«Академия Шрам: цена взлёта»

Он замер, потом медленно повернулся ко мне, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на боль — не от того, что я его остановила, а от того, что ему вообще нужно было останавливаться.

— Арин, уйди. Я сам разберусь с ней, — проговорил он, убирая мою руку со своей. Но когда его пальцы скользнули по моей коже, по телу пробежал маленький ток — тонкий, острый, как вспышка молнии в тёмном небе. Он резко замер, будто сам почувствовал этот разряд, и наши взгляды встретились. В его глазах на секунду исчез гнев, и вместо него появилось что-то другое — что-то, от чего у меня перехватило дыхание. Он тоже это почувствовал. И теперь не знал, что с этим делать.

— И что дальше? Убьёшь её? Или просто прикрикнешь, чтобы она наконец-то замолчала? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Давай зайдём, постараемся незаметно. Может, услышим, о чём они говорят. Ведь там с ней ещё и Каэл.

Он долго не отвечал. Смотрел на меня так, будто пытался прочесть что-то между строк, в моих глазах, в изгибе губ, в том, как я старалась держаться прямо, хотя всё внутри кричало: «Не пускай его туда». Потом медленно кивнул, будто сдавался не мне, а правде, которую не хотел признавать.

Мы накинули на головы капюшоны, прикрыв лица так, чтобы нас не узнали сразу, и тихо скользнули в трактир. Внутри пахло старым деревом, пролитым элем и чужой усталостью. Свет был тусклым, будто стыдился освещать то, что здесь происходило.

Анара и Каэл сидели у стены за столом, что-то пили, и их смех звучал здесь как чужеродный звук — слишком звонкий, слишком уверенный, будто они знали, что весь мир крутится вокруг них. За ними стоял небольшой стол и два стула — один из них был сломан, с перекошенной ножкой, и казался символом всего, что в этой деревне держалось на честном слове.

Дарен взял меня за руку — крепко, но не грубо, будто боялся, что если отпустит, я исчезну. Он повёл меня к тому самому столу, сел на край, а меня мягко, но настойчиво посадил к себе на колени.

Мои глаза расширились, дыхание на секунду остановилось. Всё внутри сжалось от неожиданности, от близости, от того, как его тепло вдруг стало единственной вещью, которая имела значение.

— Сделаем вид, что мы пара, — тихо сказал он, и его губы оказались почти у моей шеи. От этого шёпота по коже побежали мурашки, и я почувствовала, как мир вокруг стал тише, будто кто-то приглушил все звуки, чтобы оставить только нас. — Или ты хочешь постоять?

— Нет, — ответила я, и это слово прозвучало как признание: я не хотела стоять одна. Не сейчас. Не там, где каждый угол прятал угрозу.

— Тогда слушай, — прошептал он, и в этом «слушай» было не приказание, а просьба. Просьба быть с ним в этом моменте, быть его опорой, его глазами, его голосом, если он вдруг не сможет говорить. — Смотри на них, а не на меня. Пусть думают, что ты увлечена мной. Пусть не замечают, как ты читаешь их лица, как ловишь каждое слово.

Я кивнула, стараясь не смотреть ему в глаза, потому что знала: если посмотрю, весь этот спектакль рассыплется, и останется только правда — та, которую мы оба боялись признать. Я повернула голову в сторону Анары и Каэла, но краем глаза всё равно видела Дарена: его сжатые челюсти, напряжённые плечи, руку, которая чуть крепче сжала моё бедро, будто он пытался удержать не только меня, но и самого себя.

Анара что-то говорила, её голос звенел, как натянутая струна, и в каждом слове чувствовалась насмешка, будто она играла с кем-то невидимым, и этот кто-то был нами. Каэл смеялся, но его смех звучал натянуто, будто он сам не верил в то, над чем смеётся.

— Ты всё видишь, — тихо прошептал Дарен мне на ухо, и от этого шёпота по спине побежали мурашки. — Скажи, если заметишь хоть что-то. Любой жест. Любой взгляд.

— Я вижу, — так же тихо ответила я, не поворачиваясь к нему, но чувствуя, как его дыхание смешивается с моим, как наши сердца бьются в одном ритме, будто сама буря внутри нас пыталась найти выход.

Анара откинулась на спинку лавки, лениво покрутила в пальцах кружку, будто ей принадлежал не этот затхлый трактир, а весь мир. Её губы изогнулись в улыбке, слишком гладкой, чтобы быть искренней. Каэл сидел напротив, чуть ссутулившись, и смотрел на неё так, будто пытался угадать, в какой момент эта улыбка превратится в клык.

— Всё под контролем, — протянула Анара, не повышая голоса, но так, что каждое слово падало, как камешек в тихий пруд, и круги от него шли по всему залу. — Дарен вообще ничего не заподозрит.

Каэл хмыкнул, но в этом звуке не было веселья — только усталость и тень сомнения, которое он боялся высказать вслух.

— Ты уверена? Он не из тех, кого можно просто… подкрутить, как шестерёнку.

Анара наклонила голову, будто рассматривала его как забавную, но не слишком умную зверушку.

— А я и не кручу шестерёнки. Я просто понемногу убираю то, что ему мешает. Месяц я поила его сонным терном. Знаешь, что это делает с всадником? Снимает слой за слоем ту броню, которой они так гордятся. Усталость, раздражительность, провалы в памяти — всё это не просто слабость. Это трещины. А в трещины очень удобно заливать нужные чувства.

Она сделала паузу, будто смакуя не пиво, а саму мысль.

— Он не любит меня. Я это знаю. Но знаешь, что забавно? Любовь — это не про чувства. Это про контроль. Про то, чтобы человек сам не понимал, почему тянется к тебе, почему ищет твой взгляд, почему его сердце бьётся быстрее, когда ты просто проходишь мимо. Терн поможет ему не сопротивляться этому. Поможет поверить, что это его собственное желание.

Каэл потёр переносицу, будто пытался стереть то, что только что услышал.

Она постучала ногтем по столу — ритмично, как будто отбивала такт чьему-то поражению.

— Амулет я забрала. Сделаю вид, что помогаю ему. Скажу, что достала его через связи, что рисковала. И знаешь, что будет дальше? Ему станет плохо — терн даст о себе знать, когда напряжение достигнет предела. И тогда ему придётся свернуть и отправиться обратно в Академию. А я буду рядом. Та самая, которая всё устроила. Та, которая «помогла». Хорошая, заботливая, незаменимая.

Каэл покачал головой, но не возражал. Просто смотрел на неё с каким-то странным, почти болезненным восхищением.

— Ты продумала каждую деталь.

Анара улыбнулась шире, и на этот раз в улыбке не было ничего мягкого.

— Конечно. Потому что мелочи и ломают людей. Один отвар, один амулет, один «добрый» жест — и вот он уже не тот гордый всадник, который смотрит на меня с холодным безразличием. Он будет смотреть на меня иначе.

Каэл покачал головой.

Анара , ты же тоже его не любишь , зачем тебе это все , мы могли быть вместе , ты же знаешь что я к тебе чувствую . сказал Квэл.

Анара чуть наклонилась вперёд — не из покорности, а чтобы ударить точнее, как змея перед броском. Её голос сочился чем-то липким и едким, будто смола, в которой уже застыли чьи-то крылья.

— Моя семья высокого чина, — процедила она, и в этих словах не было гордости — только холодный расчёт, — но не настолько, чтобы мне подавали власть на блюде. Дом Даре — первый. Потом дом Тора. А мой дом… мой дом стоит следом. Словно вечно на подхвате, словно вечно в тени.

Она сделала паузу, давая словам осесть, впиться, как шипы. Глаза её не метали молнии — они были спокойны, от этого становилось страшнее.

— А я хочу быть первой, Каэл. Не «рядом». Не «почти». Первой. Чтобы от одного моего кивка зависела судьба людей. Чтобы они вздрагивали, когда моё имя шепчут в коридорах.

Её губы тронула усмешка — не улыбка, а оскал, аккуратный и выверенный.

— И знаешь, что завораживает? Не власть сама по себе. А то, как сладко она ложится на ладони, когда ты забираешь её зубами. Я достойна этого. И я возьму. По головам, если придётся. По костям, если потребуется. Ты ведь не дашь мне этого, Каэл, — она чуть склонила голову, будто изучая его, как добычу, — но я не жду твоего позволения.

В её голосе не было истерики — только сталь, закалённая в терпении. И Каэл вдруг понял: спорить с ней — всё равно что уговаривать бурю быть тише. Она не хотела компромиссов. Она хотела трона. И собиралась его получить.

Каэл усмехнулся — не тепло, а так, будто пробовал слово на вкус и находил его горьким. — Ну тогда тебе не Дарен нужен, а наш король Элиас Второй, — протянул он, и в этой усмешке сквозила насмешка над её амбициями, над её юностью, над всей этой лихорадочной жаждой власти.

Анара даже не вздрогнула. Её лицо осталось гладким, почти безмятежным — и от этого становилось по-настоящему жутко. Она не оправдывалась. Не вспыхивала. Она слушала, как слушают охотник, когда дичь сама выдаёт свою тропу.

— Дом Дарена — самый приближённый к нему, — тихо, почти мурлыкая, подхватила она, будто повторяя не его слова, а свой собственный план, который зрел уже давно, в темноте, под покровом ночей. — И через него я и буду с королём. Ты же понимаешь, Каэл, — её голос стал тягучим, липким, обволакивающим, — мой дом почти не доходит до короля. Почти. Но «почти» — это не «никогда». Это просто ступенька, на которую нужно встать.

Она чуть склонила голову, и свет упал на её профиль — безупречный, холодный, как лезвие. — Элиас Второй… ему всего двадцать восемь. Он не стар. И да, я красива. Но ты прав: таких красивых много. Слишком много. Они мелькают, как мотыльки у фонаря, и сгорают. А я не хочу сгорать. Я хочу быть тем самым фонарём. Для этого нужна не красота. Нужна стратегия.

Её пальцы едва заметно сжались, будто уже держали невидимую нить, за которую она собиралась потянуть, чтобы обрушить целую империю. — А пока… пока я должна быть девушкой Дарена. Это не роль. Это инструмент. И если инструмент острый — грех не пустить его в дело.

Каэл смотрел на неё, и в его взгляде проступало что-то вроде тревоги — той самой, что приходит, когда понимаешь: перед тобой не девочка с мечтами, а буря, которая уже выбрала направление. — Думаю, тебе надо подрасти, — наконец бросил он, стараясь вернуть себе хоть каплю превосходства, хоть тень старшего, мудрого советчика. — Нам всего по восемнадцать. Думаю, ты слишком молода для него. Для всех них.

Анара не стала спорить. Она лишь слегка приподняла уголок губ — не в улыбке, а в обещании. — Молода? — прошептала она, и в этом слове не было обиды, только сталь. — Молодость — это недостаток, который быстро проходит. А вот жажда власти… она остаётся. И знаешь, Каэл, я не собираюсь ждать, пока она станет «приличной». Я возьму своё сейчас. Пока другие думают, что я слишком юна, я буду расставлять фигуры на доске. И когда придёт время, король не просто заговорит со мной. Он будет слушать. Потому что я заставлю его слушать.

В её глазах не было ни капли сомнения — только холодная, безжалостная уверенность человека, который уже мысленно перешагнул через все «нельзя» и «слишком рано». И Каэл вдруг понял: спорить с ней — всё равно что пытаться удержать воду.

Дверь трактира хлопнула так, будто сама стена хотела выплюнуть из себя всё, что там только что прозвучало. Дарен не шёл — он нёс меня, как вещь, которую надо утащить подальше от огня, пока она не вспыхнула. Его пальцы впивались в моё запястье — не от страсти, не от заботы, а от ярости, такой густой, что её можно было резать ножом.

Мы вылетели на улицу, и холодный ветер тут же вцепился в волосы, но Дарену было не до ветра. Он резко остановился, отпустил меня, и я едва устояла на ногах. Он смотрел на меня, но будто сквозь меня — туда, где в его голове всё ещё звучали слова Анары, липкие, расчётливые, как паутина.

— Тварь, — выдохнул он, и это слово прозвучало не как ругань, а как приговор, выточенный из льда. — Дрянь. Всё это время… она хотела использовать меня. Просто ступеньку. Просто рычаг, чтобы дотянуться до Элиаса. А я… я был для неё инструментом.

Его голос дрожал, но не от слабости — от того, что злость была слишком велика, чтобы уместиться в спокойных интонациях. В его глазах плескалась не только ярость, но и обида — та самая, что бьёт больнее всего, потому что приходит следом за доверием. Он ведь, может, и не любил её, но он ей позволял быть рядом. Позволял думать, что она ему хоть немного важна. И теперь это доверие казалось ему грязью, прилипшей к сапогам.

— Власти она захотела, — процедил он, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Власти! А я — её путь наверх. И родители… её родители тоже в курсе. Знают, что дочь строит свою империю на чужих костях. Ну и семейка. Вся эта гниль, упакованная в шелка и титулы.

Он отвернулся, будто не хотел, чтобы я видела, как в нём сейчас всё кипит, как он пытается удержать эту бурю внутри, чтобы она не снесла всё вокруг. Но буря рвалась наружу. В каждом его движении сквозило желание отомстить — не криком, не пощёчиной, а чем-то большим, чем-то, что ударит точно в сердце её планов. Он хотел разрушить её схему. Хотел, чтобы она поняла: нельзя играть с огнём и не обжечься.

Я стояла и слушала, не решаясь даже вздохнуть. Просто смотрела, как Дарен пытается собрать себя по кускам, как из осколков обиды и гнева куёт новую решимость.

Наконец он снова повернулся ко мне. Взгляд его был уже не таким бешеным — в нём появилась холодная твёрдость.

Я лишь пожала плечами. Не потому, что мне было всё равно. А потому, что сейчас главным было не моё мнение. Сейчас нужно было дать Дарену эту опору — пусть даже такую хрупкую, как молчаливое согласие.

— Если ты успокоился, — сказала я уже тише, но от этого слова звучали ещё весомее, — то мы можем лететь. А когда ты будет в академии… ты всё ей выскажешь. Или сделаешь то, что посчитаешь нужным.

— Единственное, что я могу сказать, — добавил он, и в его голосе прозвучала горькая усмешка, — я её не любил. Никогда. Но то, что мной хотели воспользоваться… это уродство. И за это она понесёт наказание. Я не позволю, чтобы со мной обращались как с пешкой.

С этими словами он резко развернулся и пошёл прочь, чеканя шаг. Я молча двинулась следом, чувствуя, как воздух вокруг нас звенит от напряжения.

Вайрреш и Каэрос ждали нас там же, где мы и приземлились, — у старого дуба.

Мы прилетели в Академию так быстро, будто небо само сжималось вокруг нас, подгоняя к стенам из серого камня, к шпилям, вонзавшимся в тучи, как клинки. Даже ветер, казалось, стал другим — он не нёс свободы, а шептал о долге, о клятвах, о том, что за каждым полётом следует расплата.

Вайрреш пошёл на снижение, его крылья рассекали воздух с тяжёлой уверенностью, и когда мы коснулись земли, я почувствовала, как дрожит под ногами брусчатка — не от удара, а от самой тяжести Академии, от тысяч шагов, что прошли здесь до меня, от тысяч взглядов, что оценивали, взвешивали, судили.

Профессор шёл к нам по двору — не спеша, но так, будто каждый его шаг был приказом. Его плащ стелился по камню, как тень, и в этом движении было что-то неумолимое. Он смотрел на меня, но уже не как на курсантку, которую можно отправить на очередное испытание. В его взгляде было что-то новое — настороженность, смешанная с любопытством, будто он видел во мне не Арин, а что-то, что не вписывалось в привычные формулы.

Мы прилетели в Академию так быстро, будто небо само сжималось вокруг нас, подгоняя к стенам из серого камня, к шпилям, вонзавшимся в тучи, как клинки. Даже ветер, казалось, стал другим — он не нёс свободы, а шептал о долге, о клятвах, о том, что за каждым полётом следует расплата.

Вайрреш пошёл на снижение, его крылья рассекали воздух с тяжёлой уверенностью, и когда мы коснулись земли, я почувствовала, как дрожит под ногами брусчатка — не от удара, а от самой тяжести Академии, от тысяч шагов, что прошли здесь до меня, от тысяч взглядов, что оценивали, взвешивали, судили.

Профессор Варден шёл к нам по двору — не спеша, но так, будто каждый его шаг был приказом. Его плащ стелился по камню, как тень, и в этом движении было что-то неумолимое. Он смотрел на меня, но уже не как на курсантку, которую можно отправить на очередное испытание. В его взгляде было что-то новое — настороженность, смешанная с любопытством, будто он видел во мне не Арин, а что-то, что не вписывалось в привычные формулы.

— Что в тебе изменилось, Арин? — спросил он, останавливаясь в нескольких шагах, и его голос прозвучал не как вопрос, а как вызов.

Я сглотнула, стараясь не выдать дрожь, которая поднималась изнутри, царапая горло. Хотелось опустить глаза, спрятаться за плечом Дарена, сделать вид, что всё как раньше. Но я не могла. Потому что всё было не как раньше.

— Устала, профессор, — проговорила я, и эти слова прозвучали жалко, слишком мелко для той бури, что я выпустила в небе.

«Скажи ему про бурю», — голос Вайрреша прозвучал в голове, жёсткий, но не жестокий — просто напоминание, что прятаться больше нельзя.

Я подняла глаза, встречая взгляд Идриэна, и в этот момент поняла: если сейчас солгу, Академия это почувствует. Она всегда чувствует ложь.

— И ещё… я, наверное, заклинательница бури, — выдохнула я, и слово «заклинательница» прозвучало непривычно, почти пугающе, будто я примеряла чужую кожу.

Глаза профессора расширились — всего на мгновение, но этого хватило, чтобы я поняла: я сказала то, что он не ожидал услышать. Он не отмахнулся, не рассмеялся, не назвал это юношеской фантазией. Он просто смотрел на меня так, будто пытался пересчитать каждую переменную, каждый знак, каждую тень на моём лице.

— Хорошо, — наконец произнёс он, и в этом «хорошо» не было одобрения — была констатация факта, который придётся вписать в отчёты, в расписания, в судьбы. — После отдыха жду тебя в своём кабинете.

Он резко повернулся к Дарену, и этот поворот был как удар хлыста — резкий, точный, не оставляющий места для иллюзий.

— Амулет?

Дарен замер, будто только сейчас вспомнил, что должен был его принести. Его плечи напряглись, и я увидела, как он сжимает кулаки, будто пытаясь удержать не только гнев, но и стыд.

— Его нет, — коротко ответил он, не опуская взгляда, хотя в нём читалось, что ему хотелось бы провалиться сквозь эти камни.

Профессор чуть приподнял бровь — единственный жест, который выдавал его разочарование.

— Тогда вы не прошли задание, — спокойно произнёс он, но от этого спокойствия становилось только холоднее. — Очень жаль.

Пауза повисла между нами, тяжёлая, как мокрый парус.

— Вы сегодня вдвоём дежурите всю ночь. На стене, у северных ворот. Пусть холодный ветер напомнит вам, что в Академии ценят не только силу, но и дисциплину.

— Что в тебе изменилось, Арин? — спросил он, останавливаясь в нескольких шагах, и его голос прозвучал не как вопрос, а как вызов.

Я сглотнула, стараясь не выдать дрожь, которая поднималась изнутри, царапая горло. Хотелось опустить глаза, спрятаться за плечом Дарена, сделать вид, что всё как раньше. Но я не могла. Потому что всё было не как раньше.

— Устала, профессор, — проговорила я, и эти слова прозвучали жалко, слишком мелко для той бури, что я выпустила в небе.

«Скажи ему про бурю», — голос Вайрреша прозвучал в голове, жёсткий, но не жестокий — просто напоминание, что прятаться больше нельзя.

Я подняла глаза, встречая взгляд Идриэна, и в этот момент поняла: если сейчас солгу, Академия это почувствует. Она всегда чувствует ложь.

— И ещё… я, наверное, заклинательница бури, — выдохнула я, и слово «заклинательница» прозвучало непривычно, почти пугающе, будто я примеряла чужую кожу.

Глаза профессора расширились — всего на мгновение, но этого хватило, чтобы я поняла: я сказала то, что он не ожидал услышать. Он не отмахнулся, не рассмеялся, не назвал это юношеской фантазией. Он просто смотрел на меня так, будто пытался пересчитать каждую переменную, каждый знак, каждую тень на моём лице.

— Хорошо, — наконец произнёс он, и в этом «хорошо» не было одобрения — была констатация факта, который придётся вписать в отчёты, в расписания, в судьбы. — После отдыха жду тебя в своём кабинете.

Он резко повернулся к Дарену, и этот поворот был как удар хлыста — резкий, точный, не оставляющий места для иллюзий.

— Амулет?

Дарен замер, будто только сейчас вспомнил, что должен был его принести. Его плечи напряглись, и я увидела, как он сжимает кулаки, будто пытаясь удержать не только гнев, но и стыд.

— Его нет, — коротко ответил он, не опуская взгляда, хотя в нём читалось, что ему хотелось бы провалиться сквозь эти камни.

Профессор чуть приподнял бровь — единственный жест, который выдавал его разочарование.

— Тогда вы не прошли задание, — спокойно произнёс он, но от этого спокойствия становилось только холоднее. — Очень жаль.

Пауза повисла между нами, тяжёлая, как мокрый парус.

— Вы сегодня вдвоём дежурите всю ночь. На стене, у северных ворот. Пусть холодный ветер напомнит вам, что в Академии ценят не только силу, но и дисциплину.

Он развернулся и пошёл прочь, его плащ взметнулся, будто крылья хищной птицы, и мне вдруг показалось, что с каждым его шагом воздух становится тоньше, будто сама Академия вытягивает из нас остатки тепла.

Дарен резко сорвался с лётной площадки, даже не оглянувшись, будто если остановится хоть на секунду — всё рухнет. Я стояла, сжимая кулаки, и смотрела ему вслед, чувствуя, как холодный ветер треплет волосы и будто пытается выдуть из груди остатки тепла.

— Не закрывай связь, когда будешь у этого Вардена, — голос Вайрреша прозвучал в голове, спокойный, но с той самой стальной нотой, которая не терпит возражений.

— Хорошо, — ответила я, хотя внутри всё сжималось от того, сколько всего хотелось сказать и как мало из этого имело смысл.

Комната встретила меня полумраком и запахом воска от свечи, которую Лейра всегда зажигала, даже если было светло. И ещё — её запахом: чуть сладковатым, с ноткой трав, которые она вечно таскала в карманах. А потом она кинулась ко мне, лёгкая, стремительная, как луч света, пробившийся сквозь тучи, и моя улыбка сама растеклась по лицу, смывая усталость, страх и всё то, что я тащила на себе последние часы.

— Привет! — она вцепилась в меня так, будто боялась, что я снова исчезну в небе, и я обняла её в ответ, крепко, до хруста в плечах, потому что в этом объятии было что-то настоящее, простое, не связанное с Академией, с испытаниями и с бурями, которые я теперь умела вызывать.

— Привет, — прошептала я, зарываясь носом в её волосы, пахнущие дымом и дождём. — Как твоё задание?

Она чуть отстранилась, глаза блестели, и в них было то самое выражение, которое бывает у тех, кто только что сделал что-то, что изменило их изнутри.

— Да хорошо! Прошли по зданиям, зачистили территорию… И знаешь, мне даже понравилось, — она рассмеялась, и этот смех был как глоток свежего воздуха. — Словно я наконец-то делала то, для чего родилась.

Я улыбнулась, но тут же вспомнила про Кая и прищурилась, чувствуя, как любопытство начинает щекотать нервы.

— А Кай? — спросила я, и тут же заметила, как её лицо на секунду изменилось — не как будто она что-то скрывала, а как будто пыталась удержать внутри слишком много эмоций, чтобы они не выплеснулись и не смыли её саму.

И вот это выражение… Оно было таким непривычным для Лейры, такой уверенной, острой на язык, всегда знающей, что сказать. Сейчас она выглядела… смущённой. И от этого моё любопытство взвыло, как голодный щенок.

Она покраснела — по-настоящему, до корней волос, и это было так мило, так не похоже на неё, что я чуть не рассмеялась, но сдержалась, потому что видела: для неё это важно.

— Ну, у нас там… ну… — она запнулась, теребя край своей куртки, будто пыталась найти в ней ответы.

— Что, Лейра? — я не выдержала и схватила её за руку, потому что если она сейчас начнёт ходить вокруг да около, я просто взорвусь от нетерпения. — Говори уже!

Она вздохнула, будто сдаваясь перед неизбежным, и наконец выпалила:

— Мы как бы… вместе. Наверное. Я ещё сама ничего не поняла.

Мои глаза расширились так, что, наверное, стали похожи на блюдца.

— Вот это новость! — выдохнула я. — А почему ты не поняла, вместе вы или нет? Это обычно довольно… очевидная штука.

Лейра закатила глаза, но в этом жесте не было злости — только попытка спрятать смущение за привычным сарказмом.

— Арин, ну пожалуйста, ты как маленькая. Не всё нужно раскладывать по полочкам, мы переспали .