Полная версия:
«Жизнь летит над нашим подвалом». «Тройственный » дневник Владимира Лемпорта, Вадима Сидура и Николая Силиса
Когда я прочел у Коли и Володи о том, по чьей инициативе исправляется та или иная скульптура или её деталь, мне это показалось неправильным. Дело в том, что всё обстоит гораздо сложнее. Работа напоминает решение задач, ребусов, загадок. Почти всё время спорим, не понимаем друг друга, высказываем исключающие друг друга точки зрения. По своему эскизу лепить очень трудно, а по чужому и подавно… Когда мы работаем «для себя», то каждый доводит свою мысль до логического конца, работа доходит до того состояния, когда её может воспринимать не только автор.
Сейчас сталкиваются – как и раньше – две концепции: верить эскизу или не верить. Опыт показывает, что верить можно и нужно только эскизу, так как только в нем заключена овеществленная мысль.
Я сказал, что, может быть, нам лучше не писать о том, кто что сделал и какую проявил инициативу, так как этот дневник, может быть, будем читать не только мы. Володя и Коля считают, что ставить запреты самим себе, не писать правду – бессмысленно. И тут у нас начался великий спор. Что такое правда?! Из-за Колиной лени написать подробно, но вразумительно, правда превратилась в ложь. Правда огромна и многогранна. Ею овладеть гораздо труднее, чем плоской и ограниченной ложью. Мы всегда говорим друг другу правду в глаза, но должны ли мы её записывать пером? Не превратится ли это во взаимное разоблачительство? О разнице между интимным дневником и «судовым журналом» старый лицемер Лемпорт утверждал, что у него нет ни малейшей, самой микроскопической интимности, которую ему было бы стыдно рассказать нам. «Я не рассказываю только то, что не интересно…» Мы с Колей решили, что он «хитрожопит». Очевидно, что я еще вернусь к этой интересной теме, но сейчас нужно еще записать события вчерашнего дня и лепить, так как 27-го худсовет.
Договорились писать точнее, хотя Коля и кричал, что с ним всё равно ничего сделать нельзя: «Какой я есть, такой есть». Под конец разговор принял такой характер, что мы с Лемпортом обиделись друг на друга и некоторое время не разговаривали. А вечером, когда всё это вспоминали, очень смеялись и решили, что мы походили на горячо что-то лопочущих идиотов.
Приходила некая писательница от Слуцкого[19], она написала «Рассказы о Фучике»[20]. Сейчас приехала из Праги и просила дать фотографии для журнала «Лит. новины»[21], где редактором Юнг-ман[22], который года полтора назад был у нас, взял фотографии и после этого от него ни слуху ни духу. Перед ним были еще три чеха, которые брали фотографии – с тем же результатом. Чехи неточные. Писательнице мы отказали. Тем более, у нее был список всех «лайфовцев»[23], и сами никого ей не рекомендовали из художников. Приходил Борис Петрович Чернышев[24]. Теперь он преподаватель Суриковского[25]. Полон энергии, щетина короткая, но волосы лохматые. «С Дейнекой[26] я не разговариваю»… «Еду я со своим студентом». По своей «хорошей привычке» сразу же начал нас критиковать при писательнице. По его рассказам мы заключили, что при дворе короля Андрея[27] невероятная паучья склока. Андрей сидел сгорбившись целый месяц, оказывается, перед ВТЭК.
Юрий Коваль
1960
Борис Слуцкий и Татьяна Дашковская
1960
Борис Петрович Чернышев
1950-е
Коваль[28] пишет мастерские письма, позавидуешь.
В «Лит. газете» был отрывок из новой повести В. Некрасова «Кира Георгиевна»[29]. У меня и у Силиса это вызвало род физического отвращения. Володя не считает, что отрывок плох, но крест ставить на Некрасове рано. Я думаю, что упадок у него от пьянства. А позавчера Юлька принесла его рассказ «Судак». Очень хорошая вещь, которая нам всем понравилась в одинаковой степени. Чувствуется, что фронт он знает, а не придумывает банально как в «Кире Георгиевне». <…>
Читаю совершенно необыкновенную книжку Т. Манна «Доктор Фаустус»[30], где автор делает всё для затруднения чтения. <…> Книгу эту (и еще одну) нам подарил Слуцкий со словами: «Мы с Таней[31] увидели, что у нас лишние экземпляры».
26 октября 1960 г(Hиколай Силис)Вовка купил новые ноты. Говорит: «Всем они хороши, только непонятно, что в них написано». Долго сидел, разбирал их. Очень похоже на то, как Танька-дочь читает. Прочитает одно слово, другое, третье, a общий смысл остается непонятным. Увлекает сам процесс. Но разбирается теперь Вовка в нотах гораздо увереннее, чем полгода назад.
Теодор Вульфович
1960-е
Пришел Юзеф Мих. И снова зашел разговор о бл*дстве и искусстве. Снова утверждал, что бл*дствует по необходимости, и будь у него другие условия, он обзавелся бы семьей и был бы очень доволен. А такая жизнь ему не приносит удовлетворения. Ему столько лет, а он еще ничего не произвел и не создал. Хоть дети останутся, и то хорошо. Весь спор проходил полушутя, полувсерьез. Слава профессионального бл*дуна Юзефу невероятно льстит, и спор этот, по моему мнению, не что иное, как проявление своеобразного кокетства. Юзеф болезненно самолюбив, и эта слава питает его самолюбие. Уходя (он спешил в кино), Юзеф обещал вернуться к этому разговору и «убить» нас аргументами, которые он за неимением времени не успел высказать. В разговоре о кино и театре он высказал такую мысль: «Почти все люди большие специалисты в своей области, в смежных областях ничего не понимают и когда начинают высказываться, получается очень непрофессионально, что-то вроде детского лепета». Намек этот мы на свой счет не приняли и со смехом отвергли. <…>
Ждали Тэда Вульфовича. Приехал с женой, которая, как только разделась, села на диван и с интересом стала рассматривать немецкий журнал. Пустились в воспоминания. И вдруг выяснилось, что Тэд и Вовка учились в одной школе на Бронной. Смoтрели скульптуру. Потом пили и пели. Мало ли закуски? Вовка, не будучи пьяным, умудрился сесть в лужу, когда предложил выпить за новорожденного мальчика, хотя за минуту до этого Тэд долго и подробно говорил, что у них девочка, и что это лучше, чем мальчик. Если бы не Джером, Лемпорту трудно было бы выпутаться из этого несколько неловкого положения. Юлька и Валька быстренько окосели от водки и приобрели классическое сходство с зайцами, которых за уши можно поднять. Жена Тэда, имя которой мы так и не узнали, завораживала нас на протяжении всего вечера и походила на верблюда, готового в любую минуту плюнуть, только не знала, в кого. В своем кругу она считается красавицей, но нам это не показалось. Скорее, даже наоборот. Ведет актерскую группу во ВГИКе. Сама не играет и презирает это дело. С удовольствием ругала вгиковских студенток-звезд, особенно молодых и красивых. Тэд – неплохой парень, но мне он показался лихо сделанной подделкой под хорошего человека, хорошего режиссёра, хорошего мужа и т. д. Сейчас он, по его словам, находится на перепутье, когда нужно всё обдумать и наметить дальнейший путь своего творчества. Он решил пока не работать. И даже отказался от съемки нового фильма, который ему предложили сделать. Его сейчас занимают две темы: одна – о нашей интеллигенции, преимущественно об атомниках, физиках, которые, делая невероятные открытия в области науки, сами задыхаются от недостатка духовной пищи и вынуждены создавать её сами. А вторая – музыкальная комедия. Что общего между этими двумя темами, я не понимаю, и почему его привлекает музыкальная, я тоже не понимаю. Мы с Димой похвалили его фильм «Мост перейти нельзя», поговорили об актерах Волкове и Саввиной[32] (она Тэду не нравится) и разошлись по домам.
Получили письмо от солдата, который хочет заниматься скульптурой: «г. Москва, Чудовка, скульптурная мастерская. В. Лемпор-ту лично». Решили не отвечать.
27 октября 1960 г(Владимир Лемпорт)Если сказать честно, народ мы довольно говнистый. Ругаемся мы часто и бурно. Особенно увлеченно ссоримся с Димой. Cтоит одному уличить в чем-то другого, как тот найдет сейчас же ряд примеров, наглядно показывающих, что обвиняющий не менее повинен в тех же грехах. Но обычно мы не успеваем как следует аргументировать свои положения, так как на полдороге настолько раздражаемся, что кричим «х*й» или «мудак» и, как ни странно, эти эпитеты, в сущности, не носящие конкретного обидного смысла, настолько нас оскорбляют, что мы перестаем разговаривать, навеки поссорившись друг с другом, пока один из нас, с великим усилием преодолев ненависть, не заговорит с другим. Выгодно отличается от нас Коля. Обычно в таких случаях он говорит: «Ну, что вы как бабы, ей-богу!», или «Вы как колёсики, цепляетесь один за другого», или «Ты что так кричишь? Что, тебя ударили, обидели?» Коля никогда не считается, кто что сказал, а всегда охотно и весело делает то или другое.
Постепенно, однако, инфекция склоки и раздраженной желчи попала и в его организм. И теперь, ссорясь, мы составляем трио. И наши голоса стройно несутся вверх, наподобие баховских хоралов. И Коля теперь кричит нисколько не тише нас. Вчера произошел один из тех разговоров, который надолго оставляет неприятное воспоминание. Прошло две недели с момента нашего приезда, но мы все еще время от времени возвращались к вопросу о глинотипиях[33]. Нельзя сказать, чтобы они не произвели на нас впечатления. Напротив, фокус явно есть. Любой рисунок превращается в вещь, утвержденную и напечатанную. Имеет вид хорошей репродукции с хорошей или плохой картины. Колю это восхитило как откровение. Нас же это возмутило как профанация. Мы обругали глинотипии. Коля не поверил, так как видит явный прогресс по отношению к своей прежней живописи и вообще, она для него сейчас – самое дорогое и ценное. Дима же высказал сомнение в целесообразности занятий живописью, если нет к тому явных способностей. «У тебя, – говорит, – шикарное абстрактное блюдо. Если бы ты сделал ряд таких блюд – это было бы то, что надо, и это была бы живопись. У тебя есть серия цементных скульптур и почему-то ты не заканчиваешь прекрасную «Вытирающую» или «Полуабстрактную». Не напомни тебе, ты никогда за нее не примешься. Верно ведь?»
Перекресток улиц Льва Толстого и Чудовки незадолго до реконструкции.
1957
Улица Чудовка (будущий Комсомольский проспект) во время реконструкции. B центре дом, в котором размещалась мастерская
1958
Донельзя опечаленный Коля сказал: «А вот Вовка, он ведь тоже не думал о том камне, который мы поставим на тумбу». – «Как не думал, ты что! Два года о нем только и думал, пока не додумался, что его нужно ставить на щеку. Наше отличие от тебя, что ты думаешь, когда делаешь, а мы думаем, когда и ничего не делаем».
Дима сказал, что незачем всем бросаться на одно и то же дело одновременно, незачем, как в детском саду, садиться одновременно на горшки. «Ты влюбился в способ этого литовца делать монотипии, но почему-то не влюбился в наш способ делать из камня скульптуры».
«Да, – говорю, – свою «Акробатку» ты сделал под нашим нажимом и со скандалом. А ведь вещь получилась хорошая. Но на этом стоп, нет продолжения».
Не знаю, какова польза этого разговора. Уже был такой же. Казалось, что все пришли к общему знаменателю. Но вчера Коля опять говорит: «А мне нравятся мои пейзажи, напрасно вы!» – «Коля, – говорю, – ты ошибаeшься, твои пейзажи никакие. И вообще, нет в природе пейзажей. Зачем ты пишешь?» – «Вижу, красиво, вот и пишу». – «Ерунда же, не стоит писать из-за того, что красиво, нужно писать из-за того, что есть состояние природы, величие природы. А ты пишешь, как передвижник, но без их мастерства». Дима сказал: «Смешно в скульптуре быть левым, а в живописи – правым».
Говорили мы до 12 часов и выпили по две рюмки водки. Наше с Димой волнение выражалось в том, что мы съели весь сыр и колбасу, Колино – в том, что он ничего не ел. Как только мы замечаем отсутствие взаимопонимания, мы страшно пугаемся. Коля нам, безусловно, верит. Эта вера иногда даже идет во вред. Во вред, потому что иногда считает ненужным подумать сам. И вдруг на каком-нибудь небольшом участке обнаруживается потрясающая разница во взглядах. И вот тут мы спорим. И уже не из-за говнистости. Это гвоздь под рубанком. Есть логика искусства. Кошка может быть разноцветная, но шерсть у нее растет в одну сторону. Мы спорим потому, что необходимо выяснить: непонимание ли в мелочах или за этим кроется большее непонимание? Мы решили с Димкой не ругаться, и правда несколько месяцев мы избегаем ссор по пустякам. Но стушевывать противоречия в искусстве было бы глупо и даже преступно. Нельзя не спорить. Мы беспощадно выносим вещи из мастерской спорные, не чистые, другого, чуждого, стиля. Мои претензии к Коле, что он обычно, внешне согласившись, в душе остается так же несогласен. Это оппортунизм. Если не согласен – отстаивай, если согласен – поступай в соответствии с этим, борись со своими недостатками.
Пригласили вчера Неймана[34], чтобы установить для совета нашу готовность к сдаче[35]. Пришел красивый, большой, волосы седые, брови крошечные. Смотрел на наши скульптуры устало. Очевидно, мы ему кажемся обыкновенными эпигонами Запада, но лично он относится к нам доброжелательно. «Зря вы вынесли в другую комнату свой первый период. Пусть стоял бы для контраста, для сравнения». Посмотрели и трехфигурную. «Насколько я понимаю, за все эти скульптуры вам денег не платят. Давайте посмотрим то, за что вам платят». Долго молча смотрел, очевидно, по искусствоведческой привычке, старался сформулировать. Ему показалось, что фигуры слишком схематичны. Особенно женская. «Интеллигент» наиболее благополучен. У «Рабочего» его не устроили брюки. «А женской фигуре необходимо дать почувствовать тело под юбкой, а сейчас это сплошной колокол. Надо показать разницу одежды и тела». В общем, его пожелания сводились к тому привычному, которое давно сгубило скульптуру в нашей стране. Складки и живые люди. Мы обещали исправить. «Поужинаете с нами?» – «Нет, я на машине, в следующий раз. Позвоните, я с удовольствием с вами посижу». Он был в Англии этим летом. В Шотландии он ел что-такое, что вызвало у него острый гастрит и . Но шесть профессоров нашли у него аппендицит, и он чуть не лег на операцию.
Позвонил Слуцкий: «Вас хотят посетить Куняев[36] и Демин[37] из журнала «Смена»[38]. Когда это можно сделать? Передаю им трубку». – «Здравствуйте, мы в Харькове видели фотографию портрета Бориса Абрамовича и хотели посмотреть в натуре. Послезавтра? Очень хорошо, дайте телефон».
Всеволод Некрасов, Игорь Холин и Генрих Сапгир
1960
Ох, не примет совет нашу трехфигурную композицию.
Вдруг позвонила Нателла (неустановленное лицо. – ред.). Я узнал её голос по телефону, а это равносильно комплименту. «Ребятушки, как я по вас соскучилась! Не будем заранее сговариваться, но я к вам зайду. Я видела Тэда, и он мне сказал про Власова[39]. Правда это? Про Генриха[40] и про Холина[41] читали?[42] Как вы реагировали?» – «Мы реагировали нормально». – «А как они?» – «Мы их не видели с тех самых пор». – «Видела Эрнста, он мне сказал, что вы приехали. Одним словом, забегу к вам». Звонок Нателлы всегда нас озадачивает. Она не звонит никогда просто так. Это всегда знаменует какое-то изменение обстановки.
27 октября 1960 г(Вадим Сидур)Володино «Ох, не примет совет» оказалось пророческим[43]. <…>
Умер Матвеев[44]. На гражданскую панихиду мы не пошли.
Сегодня (28 октября) был со своими стариками на мексиканской выставке[45]. Они в восторге. Теперь будут больше понимать наши попытки. Познакомил их с мексиканкой, которая выразила большую радость, спросила про Юльку.
В музее встретил Риту – искусствоведку. Володя прав, у нее не одно лицо, сегодня – это толстозадое хамство. Она не дала мне возможности поздороваться с ней.
Если далее Коля разозлится, то злость вызовет мысли, а мысли почти обязательно овеществятся.
28 октября 1960 г(Николай Силис)Наступило затишье после совета. Решили работу сегодня не раскрывать. Пришел Юзеф Мих., говорили о девках. Со Светой хочет расстаться. Занят «японочкой». Говорит, что за последние десять лет не встречал такую сексуальную девку: «Думаю скоро трахнуть».
В четыре часа позвонила Наташка Г. Договорились встретиться у метро «Таганская», решили в кино сходить, посмотреть «400 ударов»[46]. Уже в автобусе выяснилось, что Наташка уже смотрела этот фильм, и ей не хочется второй раз смотреть. «Но, если ты хочешь, я пойду с тобой еще раз посмотрю». Стоим в очереди у кассы. Держу её за воротник. Наташка вдруг поворачивается и говорит: «А вон Эдька! Познакомься, мой муж». Медленно подошел пижонистый парень лет двадцати восьми, в светлой шляпе под цвет пальто, чем-то похож на Генриха Сабгира[47], но смуглее и повыше ростом. Познакомились, мне показалось, что мы всё поняли и нам нечего было сказать друг другу. «Теперь тебе всё-таки придется пригласить его в мастерскую», – сказала Наташка. «Почему всё-таки?» – спросил муж. Наступило мучительное молчание. Я пытался придумать, что бы сказать, но ничего не придумал. Он молчал тоже. Изредка мы бросали короткие взгляды друг на друга. Очередь ушла за это время, а я, для того чтобы что-то делать, суетливо начал искать свое место в очереди. «Ну, мы пойдем, – сказала Наташка бодрым голосом, как будто бы ничего не случилось. – Посмотришь кино, позвони мне домой». Попрощались. Я даже не помню – за руку или так. В кино идти расхотелось, но тем не менее пошел. Фильм был хороший, в другое время я получил бы колоссальное удовольствие, но сейчас всё было отравлено. К тому же я никак не мог решить, буду я звонить ей после кино или нет. Решила сама Наташка: ждала меня у выхода из кинотеатра. Обрадовался. Свернули в первый переулок и пошли по направлению к мастерской. Я долго оглядывался – всё казалось, что за нами следят. «Ну как?» – спросил я. «А тебе как?» – «Мне-то ничего, а вот тебе, наверное, попало». – «Да что ты! Он даже ничего не подумал. Только спросил, почему мы не дождались, пока ты купишь билеты, а сразу ушли. А тебе было неприятно, ты даже побледнел. Ну, ладно, не будем говорить об этом. Это мое дело. Мы же договорились, что ты не будешь вмешиваться в мои дела». Зашли в магазин, купили вина и закуски, а придя в мастерскую, начали выяснять отношения почему-то. Потом помирились. В этот же вечер Олька[48] ходила в кино в тот же самый кинотеатр на следующий после нас сеанс. Случайно не встретились.
28 октября 1960 г(Вадим Сидур)Последнюю Колину запись комментировать излишне. В то самое время, когда в его фильме конфликт заставил его победить, мы решили совершить культпоход (Володя, Валька, Юлька и я) – сходить в кино или в кафе.
Я писал дневник, в это время пришла Валька, веселая. Через несколько минут – Володька. Он так и не нашел подходящего пальто. Тут же явилась и Юлька, бледная, отряхиваясь от мокрой погоды. Володька сразу же заставил её играть на гитаре и петь. Она сопротивлялась, но натиска не выдержала. Я продолжал писать, Валька сидела и молчала. Потом пошли в кино. В нашем «Ударнике» шла английская картина «Мэнди»[49]. «Очень человеколюбивый фильм про то, как глухонемой ребенок учится говорить», – сказала Юлька. Мы решили на этот фильм не ходить.
Вышли из мастерской. Туман, красиво, но страшно промозгло. «Не люблю такую погоду», – говорит Юлька, передергивая плечами. «Ну, Юлька, глупая, – сказал Володя. – Это самая хорошая погода». «Да, Юлька глупая», – говорит Валька. Пошли на угол к щиту с кинообъявлениями. Мы шли с Юлькой немного впереди. «Юлька глупая», – снова сказала Валька. Очевидно, они с Володей продолжали беседовать о погоде. «Что она меня кусает? – начала бунтовать Юлька. – А если я её в ответ укушу?» – «Только попробуй!» – сказал я. Подошли к щиту. Две девушки в очках читали афишу. Они очень низко наклонились к щиту, было темно. А щит не освещался. «Есть же такие люди, – сказала Валька, – прильнут к щиту, и никому уже нельзя прочитать». – «Пожалуйста, читайте. Просто тут ничего не видно», – залепетали девушки, и трудно было понять: то ли они смущены, то ли возмущены. «Ну и Валя! Ай-яй-яй!» – сказал Володя. «Читайте, девушки, не обращайте на нее внимания, она сейчас просто сердита», – сказал я тихо.
Володя и Валя решили посмотреть фильм «Серёжа»[50]. Мы с Юлькой этот фильм видели и решили, что лучше посмотреть «Всё о Еве»[51]. Они пошли налево, а мы – направо. Мы позвонили по телефону из ближайшей будки и узнали, что билетов на фильм «Всё о Еве» уже нет. Пошли на метро. Когда проходили мимо булочной, увидели Володю и Вальку, они пили кофе. Валька была веселая. Решили поехать на Арбат в «Науку и знание», посмотреть французский фильм «Драконы острова Комодо». Попали в последнюю минуту. Я уже читал об этих «драконах» в журнале и видел фотографии. И всё же я был поражен их отвратительностью. Поразили меня также крабы с одной огромной клешней, и как они лапками пищу в рот бросают. А женщина, которая сидела рядом со мной, всё время жалела дракона. Когда ему приготовили ловушку, она сказала: «Бедный, не догадывается, что его ждет». Я обратил внимание Юльки на эту женщину. «Я сама подумала, что », – сказала Юлька.
Утром я сказал Володе: «Жалко, что наши девчонки снова начали дыркаться, и задуманный нами идиллический совместный культпоход не получился». Володька разговор не поддержал. Но потом я снова повторил примерно ту же фразу более настойчиво. «А я не заметил, – сказал Володька. – Да и не стоит обращать внимания. Подумаешь, шмакодявки!» Но мне показалось, что всё это несколько наигранно.
Когда шел на метро из дома, встретил невероятно миниатюрную девушку. Сначала я подумал, что это маленькая десятилетняя девочка. Оказалось, что это взрослая девушка. Она напоминала прекрасную лилипуточку, которую я видел в детстве – игрушечную дамочку в мехах. Она была актрисой. В те времена почему-то считали, что театр лилипутов – это именно то, что должны смотреть дети. Еще раз встретил её на эскалаторе. Мы были вместе с Володей. Я показал ему эту миниатюру (она читала журнал «Моды») и сказал, что хотел бы с ней познакомиться. Володька сразу же впился в нее, заставил меня сесть с ней в один вагон. Я на него не смотрел, но чувствовал, как он упорно разглядывает ее. Мне было неприятно, но я ничего не сказал. «А у нее не всё с секрецией в порядке, – сказал Володя. – Видел, какое у нее лицо припухлое?»
29 октября 1960 г(Владимир Лемпорт)В столовую не попали: суббота, короткий день. Две женщины разговаривают во дворе, разошлись. «Да ведь это Ия», – говорю я, показывая на одну из них. «Не может быть», – сказал Дима, сразу догадавшись, что речь идет о Саввиной. «Вот сейчас сам увидишь». И верно – она. Поравнялись. «Мы давно с вами хотели воз-накомиться», – обратился к ней Дима. «Вы очень хорошо сыграли „Кроткую“», – сказал я. «Правда? – обрадовалась Ия. – А то меня никто не узнает. Мы были на курорте с артисткой Шенгелая[52], так на нее все показывали: вон «Дама с собачкой», а меня не замечали». – «У вас нет традиционного вида киноактрисы». Пригласили её в мастерскую. «Спасибо, я с удовольствием. Да только времени мало, дела семейные. Единственный час вот этот, хожу в бассейн. Я уже напросилась к одному скульптору. Знаете Эрнста Неизвестного? Да вот, напроситься-то напросилась, а прошло уже полторы недели, а я еще к нему не зашла». Поговорили о фильмах. «Мне говорят: вы всё классику играете, нужно играть доярок. А если и играть, то пусть напишут хороший сценарий про доярок. Правдивый, и чтобы не называлось „Вымя вперед!“». Попрощались, приветливо улыбаясь. Дима говорит: «Как далеки между собой актер и образ, им создаваемый. Меня всегда это поражает. Очевидно, берет режиссёр девочку и делает из нее, что хочет». – «А полнеет она. В «Такой любви»[53] она была совсем тоненькая». – «Очевидно, всё дело в условиях. Жили они с мужем плохо, наверное. А сейчас квартиру дали. Деньги. Стали просто хорошо питаться». <…>
Ия Саввина и Всеволод Шестаков в спектакле «Такая любовь» Студенческого театра МГУ 1960
Про Эрнста пишет Коля. Эрнст позвонил в субботу 29-го: «Это кто, Дима? Коля, а ребят нет в мастерской? Я хотел посоветоваться с вами. Ну, как у вас дела? Совет был?» (Вкратце я рассказал ему о совете). «А у меня, понимаешь, какое дело. Тут я сделал два барельефа по просьбе Комитета ветеранов войны[54] для Освенцима. Смотрели в ЦК. Ну, самый главный Отдела агитации и пропаганды и еще один. Понимаешь, понравилось им. А пришли Халтурин[55] и Аллахвердянц[56] – всё обругали. Представляешь, какие сволочи. Как ты думаешь, я хочу обратиться к Полевому[57] – он же тоже имеет отношение к этому Комитету ветеранов войны. А то этот неудавшийся скульптор совсем обнаглел. Ты знаешь, что он неудавшийся скульптор? Да, да! Его с третьего курса из МИПИДИ[58] выгнали как бездарного. Они теперь новую форму борьбы придумали. Ты знаешь, что Халтурин сделал? Ты не читал стихотворение в «Московском комсомольце»? 2 октября было обо мне. Один комсомольский поэт написал, «Ильичу» называется»[59]. – «А почему „Ильичу “?» – «А помнишь, я года полтора назад Ленина делал на конкурс? Ночи три не спал. Устал страшно! Небритый был. Он и пришел ко мне в мастерскую. Ну, его и поразило всё это. Ночь, свет, понимаешь? Вот и написал. Я уже не знаю, какие художественные достоинства этого стихотворения, но там он пишет, что вот, мол, скульптор делает Ильича бескорыстно, без денег, в подвале и т. д. Так вот, Халтурин собрал сведения о моих заработках. Оказалось, что я зарабатываю больше всех, а в конце приписка, что это без учета тех денег, которые ему платят иностранцы. Представляешь, какая сволочь! Нет, я с ним буду бороться. Как ты думаешь, стоит ему дать по мозгам? Ну, ладно. Тут ко мне пришли. Я прощаюсь, будь здоров!»
