Семнадцатый Книга первая

Леонид Шавловский

Семнадцатый Книга первая

Глава 1

Когда человек теряет всё, для чего он жил, его существование превращается в жалкую пародию на это определение. Так произошло и со мной.

Проснувшись от очередного кошмара, я не удивился, что постельное бельё промокло насквозь. Так бывает каждый раз, когда я просыпаюсь, и происходит это всегда в одно и то же время, ровно в шесть утра. Всё из-за тренировок, которые я прошёл при подготовке к военной службе. Было это давно, но тело, или разум, или и то и другое не смогли забыть этот нужный на войне навык, такой бесполезный в мирной жизни.

Со времён последней войны прошло двадцать пять лет. Мне повезло, что для меня это малый срок. Обычные гражданские не имеют возможности продлить жизнь: это стоит колоссальных вложений, и не только финансовых, да и не каждый способен это выдержать. Вариант, при котором можно жить вечно, существует, но для гражданских он означает несметное богатство. Я получил омоложение потому, что был офицером главной штурмовой силы нашего государства, «Северного Альянса». Нам полагалась эта процедура в возрасте пятидесяти биологических лет, и я прошёл её уже четыре раза.

Но всё хорошее кончается. Война закончилась и больше не повторится: мы победили последнего врага и объединили планету под одним флагом. Теперь наше государство зовётся «Эдем». Многие сказали бы, что я псих, раз считаю плохим то, что войны окончены и пришёл мир, но не забывайте: я солдат, и меня растили, чтобы я убивал врагов государства. От такого невозможно отучиться.

Стук в дверь вывел меня из праздного самобичевания. Я подошёл к блоку управления, увидел на дисплее человека в форме и так обрадовался, что не смог сдержать улыбку. Открыв дверь, я оказался перед штабным посыльным с конвертом в руке. Бумажными письмами пользовались только тогда, когда информация была конфиденциальной. Рядовой отдал воинское приветствие, передал конверт и удалился. Вскрывая его, я надеялся на новый приказ или хотя бы на назначение инструктором, но ошибся. Там было вот это:

Уведомление

Полковнику Тихонову Максиму Егоровичу от главного штаба Эдема. Вы отправлены в отставку, ваши услуги больше не требуются Эдему. За вами будет закреплено денежное довольствие в размере месячной зарплаты полковника вооружённых сил Эдема. Благодарим за понимание.

Начальник штаба: генерал-майор Кравцов.

При прочтении уведомления уничтожить его незамедлительно!!!

Дочитав, я, мягко говоря, разозлился на весь мир. Гнев застил всё вокруг, время пролетело незаметно. Сколько его прошло, не знаю: я осушил бутылку водки залпом и потерял счёт часам. Очнулся я в камере изолятора, в которые сажают за мелкие нарушения. Я принялся ругать себя, потом жалеть, и в пылу этого потока негативных эмоций не заметил, как к двери камеры подошёл мужчина.

— Эй ты, ты ведь Максим?

— Да. Что тебе надо? У меня нет настроения разговаривать с блюстителями закона, — усмехнулся я.

— Я не сотрудник правоохранительных органов, я из правительства.

— И что человеку столь высокого полёта нужно от меня?

— Всё просто. Меня уполномочили вытащить тебя отсюда и кое-что предложить, но не здесь.

— Я не против выйти, так что давай, вытаскивай.

Незнакомец, ничего не сказав, ушёл, и я ещё минут пятнадцать просидел в тишине, гадая, что понадобилось от меня такому человеку или его начальству. Потом дверь открылась, и меня попросили покинуть камеру. У окна в конце коридора мне вернули вещи, которые у меня конфисковали при задержании. Выйдя из отделения, я увидел того самого мужчину возле чёрного внедорожника. На таких машинах в наше время ездят редко: все предпочитают новейшие разработки наших автопроизводителей.

— Я смотрю, ты любитель классики, — сказал я, подходя.

— Вы правы. Мне интересны все технологии прошлого, считайте это моим хобби.

— Так что тебя привело? Не думаю, что птицу такого полёта заставило вытащить меня из кутузки что-то незначительное.

— Вы правы, но не здесь. Давайте обсудим это у вас дома.

Я с ходу заговорил с этим мужиком панибратски, а он продолжал обращаться ко мне на «вы», и это меня удивило. Обычно такие господа сразу злились и выходили из себя, но этот был не из обычных.

В машине мы молчали. Пользуясь тишиной, я хорошо рассмотрел своего спутника: рост около метра восьмидесяти, на пол-головы ниже меня, голубые глаза, брюнет, строгие черты лица, не выражающего никаких эмоций. Этот тип был непрост. Что-то подсказывало, что если мы начнём перепалку и мне придётся драться с ним врукопашную, он сумеет меня удивить.

Через двадцать три минуты сорок три секунды мы въехали в мой двор и поднялись в квартиру, не проронив ни слова. Едва за нами закрылась дверь и мы сели на диван, человек из правительства перешёл к делу.

— Максим, начну сразу с сути, без прелюдий. Около семи месяцев назад наше правительство установило связь с кем-то, кто не принадлежит нашему социуму, если вы понимаете, о чём я.

— Если честно, не очень.

— Я говорю о внеземных цивилизациях, которые намного опередили нас в гонке технологий. Они сообщили, что нашей планете выпала честь участвовать в неких играх. Мы должны предоставить пятьдесят человек.

— Но я не футболист, да и с другими видами спорта у меня не очень.

— Вы не поняли, Максим. Вас забросят на другую планету, вернее, как они выразились, на арену, где вам придётся выживать.

— Если честно, это звучит как бред. Пойми правильно: приходит какой-то тип из правительства и утверждает, что пришельцы хотят поиграть в футбол. Тут любой не поверит.

— Понимаю ваш скепсис, но, к сожалению, это правда.

Он достал из кейса папку с документами и передал её мне.

— Здесь все сведения, которые у нас есть. Вариантов у вас два. Если вы согласитесь, у нас будет неделя: мы проведём вам омоложение, дадим препараты для ускоренного восстановления и поможем вспомнить все ваши забытые и не совсем забытые навыки. Ну а если нет… — он посмотрел мне прямо в глаза, и хотя лицо его оставалось непроницаемым, я нутром почувствовал опасность, — то мне и ещё некоторому числу людей поручено вас устранить.

— Ого, даже так. А ты умеешь преподнести хорошие новости.

— Как говорится, краткость — сестра таланта. Я выложил всё как на духу, теперь выбор за вами.

— И сколько у меня времени?

— Решение нужно прямо сейчас.

— Ну тогда я в деле.

Пока шла подготовка, я вспоминал службу. Не ту, где я оставался от войны к войне, а ту, с которой начинал свой путь. На меня нахлынула ностальгия, я воспрянул духом, но самое главное ждёт меня в конце.

Холодов, так он наконец представился, когда мы второй раз сели за стол, оказался человеком, у которого на всё был план, а на каждый план запасной план. Первым делом он выложил передо мной график: семь дней, расписанных по часам, с обязательными пометками «приём пищи» и «сон». Я посмотрел на эти пометки и подумал, что в армии меня так не опекали даже на первом курсе.

— Вы не обязаны верить мне на слово, — сказал он, — но я обязан показать вам, что всё серьёзно.

В первый же день меня отвезли за город, в комплекс, которого не было ни на одной карте, которую я видел. Серые корпуса без окон, три линии ограждения, и на каждой линии по часовому в форме, которую я не узнал. Не армия и не гвардия. Скорее частная охрана, но слишком уж дисциплинированная для частников.

— Здесь делают то, что называют «ковчегом», — пояснил Холодов, пока мы шли по коридору. — Не пугайтесь названия. Просто ваши врачи любят красивые слова.

Врач у меня был один, хмурый сутулый человек лет шестидесяти по документам и тридцати по виду, по фамилии Левин. Он осмотрел меня так, как осматривают подержанную машину: заглянул в зубы, постучал по рёбрам, пощёлкал пальцем по колену и пробормотал: «Четыре раза. Хорошо. Ткань держится». На вопрос, что он имеет в виду, ответил: «То, что вы всё ещё не развалились».

Омоложение мне делали в пятый раз и, как и в предыдущие четыре, это было отвратительно. Тем, кто никогда не проходил процедуру, объясню: тебя кладут в капсулу, похожую на гроб из матового стекла, заливают холодной жидкостью, которая пахнет озоном и мокрой шерстью, и несколько часов делают с тобой то, о чём ты потом никому не расскажешь. Не потому, что стыдно, а потому, что слов не хватает. Ощущения такие, словно тело разбирают на детали, чистят каждую по отдельности и собирают обратно, но в порядке, который нравится не тебе, а собирающему. Когда я очнулся, у меня болело всё, включая те места, которых раньше не было.

— Двадцать пять лет, — сказал Левин, глядя в планшет. — Биологически, разумеется. Не радуйтесь раньше времени. Мышечная память при омоложении не стирается, но рефлексы придётся восстанавливать. Через три дня вы будете двигаться как мальчишка, через пять как солдат, а к седьмому дню, если повезёт, как ветеран.

— А если не повезёт?

— Тогда как ветеран, который не выспался.

Я рассмеялся, и у меня заболели рёбра. Левин впервые за день улыбнулся.

Следующие три дня я провёл в зале. Инструктором оказался молодой капитан с вывернутым носом и повадками человека, который сам себе приказывает и сам себя слушается. Он гонял меня по полосе препятствий, учил заново держать нож, ставить блоки, нырять под удары, и я с удивлением обнаружил, что тело вспоминает всё быстрее, чем я ожидал. Пальцы вспоминали хват, колени вспоминали стойку, плечи вспоминали вес. Только голова не успевала: она всё ещё жила в пятидесятилетнем человеке, которому колет в пояснице, и каждый раз, когда тело выкидывало очередной трюк, я ловил себя на детской обиде: так вот как это было, когда мне было двадцать.

— Вы дерётесь грязно, полковник, — заметил капитан на третий день, вытирая кровь из-под носа. Нос у него был вывернут не от рождения, а от моего локтя полчаса назад, но он вёл себя так, словно это его собственная идея.

— Меня учили выигрывать, а не красиво проигрывать.

— Я не жалуюсь. Я констатирую.

— Тогда констатируй дальше. Что ты знаешь про те игры?

Он пожал плечами:

— Мне велено вас готовить, а не просвещать.

Просвещал меня Холодов. Вечерами, когда я без сил валился на койку, он приходил с термосом чая, садился на единственный стул и по кусочкам выкладывал информацию. Не всё сразу, не стройно, и я быстро понял почему: сам он знал меньше, чем делал вид.

Связь с «хозяевами» установили семь месяцев назад, сказал он, и началась она не с послания, а со сбоя. В один и тот же день, ровно в шесть утра, на всех компьютерах планеты что-то мигнуло, и на экранах на секунду появилась строка символов, которых никто не мог прочесть. Строка повторялась три недели подряд. Потом расшифровали, не люди, а какая-то система, которую правительство не стало называть. Послание оказалось коротким: «Приготовьте пятьдесят. Они будут играть».

— Ровно в шесть утра, — повторил я.

— Да. Мы тоже обратили внимание на совпадение.

— Это не совпадение. Это мой будильник. — Я сказал это в шутку, но Холодов не улыбнулся.

— Возможно, не совпадение. Мы ещё выясняем, почему выбрали именно вас.

— Выбрали?

— Вы в списке под номером семнадцать. Принцип отбора нам не раскрыли. Но среди пятидесяти есть и военные, и гражданские, и несколько таких, о которых я лучше промолчу. Есть учительница музыки. Есть хирург. Есть человек, который, по моим сведениям, всю жизнь был вором.

— Вор пригодится, — сказал я. — В любой экспедиции нужен тот, кто умеет добывать то, что плохо лежит.

— Вы так думаете?

— Я думаю, что хозяева, судя по всему, сами не знают, кого берут. Они набирают вслепую и смотрят, что получится. Так делают, когда проверяют не людей, а закономерность.

Холодов смотрел на меня долго, потом отпил чая.

— Полковник, вас стоило спасать из изолятора.

— Это комплимент?

— Это констатация. Нам нужен был человек, который задаёт правильные вопросы.

— А ответы?

— Ответов у нас нет.

Мы замолчали. За окном стемнело, и в стекле я увидел своё лицо: чужое, молодое, без морщин и без тех двух складок у рта, которые я носил двадцать лет. Мне стало не по себе. Не потому, что лицо было плохим. Потому что я его не узнавал.

В предпоследний день мне выдали папку с досье на остальных сорок девять человек. Я просидел над ней всю ночь. Фотографии, возраст, специальность, рост, вес, краткая характеристика. Одни лица были жёсткие, другие растерянные, третьи улыбались так, будто их фотографировали для паспорта. Я пытался запомнить хотя бы часть: сержант Коваль, тридцать четыре года, десантник, ранение в левое плечо; Ирина Воронцова, двадцать шесть, снайпер, чемпионка по стрельбе из лука; Геннадий Рыбкин, двадцать девять, инженер-связист, особые приметы: очки и привычка грызть ногти; ещё какая-то Марина, ещё какой-то Тимур, ещё кто-то с фамилией, похожей на название лекарства.

Рыбкин, как ни странно, запомнился лучше остальных. На фотографии он смотрел мимо объектива, и во взгляде у него было не столько страха, сколько обиды: мол, за что меня сюда, я же просто чинил роутеры.

На седьмой день за мной приехала та же чёрная машина. Холодов сидел за рулём сам. Всю дорогу он молчал, и только у ворот очередного комплекса, где нас уже ждали люди в серой форме, вдруг сказал:

— Я хотел бы подарить вам кое-что.

Он вынул из кармана часы. Старые, механические, с потёртым циферблатом и стёршимся ремешком, и положил их мне на колено.

— Они ходят, — сказал он. — Мой дед получил их ещё на настоящей войне. Заводятся вручную. Вам их не разрешат взять, и я это знаю. Но я хотел, чтобы вы подержали их хотя бы минуту.

Я подержал. Часы были тёплые, тяжёлые и тикали негромко, ровно, как человек, у которого нет причин спешить. Это был самый приятный звук за всю неделю.

— Зачем? — спросил я.

— Чтобы вы помнили, что у людей, которые отправляют вас туда, тоже бывает что-то человеческое. Идите, полковник. И постарайтесь вернуться.

Я отдал часы обратно, вышел из машины и больше не оглядывался. Но звук запомнил. Он стоял у меня в ушах ещё долго, до тех самых пор, когда я оказался под двумя солнцами и услышал вместо тиканья далёкий рык.

---

Глава 2

«Взвод, подъём!» — с этой команды я просыпаюсь последний месяц, и сегодня я слышу её в последний раз. После завтрака у нас заключительный инструктаж.

Пока мы шли в столовую, на нас смотрели с жалостью и страхом одновременно. Я понимал почему: все эти военные и гражданские знали, что нас ждёт и что от нас зависят не только их жизни, но и жизнь всей планеты.

Завтрак был поистине царским. Нам разрешили заказать всё, что мы хотим: это последний завтрак на этой планете, а может, и в жизни. Я взял сочный стейк с гарниром из овощного ассорти, по-простому говоря, с салатом. Не знаю, зачем я выкручиваю словесные пируэты вперемешку с гастрономическими изысками, но в тот момент жизнь казалась мне такой полной и насыщенной, как никогда раньше.

За столом нас оказалось пятеро: я, сержант Коваль, снайпер Ира Воронцова, Рыбкин в своих вечных очках и ещё молчаливый парень по фамилии Тимур, чьей фамилии я так и не запомнил. Месяц в одном взводе делает людей если не друзьями, то хотя бы привычными, и мы сидели, как сидят в плацкартном вагоне на десятые сутки пути: без церемоний, без вопросов, без особого желания говорить.

Коваль ел стоя. Он вообще, сколько я его знал, не любил сидеть там, где ему не видно двери. Широкоплечий, с перебитым в какой-то давней драке носом и тяжёлым взглядом человека, который пересчитывает присутствующих по головам и откладывает в уме, кто из них в случае чего упадёт первым. Я его понимал. Сам делал то же самое.

— Стейк, — сказал он мне вместо приветствия. — Сочный, прожарка медиум. Нормально ты устроился, полковник.

— Это последний завтрак. Положено.

— Это не последний завтрак. Это завтрак перед очередным завтраком. Человек, который думает про последний, уже мёртв.

— Умно.

— Это не я. Это мой ротный. Он потом тоже умер, но по другой причине.

Ира Воронцова хмыкнула и отодвинула тарелку. Худая, жилистая, с короткой стрижкой и привычкой щуриться, будто всё время смотрела в оптику. На соревнованиях по стрельбе из лука она брала призы, в учебке показывала лучшие результаты в стрельбе на дальность, а во всём остальном была удивительно тихой. За месяц она сказала мне не больше сотни слов, но каждое по делу.

— Я не могу есть, — сказала она. — Тошнит.

— Это нервы, — заметил Коваль. — Съешь хлеба. Хлеб тошноту гасит.

— Откуда ты знаешь?

— Нас учили. А тебя разве нет?

— Меня учили стрелять. Про хлеб никто ничего не говорил.

Рыбкин сидел напротив, ковырял вилкой салат и грыз ноготь на левой руке, когда думал, что на него никто не смотрит. Я заметил это ещё в первую неделю: у человека на каждый стресс находился свой ритуал, и каждый ритуал требовал одного и того же пальца. Он поднял глаза, увидел, что я смотрю, и поспешно спрятал руку под стол.

— Я не боец, — сказал он. — Я админ. Мне вообще сказали, что я нужен для связи.

— С кем?

— С теми, кто нас забирает. Им, видимо, нужен человек, который не растеряется перед техникой. А я не растеряюсь. Я растеряюсь перед людьми, но техника меня слушается.

— Это тоже навык, — сказал я.

— Какой? Бояться людей?

— Нет. Жить так, чтобы техника тебя слушалась. Не у всякого получается.

Он удивлённо моргнул, потом криво улыбнулся. За весь месяц я, кажется, впервые сказал ему что-то приятное. Заметил это и мысленно отругал себя: в нашем положении сентиментальность была роскошью, а роскошь, как известно, дорого стоит.

В тот месяц нас учили всему, что могло пригодиться на чужой планете, и всему, что не могло, но пригодилось бы на всякий случай. Нас гоняли по горам, ночью выводили в лес и оставляли без еды на трое суток. Нас учили ставить силки, различать съедобные корни, пить из лужи, не травясь, и ночевать на дереве так, чтобы не свалиться во сне. Нас учили молчать. Нас учили стрелять из всего, что имело ствол, и бросать всё, что имело вес. Учили бить, ломать, душить, вязать узлы и потом развязывать их зубами.

Ещё нас учили не доверять тому, кто нас учит. Это было, пожалуй, самым полезным уроком, хотя его никто не проводил специально. Просто инструкторы с каждой неделей смотрели на нас всё более странно. Не жалостливо, не злобно, а так, как смотрят на животных, которых везут на ярмарку: с уважением и без иллюзий. Один из них, сухощавый майор с лицом, будто вырубленным топором, на последнем занятии прошёл вдоль строя, остановился напротив меня и тихо сказал:

— Тихонов. Вы вернётесь?

— Не знаю.

— Хорошо. Честный ответ. Все остальные говорили «так точно».

— Они врали.

— Конечно. Но врали красиво.

Он пошёл дальше. Больше мы не разговаривали.

После завтрака наш взвод и ещё два подразделения привели в аудиторию и велели ждать.

Через пятнадцать минут туда вошёл невысокий сухонький старичок с пронзительным волевым взглядом. Его слова заставили мой мозг взорваться.

— Слушайте меня внимательно. Моё имя вам ничего не скажет, так что просто делайте то, что я скажу.

— Мужчина, кто вы? — попытался возразить парень из моего взвода, но старичок молча достал пистолет и застрелил его.

— Я же сказал: слушать, а не пиздеть, — он покачал головой. — Кого они мне привели. Короче, сейчас вы поднимаетесь и все дружненько начинаете убивать друг друга. Когда от этой толпы останется пять человек, мы прекратим это увлекательное занятие.

Я никогда не думал, что хоть что-то в этой жизни сможет меня поразить, ведь я видел многое, но такого со мной не случалось.

Старик не шутил. Закончив монолог, он без тени эмоций принялся убивать кандидатов одного за другим. Оглядевшись, я увидел, что и остальные взялись исполнять приказ этого старого маразматика. Заметили и меня: какая-то девчонка оторвала щепку от стола и пошла на меня с явно дурными намерениями. Зря. Ударом правой ноги я выбил щепку у неё из руки, выставил указательный палец и вогнал его правой рукой в глазницу, до самого мозга. Смерть наступила мгновенно.

Бросив взгляд на старика, я обомлел: он уже убил двух парней и девушку. Как можно убить троих за десять секунд?

Времени на размышления не было. Я стал методично убирать всех, до кого мог дотянуться, и старался держаться ближе к стене: так число соперников сокращается, а шансы выжить растут.

Стоило мне занять позицию в углу, как на меня двинулись двое парней из моего отделения. В руках у них были ножки от стульев, и я понятия не имел, как они сумели оторвать металлические ножки, наверное, занимались этим не в первый раз. Тот, что справа, попытался ошеломить меня ударом по голове, но я принял удар на предплечье правой руки, а сложенными пальцами левой, вторыми фалангами, ударил прямо в кадык. Я почувствовал, как под ударом кадык вошёл внутрь, и переключился на парня слева. Хорошо, что нам запретили сближаться: они решили, что вдвоём у них больше шансов, и прогадали. Первый шаг в нашей дуэли, если дуэлью можно назвать поединок посреди побоища, сделал я. Подобрав ножку от стула, я метнул её снизу вверх, и когда парень увернулся и сместил центр тяжести, вбил ему ступню в колено. Хруст, потом крик. Парень не боец. Но этого мало: кандидатов нужно добивать, чтобы они выбыли, так что мне пришлось убить и его. Я размозжил ему череп ударом стопы.

Когда на ногах осталось пять человек, старик свистнул, как свистят собаке, и всё прекратилось.

Тишина после такого боя не бывает полной. В ней что-то хрипит, что-то булькает, что-то скребёт каблуком по полу, и всё это постепенно затихает, как затихает радио на дальней волне. Я стоял в углу, по щиколотку в чужой крови, и старался не смотреть вниз. Не потому, что мне было жалко. Просто на полу лежали люди, которых я знал по именам, и смотреть на них было лишним.

Выжившие были такие: я, Коваль с разбитой губой и ножкой от стула в руке, Ира Воронцова, держащая левую руку так, словно та уже ей не принадлежала, ещё одна девушка из чужого взвода, которой я не знал, и Рыбкин. Рыбкин вылез из-под стола, когда всё закончилось, и с белым как мел лицом принялся протирать очки краем рубашки. Руки у него тряслись так, что очки он дважды уронил.

— Ты… ты что, всё это время…

— Я был под столом, — тихо сказал он. — Я не хотел.

— Живой, — сказал я. — Это главное.

— Я не воевал.

— Выживание тоже навык, — сказал я, и сам удивился, как фальшиво это прозвучало. Я бы не стал ставить на него свою пенсию. Впрочем, пенсии у меня больше не было.

Старик убрал пистолет за пазуху. Руки у него были сухие, жилистые, в тёмных пятнах, как у человека, который всю жизнь возился с землёй, и это почему-то выводило меня из себя сильнее, чем кровь на его рукаве. Он окинул нас взглядом, каким хозяин осматривает купленный скот: без злобы и без жалости, с одним лишь деловым интересом.

— Нормально, — сказал он. — Для вашей планеты даже хорошо. Остальные были балластом. Эти ребята, — он мотнул головой в сторону двери, — просили не жалеть материал. Я не жалел.

— Мы ещё не в игре, а вы уже перебили сорок пять человек, — прохрипел Коваль.

— Вы пятьдесят, они пятьдесят, — отрезал старик. — Только вы этого пока не знаете. Первичный отбор закончен. Дальше вас раскидают.

— Куда раскидают? — спросил я.

Старик посмотрел на меня внимательнее, чем на остальных.

— Тихонов, который в четвёртый раз молодой. Тебя высадят на планету. Остальных тоже, но на разные. Так захотели хозяева, не я. Стен там нет, судей тоже. Есть мир и правила. Остальное сам узнаешь.

— На планету, — повторил я. — А обратно как?

— Это вопрос уже не ко мне.

— А если я откажусь идти?

Старик усмехнулся. Улыбка у него была совсем не злая, и от этого она казалась хуже.

— Ты, полковник, уже отказался один раз. Помнишь изолятор? Тебя вытащили оттуда не для того, чтобы ты теперь выбирал.

— Я думал, это была любезность.

— Нет. Это была закупка.

Он развернулся, прошёл мимо Коваля, который невольно подался в сторону, мимо Иры, которая упёрлась взглядом в пол, мимо Рыбкина, который прижал к груди очки. У двери остановился и, не оборачиваясь, добавил:

— И вот ещё. Если у кого-то остались люди, ради которых хочется вернуться, лучше выбросьте их из головы. Пока вы будете думать о них, вы будете думать не о том.

Дверь за ним закрылась. Минуту никто не шевелился.

— Он псих, — прошептал Рыбкин.

— Он не псих, — сказал Коваль. — Он профессионал. Это гораздо хуже.

Ира сидела на полу, привалившись спиной к стене, и смотрела на свою руку. Рука была сломана в двух местах, пальцы торчали под неправильным углом, и она осматривала их с таким интересом, словно ей показывали чужой анализ.