губы почти касаются моего уха.

— Запри дверь, Кира. Запри и не открывай до утра.

Он выпрямляется, подмигивает — как ни в чём не бывало, будто не он только что заставил моё сердце биться вдвое быстрее, — и выскальзывает в коридор. Дверь закрывается. Я слышу его шаги, лёгкие и пружинистые, удаляющиеся в сторону зала.

Опускаю засов. Металл лязгает тяжело, глухо. Остаюсь одна в чужой комнате, в чужом доме, в окружении семи незнакомцев.

Сажусь на кровать. Шкуры пахнут можжевельником. Моё тело всё ещё дрожит — не от холода. От слов Харальда. От его близости. От того, как он смотрел.

Что со мной будет?

Где-то за каменными стенами, снова раздаётся вой. Ближе, чем прежде. Настойчивее.

Глава 4. Зигфрид

Я чую её даже через дверь комнаты Кейрана. Стою в коридоре, как идиот, с миской воды в одной руке и чистой тканью для перевязки в другой, и не могу заставить себя постучать.

Семь лет мы не видели ни одной женщины — ни человеческой, ни грим'дарской, никакой. Семь лет я жил среди запахов мужского пота, раскалённого металла из кузни Торвальда, сушёных трав, которые сам же и собирал для лекарств. Я привык. Я убедил себя, что это нормально — не чувствовать ничего, кроме привычного набора нот: дым, железо, кожа, плесень подвала.

А теперь эта женщина. Она пахнет так, что у меня пересыхает в горле.

Я не стучу, разворачиваюсь и ухожу в лабораторию. Дверь хлопает за мной громче, чем нужно, и всё мужское население дома знает: Зигфрид зол. Или напуган. Или и то и другое.

В лаборатории пахнет травами и спиртовой настойкой, которую я гоню из корня горькой лозы. Привычный запах. Успокаивающий. Я ставлю миску на стол — вода плещет через край, заливает мои заметки, — и сажусь на табурет.

В тишине слышно, как в зале переговариваются Бракс и Ульрик. Слов не разобрать, но тон натянутый. Ещё бы. Вчера в нашем доме появилась женщина, да ещё и активировала Камень Прародителей. И никому не пришло в голову спросить её, хочет ли она здесь быть.

Хотя какая разница? Она здесь. И я не знаю, что с этим делать.

Достаю инструменты — скальпель, пинцет, ступку для растирания трав, — раскладываю перед собой. Руки заняты, но мысли всё равно возвращаются к ней. Вчера я смотрел на неё не как лекарь на пациента, а как мужчина на женщину. Ключицы выступают над вырезом платья, острые, почти птичьи. Запястья тонкие. Рёбра просвечивают сквозь ткань — она худая, но не болезненно, а так, как худеют от нервного истощения.

И при этом она дерзила. Браксу!

Когда он рыкнул на неё, она не съёжилась, не заплакала, не стала умолять. Она подняла бровь и сказала что-то про «не мой бренд». Я не понял половины слов, но интонацию уловил. Сарказм.

Это... интересно.

Я ловлю себя на мысли, что улыбаюсь. И тут же стираю улыбку с лица.

Хватит.

За дверью — шаги. Лёгкие, неуверенные.

Я не выхожу.

Пусть Харальд с ней возится. Или Бракс. Или кто угодно, у кого хватит духу смотреть ей в глаза и делать вид, что мы — нормальные мужчины, способные на простую человеческую вежливость. У меня не хватит.

Но через десять минут в дверь лаборатории стучат, и я слышу голос Райгара:

— Зигфрид, осмотри её. Рана всё ещё кровит.

Я открываю. Она стоит за его плечом — всё в том же платье, с засохшей кровью на подоле, с волосами, сбившимися в колтуны. Бледная. Глаза обведены тенями — она явно плохо спала. И смотрит на меня с ожиданием.

— Заходи, — говорю я и отхожу в сторону.

Она заходит. Райгар остаётся снаружи.

В лаборатории она кажется ещё меньше, чем в зале. Мои инструменты, мои склянки, мои схемы — она смотрит на всё это с тем же выражением, с каким смотрела на Камень: настороженно, но без страха. Ей любопытно.

— Садись, — я киваю на табурет.

Она садится. Протягивает мне ладонь — порезанную, со следами засохшей крови. Я беру её руку. Кожа тёплая, мягкая, никаких мозолей — она не работала руками, не держала оружия, не стирала бельё в ледяной воде.

Я промываю рану. Вода в миске розовеет.

— Ты лекарь? — спрашивает она.

— В некотором роде.

— В каком именно роде?

Я поднимаю на неё взгляд:

— В том, в котором вправляю вывихи, зашиваю раны и ампутирую конечности, когда уже ничего нельзя исправить. Достаточно?

— Впечатляет, — говорит она без тени сарказма. — Я для тебя экспонат?

— Ты для меня — неизвестная переменная. А я терпеть не могу неизвестные переменные.

Я перехватываю её запястье, поворачиваю руку к свету. Золотистое свечение почти угасло, осталась только тонкая линия пореза — заживает быстрее, чем должна. Камень Прародителей запустил в ней что-то, чего я пока не понимаю.

— Кира, — говорит она.

— Я знаю.

— Откуда?

— Ты вчера повторяла это раз десять.

Она фыркает.

Я заканчиваю перевязку. Закрепляю ткань вокруг ладони — аккуратно, плотно. Отпускаю её руку. И тут мой взгляд падает ниже.

На подоле платья, у бедра, ткань пропитана кровью. Не старой, засохшей, а свежей — яркой, алой. Она сочится сквозь прореху в рваном шёлке.

— У тебя ещё рана, — говорю я. — На бедре.

Она опускает взгляд, будто забыла.

— А, это я упала. Ерунда.

— Ерунда — это царапина. Кровотечение — не ерунда. Покажи.

Она колеблется. Я вижу, как напрягаются её плечи. Она не хочет задирать платье передо мной, и я её понимаю. Но если туда попала инфекция, будет хуже.

— Я не кусаюсь, — говорю я. — И у меня есть спиртовая настойка. Жжёт, но обеззараживает.

Она выдыхает. Потом берётся за край платья и тянет вверх.

Ткань ползёт по бедру — медленно, неохотно. Открывается колено, потом кожа выше, бледная, с синяком, расцветающим на внутренней стороне. А над синяком — порез. Неглубокий, но длинный, от колена вверх, край неровный, как от острого камня или ветки.

Я наклоняюсь.

В лаборатории тихо. Свет пульсирует медленно, как дыхание. Я беру чистую ткань, смачиваю в настойке и подношу к ране.

— Будет щипать, — предупреждаю я.

— Ничего.

Я прижимаю ткань. Она вздрагивает, но не издаёт ни звука. Только пальцы сжимаются в кулак на колене. Я провожу по порезу — медленно, от края до края. Смываю кровь. Кожа под ней горячая, гладкая. Мои пальцы движутся выше, чем нужно, задерживаются на внутренней стороне бедра — там, где синяк наливается сиреневым.

Я чувствую тепло её тела.

Она не двигается.

Я поднимаю взгляд. Она смотрит на меня. В её глазах нет страха. Что-то другое. Что-то, отчего у меня внутри всё сжимается в тугой узел.

— У меня там тоже рана? — спрашивает она. Голос чуть ниже, чем минуту назад. — Или ты просто задержался?

Я убираю руку.

— Проверяю, нет ли скрытых повреждений.

— И как?

Я беру бинт. Отрываю полосу — резче, чем нужно.

— Жить будешь.

Она не отводит взгляда. Обрабатываю порез, накладываю чистую ткань, фиксирую повязку вокруг бедра — быстро, профессионально, без единого лишнего касания. Или почти без единого.

— Ещё что-то? — спрашиваю я.

— Нога.

— Какая?

— Левая. Ступня. Я бежала без туфли.

Я опускаюсь на корточки. Она ставит ногу на моё колено. Босая ступня, узкая, с длинными пальцами, вся в порезах и ссадинах. Пятка сбита. Под ногтями — грязь. Я беру её за щиколотку — осторожно, почти нежно. Она не вырывается.

Я смываю грязь. Достаю пинцет, вытаскиваю мелкую занозу, застрявшую в порезе. Она шипит сквозь зубы.

— Терпи, — говорю я.

— Терплю.

В её голосе — усмешка. Горькая, но живая.

Я заканчиваю. Обрабатываю царапины, накладываю повязку. Отпускаю её ногу. Поднимаюсь.

Она всё ещё смотрит на меня. Подол платья задран до середины бедра — она не поправила. Волосы спутаны, на щеке — след от пореза, которого я раньше не заметил. И при этом она сидит на моём табурете так, будто это трон.

— Ты смотрел на меня не как лекарь, — говорит она тихо.

Я молчу. Потому что она права.

— Это проблема? — спрашивает она.

— Да, — отвечаю я.

И выхожу из лаборатории быстрее, чем нужно.

Глава 5. Утро

Дверь за Зигфридом закрывается. Я рада, что он ушёл и перестал жечь воздух своим напряжением.

Остаюсь в лаборатории одна, спускаю ноги на пол. Камень холодит пятки — одна перевязана, вторая босая, — но это хотя бы отрезвляет. В голове — туман из недосыпа, голода и семи мужчин, каждый из которых смотрит на меня так, будто я последняя женщина на земле. Возможно, для них так и есть.

За дверью лаборатории шум, звон посуды. Низкий голос Бракса, перекрывающий остальные:

Я выхожу в коридор.

Дом изменился. Вчера это была крепость — тёмная, настороженная, ощетинившаяся оружием по стенам. Сегодня это жилой дом. Через узкие окна-бойницы льётся утренний свет — серый, разбавленный туманом. Где-то капает вода. Пахнет дымом очага, разогретым жиром и чем-то ещё — сладковатым, зерновым. Каша? Мой желудок сжимается с такой силой, что я хватаюсь за стену.

В зале — все семеро.

Очаг горит ярче, чем вчера, и в его свете я впервые вижу их не как тени, а как... домочадцев? Слово не подходит. Слишком они огромные для «домочадцев». Но в утреннем свете, за столом, они выглядят иначе.

Ульрик сидит у огня и точит нож — длинный, изогнутый, с рукоятью, обмотанной кожей. Движения размеренные, медитативные: вжик-вжик, вжик-вжик. Его седые волосы собраны в низкий пучок, руны на предплечьях тускло светятся в такт движениям. Он не смотрит на клинок — он смотрит сквозь него, куда-то в глубину огня.

Торвальд стоит у стола, раскладывает посуду, хмурится.

Кейран — тень у окна. Он не занят ничем. Просто стоит, сложив руки на груди, и смотрит в лес. Его фиолетовые глаза полуприкрыты, но я чувствую: он замечает всё.

Харальд хлопочет у очага, помешивает что-то в подвесном котелке и насвистывает сквозь зубы. Мелодия простая, почти детская. Он в одних низко сидящих штанах, и руны на его рёбрах — те самые, что вчера я разглядывала в темноте, — светятся при каждом движении. Волосы, медово-рыжие, растрёпаны после сна. Он первый замечает меня.

— О! — Он поднимает деревянную ложку, как дирижёрскую палочку. — Спящая красавица проснулась. Садись, Кира. Каша почти готова.

Я стою в дверях, потому что не знаю, куда сесть. За столом — грубо сколоченным, длинным, на десять персон, — уже сидят Райгар, Бракс и Зигфрид. Последний не смотрит на меня. Совсем. Его взгляд упёрт в кружку с чем-то дымящимся, и он изучает содержимое кружки так, будто это древний манускрипт.

— Садись, — повторяет Харальд, кивая на свободное место. — Пока Бракс не съел всё.

Я сажусь. Место оказывается напротив Зигфрида. Идеально.

Харальд ставит передо мной миску. Глиняную, щербатую по краю, но чистую. В миске — каша. Серая, грубая, с вкраплениями чего-то тёмного — не то ягод, не то орехов. Пахнет зерном, дымом и чуть-чуть мёдом. Я беру ложку — деревянную, вырезанную вручную, — и заставляю себя не наброситься на еду. Первая ложка обжигает язык. Вторая — рай.

— Вкусно, — говорю я с набитым ртом.

Харальд сияет:

— Слышали, парни? Вкусно. Я говорил, что умею готовить.

— Ты умеешь не отравить, — поправляет Бракс. — Это не одно и то же.

Зигфрид молча пододвигает мне кружку с водой. Не глядя. Просто пододвигает — и всё. Я беру кружку, наши пальцы не встречаются, но воздух между ними на секунду сгущается. Я замечаю, что его рука чуть дрогнула.

— Спасибо, — говорю я.

Он кивает. Коротко. Скупо. И снова утыкается в свою кружку.

Райгар кладёт ложку на стол. Звук получается весомый, как точка в конце предложения.

— Мы уходим на промысел, — говорит он. — Шахта, кузня, охота. Дом остаётся без защиты.

— Я остаюсь, — говорит Бракс.

— Нет, — спокойно отвечает Харальд, помешивая кашу.

— Почему это нет?

— Потому что ты её напугаешь. Или убьёшь. Или и то и другое, именно в таком порядке.

Бракс разворачивается к нему — медленно, как танк, наводящий орудие.

— Я не собираюсь её убивать.

— О, отлично. Значит, просто напугаешь. Это меняет дело.

— Я сказал — я остаюсь.

— А я говорю — останется тот, кто сможет её защитить, а не тот, кто больше всех хочет остаться.

— Вы разбудите мёртвых своими воплями, — подаёт голос Ульрик от очага, не поднимая глаз от ножа.

— Мёртвые уже проснулись, — замечает Зигфрид в кружку. — Они просто сидят тихо и слушают этот балаган.

— Возьмём девчонку с собой, вот и всё, — предлагает Ульрик.

Я перестаю жевать. Поднимаю глаза:

— Вы из-за меня? Я одна останусь. Не сбегу, честное слово. Мне ведь некуда идти.

Семь голов поворачиваются ко мне. Даже Кейран отрывается от окна.

— Ты не знаешь, что там, в лесу, — говорит Райгар. — Оставлять тебя одну опасно.

— Я не хочу, чтобы вы спорили обо мне, будто меня здесь нет. Я не вещь. А ещё я хочу понять, как вернуться домой.

Тишина. Харальд перестаёт помешивать кашу. Ульрик замирает с ножом в руке. Даже очаг, кажется, трещит тише.

Райгар смотрит на меня долго. Потом кивает:

— Остаюсь я. Обучу её правилам дома. После обеда меня сменит Бракс.

Бракс издаёт звук — нечто среднее между рыком и смешком.

— После обеда. Значит, я должен охотиться до обеда, а потом приползти домой и нянчиться с женщиной?

— Ты хотел остаться, — пожимает плечами Райгар. — Я даю тебе такую возможность.

— После обеда.

— Да. Когда она будет сыта, одета и в курсе, как не умереть в этом доме. Тогда я уйду в шахту, а ты останешься. И я надеюсь, ты не заставишь меня жалеть об этом решении.

Бракс смотрит на него. Потом на меня. Его серебристые глаза вспыхивают — не злобой, чем-то другим. Азартом? Ожиданием? И он кивает:

— Хорошо.

И улыбается. Впервые за всё время — не лязгающий оскал, а настоящая улыбка, от которой у меня внутри что-то обрывается и падает в пятки.

— Что ж, — говорит Харальд, разливая остатки каши по мискам. — День обещает быть интересным.

— День обещает быть долгим, — поправляет Зигфрид.

Глава 6. Дети горы

Дверь за последним из братьев закрывается, и дом сразу становится больше.

Я остаюсь с женщиной.

Кира сидит за столом и допивает воду из моей кружки. Я не предлагал — она просто взяла, и в этом было что-то до невозможности личное. Так берут вещи человека, с которым делят не только стол.

Я смотрю на неё. В ней нет ничего, что я мог бы измерить или разложить на части, как привык раскладывать всё в своей жизни.

Она опускает кружку. На глиняном крае остаётся след её губ, и я думаю о том, что, когда она уйдёт, я буду смотреть на этот след, как идиот. Как мальчишка, который не умеет держать лицо.

— Ты обещал объяснить правила, — говорит она.

Голос у неё ниже, чем я ожидал. Ниже, чем должен быть у женщины, которая едва достаёт мне до плеча. В этом голосе усталость и что-то ещё, от чего у меня внутри всё сжимается, как перед прыжком в пропасть.

Я не могу перестать о ней думать. Не потому что она женщина. Или не только поэтому.

В ней есть что-то ещё. От чего хочется одновременно защищать её и прижать к стене. Это бесит. Я не привык хотеть. Я привык решать.

Кира смотрит на меня. Глаза у неё серые, как дождевая вода. Она не красива той красотой, про которую поют в балладах, — гладкой, прилизанной, кукольной. В её лице есть резкость. Скулы острые, подбородок упрямый, тени под глазами не исчезли даже после сна. Она выглядит как человек, который привык тащить на себе больше, чем следует, и не жаловаться.

Я знаю этот взгляд. Я видел его в зеркале.

— Итак, — говорит она. — Ты обещал объяснить правила.

— Объясню.

Я подхожу к очагу, беру кочергу, ворошу угли. Пламя вздрагивает, вскидывается выше, и тени на стенах дёргаются, как живые. Мне нужно занять руки. Когда я стою без дела слишком близко к ней, мои ладони начинают помнить то, к чему ещё не прикасались.

— Правило первое, — говорю я, не оборачиваясь. — Ты не выходишь из дома одна.

— Почему?

— Потому что вокруг лес. Там бродят мороки. Твари, которых насылает ведьма. Ты уже встречала одну из них.

— Я бежала. Она меня не догнала.

Я поворачиваюсь. Она сидит на лавке, подобрав босую ногу под себя. Платье — теперь уже не платье, а лохмотья, — задрано до середины бедра, и повязка Зигфрида белеет на коже. На плече прореха, и в неё видно ключицу, острую, как осколок. Я заставляю себя смотреть ей в глаза.

— В следующий раз догонит. Ты не воин.

Она усмехается.

— Я не пытаюсь тебя обидеть. Я констатирую.

— Ты, — говорит она медленно, — всё время констатируешь. Как будто боишься, что если скажешь что-то человеческое, то рассыплешься.

Я молчу.

Она попадает в точку, и это мне не нравится.

— Правило второе, — продолжаю я. — Ты не спускаешься в шахту без меня или Ульрика. Там темно, и там тупики. Заблудишься — умрёшь от голода раньше, чем мы найдём.

— Шахту?

— Под домом. Мы добываем Лунный камень.