«Академия Шрам: цена взлёта»

«Ладно», — прошептал он, и это «ладно» было самым честным словом, которое он произнёс за последние дни.

Где-то за спиной тяжело вздохнул Вайрреш. Вода в озере пошла рябью, будто сама природа выдохнула вместе с ним.

Бутыль всё ещё висела в пальцах Дарена — словно он никак не мог решить, что с ней делать: швырнуть прочь или спрятать, будто это что-то изменит. Я не сводила с неё глаз, но чувствовала, как воздух вокруг нас густеет, наливается тяжестью, будто сам мир ждал, что будет дальше.

— Дай ей понюхать, — повторила я, кивнув в сторону драконицы. Та стояла чуть поодаль, у кромки воды, и её чешуя отливала тёмносиним, почти чёрным, как крыло ворона перед бурей. Она не шевелилась, но я знала: она слушала. Каждый мускул под этой бронёй был натянут, как тетива. — Если ты не веришь мне — верь ей.

Дарен моргнул, будто только сейчас понял, что я вообще чтото сказала. Его взгляд скользнул с бутыли на драконицу, потом обратно — и в этом движении было столько растерянности, что у меня внутри чтото сжалось. Он привык быть твёрдым, резким, тем, кто держит всё под контролем. А сейчас он стоял и не знал, за что ухватиться.

Он шагнул к драконице. Не резко, не повоенному чётко, а так, будто каждый шаг давался ему с усилием. Драконица чуть наклонила голову, и её янтарные глаза на секунду встретились с его — без осуждения, без жалости, просто с этим пугающим, абсолютным знанием, которое бывает только у тех, кто живёт дольше людей и видит глубже.

Дарен протянул бутыль. Не вплотную, не так, чтобы она могла её схватить, а просто так, чтобы запах дошёл.

Она втянула воздух. Один длинный, медленный вдох — и вдруг её ноздри расширились, а в горле прокатился низкий, вибрирующий звук, похожий на скрежет камня о камень. Не рычание. Чтото хуже. Чтото древнее и холодное, как лёд на вершине горы.

«Яд», — прозвучало у меня в голове, не голосом драконицы, а чемто большим — будто сама земля выдохнула это слово. И тут же я поняла, что это не моя мысль. Это была её связь, прорвавшаяся сквозь меня .

Почему я ей слышу , и знает или на об это, подумала я .

Дарен вздрогнул. Не от звука — от того, как это слово ударило изнутри, словно драконица не просто сказала, а впечатала его прямо в его кости. Он посмотрел на бутыль так, будто видел её впервые.

Вылей», — снова ударило в сознание, на этот раз чётче, резче. Это уже не было предупреждением. Это был приказ.

Он резко разжал пальцы. Бутыль упала на землю, глухо стукнув о камень, и стекло треснуло, выпуская тонкую струйку тёмной жидкости, которая впиталась в сухую землю, как проклятие.

— Она не могла… — прошептал он, и это было не утверждение, а мольба. Мольба о том, чтобы он ошибался. Чтобы всё оказалось недоразумением, глупой ошибкой, чем угодно, только не тем, что ему сейчас приходилось признатьДраконица тихо фыркнула, и этот звук был не насмешкой, а чем-то вроде вздоха — тяжёлого, терпеливого, как у того, кто слишком долго ждёт, пока человек наконец-то увидит очевидное. Она не смотрела на него с осуждением. Она смотрела так, будто знала, что самое трудное — не увидеть правду, а позволить себе её принять.

— Да, я не люблю её, — сказал он вслух, и этих слов что-то теплое разлилост по моему телу . Не любил еще раз я повторила шёпотом, Они стали просто правдой. — Но у нас связь. Мы были обещаны друг другу. Наши дома дали клятву. Так почему? Почему она так поступила?

Я не стала подходить. Не стала утешать. Потому что в такие моменты слова не помогают. Они только мешают услышать то, что кричит внутри.

— Может, она думала, что делает лучше, — тихо сказала я, скорее чтобы дать ему ещё одну версию, за которую он мог бы ухватиться, чем потому, что сама в неё верила. — Может, хотела, чтобы ты был слабее, чтобы тебе понадобилась её помощь. Или… чтобы ты перестал быть таким идеальным всадником, каким должен быть.

Он резко поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то горькое, почти усмешливое.

— Идеальный всадник? — переспросил он, и голос его звучал хрипло, будто слова царапали горло. — Я не идеальный. Я просто делаю то, что должен.

— А она, может, не хотела, чтобы ты делал то, что должен, — ответила я. — Может, ей было невыносимо смотреть, как ты держишься. Как ты не даёшь себе сломаться. Как ты остаёшься тем, кем должен быть, даже когда тебе плохо.

Он снова опустил взгляд на землю, туда, где тёмная жидкость уже почти исчезла, впитавшись в пыль, будто её никогда и не было. Но следы оставались. Они всегда остаются.

— В этом нет смысла, — упрямо повторил он, но теперь в его голосе не было прежней уверенности. Теперь это звучало как просьба: «скажи, что я ошибаюсь».

«Не ищи смысл там, где есть только страх», — прозвучало в голове, не его голосом и не моим, а голосом драконицы — глубоким, вибрирующим, как звук большого колокола. «Страх делает людей жестокими. Даже тех, кого ты считал хорошими».

Дарен медленно протянул руку и коснулся чешуи. Его пальцы дрогнули, скользнули по холодному, твёрдому узору, и на секунду ему показалось, что он чувствует не просто тепло, а ритм её сердца — ровный, спокойный, такой, каким должно быть его собственное.

— Дарен, — позвала я, но голос прозвучал слишком тихо, почти растворился в шуме воды и ветра. Он не обернулся. Просто подошёл к драконице, привычно, без лишних движений, взлетел — и уже через мгновение они были в небе, тёмным силуэтом на фоне свинцового неба.

Я сжала кулаки, чувствуя, как внутри всё сжимается от беспомощности. Хотелось догнать, схватить за рукав, заставить посмотреть на меня, сказать хоть что-то, что вернёт его обратно. Но я знала: сейчас слова будут только мешать. Они лягут на него, как ещё один груз, который он не сможет нести.

Вайрреш подошёл ко мне, его тень накрыла меня на секунду, тяжёлая, надёжная, как стена.

— Нам нужно лететь, — проговорил он, и в его голосе не было упрёка, только спокойная твёрдость. — Я понимаю, ты разочарована. Но люди всегда предают. И искать причину, нет смысла. Она это сделала, потому что хотела. И преследовала свои цели.

Я кивнула, хотя внутри всё протестовало против этой простоты. «Преследовала свои цели» — так легко сказать, когда это не твоя жизнь, не твоя клятва, не твой всадник, который сейчас летит впереди, будто пытается улететь от самого себя.

Мы взлетели следом. Ветер тут же вцепился в волосы, швырнул в лицо ледяные капли, и небо стало не просто фоном — оно стало испытанием. Я вцепилась в ремни, чувствуя, как Вайрреш выравнивает полёт, как его крылья режут воздух с той уверенностью, которая бывает только у тех, кто знает, что делает.

«Почему я слышу её голос в своей голове?» — спросила я у Вайрреша, и в этом вопросе было не удивление — был страх. Страх того, что я теряю контроль, что мир вокруг начинает играть со мной в непонятные игры.

«Ты можешь слышать многих драконов, — ответил он спокойно, будто это было самой обычной вещью на свете. — Ты же Вейнтор».

«Она знает об этом?» — спросила я.

«Нет, — коротко ответил Вайрреш. — Если бы знала, догадалась бы, кто ты».

Я выдохнула, но облегчения не было. Только новая тяжесть — от понимания, что пока они не знают, но однажды узнают. И тогда всё изменится.

«Но когда я пробужу свои силы, они поймут всё», — сказала я, и в этих словах была не надежда, а скорее попытка убедить себя, что у меня есть козырь, который всё исправит.

Вайрреш чуть наклонил голову, и я почувствовала, как его взгляд, тяжёлый и внимательный, скользит по моим мыслям, разбирая их на части.

«В тебе они уже есть, — сказал он, и его голос звучал теперь не как голос дракона, а как голос того, кто видел слишком многое. — Их не надо пробуждать. А то, что они узнают… может быть. Но что-то делать будет поздно».

Я хотела возразить, сказать, что поздно не бывает, что всегда можно что-то исправить, но он не дал мне этого сделать.

«А пока, — продолжил он, и в его словах была та самая сталь, которую я слышала только в самые тяжёлые моменты, — научись контролировать одну из своих сил. А другие пускай спят. Ещё не время для них».

Ветер выл вокруг, швыряя нас из стороны в сторону, и небо казалось не просто небом — оно было полем битвы, где каждый порыв ветра проверял, сколько я ещё смогу выдержать. Я сжала зубы, чувствуя, как холод пробирается под кожу, и кивнула. Не потому, что всё поняла, а потому, что другого выбора не было.

Впереди, тёмной точкой на фоне серых облаков, летел Дарен. Он не оглядывался. И я не стала его догонять. Пусть летит. Пусть выдыхает эту боль.

Небо над ущельем почернело не от туч — от крыльев. Из расщелины между скал вырвалась стая вейнхоров — полудраконьих тварей, выведенных не природой, а чьей-то злой волей: у них были когти, как изогнутые клинки, и глаза без белков, сплошная тьма, в которой не было ни жалости, ни разума, только голод. Они шли клином, низко, почти касаясь воды, и от их взмахов по озеру шли волны, будто само озеро пыталось отползти от этой напасти.

— Держи связь! — голос Вайрреша ударил по нервам, жёсткий, как удар хлыста, и я вцепилась в ремни так, что костяшки побелели. Он рванул вверх, уходя из-под удара, но вейнхоры не теряли строй — они перестроились, как текучая тьма, и снова пошли на сближение.

Сбоку мелькнул Дарен: он нырнул в пике, уводя часть стаи, и Каэрос следом, тяжёлый, неумолимый, как камнепад. Но их было мало. Слишком мало против этой живой тьмы.

Один вейнхор рванулся прямо на нас, вытянув когти. Вайрреш ударил крылом, отбросив его, но тут же на его место метнулись ещё трое. Я видела, как они приближаются, слышала их шипение, похожее на скрежет металла по камню, и вдруг поняла: я слышу не только звук. Я слышу их ярость — она вибрировала в воздухе, как натянутые струны, и эта вибрация проникала под кожу, царапала изнутри, заставляла сердце биться в панике.

Не смотри на них!» — снова рявкнул Вайрреш в моей голове, и я зажмурилась, но это не помогло. Паника уже поднималась, горячая и острая, и вместе с ней что-то ещё — что-то, что дремало внутри, холодное и тяжёлое, как лёд на дне озера. Борей. Имя вспыхнуло в сознании не как воспоминание, а как знание, которое всегда было там, просто ждало своего часа.

И в тот момент, когда третий вейнхор уже почти дотянулся когтями до моего сапога, сила рванулась наружу — не по моей воле, не по моему приказу, а сама, как шторм, слишком долго запертый в бутылке.

Воздух вокруг меня загустел, стал колючим, и я вдруг увидела его — не глазами, а чем-то глубже: потоки, завихрения, линии силы, которые тянулись от меня, как щупальца, и врезались в стаю. Ветер взвыл, ударив по вейнхорам, как невидимая волна, и они сбились, потеряли строй, их крылья затрепетали, пытаясь удержать равновесие.

Но этого было мало. Они уже приходили в себя, снова смыкались, и в их чёрных глазах я видела: они поняли, откуда пришла угроза. Они шли на меня.

Сила рванулась снова — резко, неконтролируемо, как разряд, и я почувствовала, как она тянет меня вперёд, за край седла, в пустоту. Я почти сорвалась, но Вайрреш рванул крылом, разворачиваясь, и в этот момент я почувствовала, как его когти впиваются в воздух, удерживая меня, не давая упасть. Его тело стало щитом, стеной между мной и этим безумием, которое я выпустила.

«Держи её!» — его голос гремел в голове, перекрывая вой ветра и шипение вейнхоров. — «Держи эту силу! Не отпускай!»

Но я не знала, как её держать. Она рвалась во все стороны, сила сжалась, стала тоньше, острее, и я направила её не куда-то, а прямо в самую гущу стаи, туда, где вейнхоры сбивались в плотный рой, готовясь к последнему броску.

Буря ударила, как раскат грома, и небо раскололось. Молнии не вспыхивали — они рождались из самой силы, из моего страха, из моей ярости, и били точно, безжалостно, разрывая тьму на куски.

Я видела, как первый вейнхор вспыхнул, как его крылья рассыпались пеплом, как второй рухнул вниз, кувыркаясь, а третий замер на секунду, будто не веря, что его можно убить, и затем тоже исчез в вспышке света.

Остальные метнулись прочь, теряя высоту, их крики стали не угрозой, а паникой. Они уходили, растворялись в темноте, и буря гнала их, не давая остановиться, не давая перевести дух.

Тишина после этого удара была оглушающей. Она накрыла нас, тяжёлая, звенящая, как натянутая струна, готовая лопнуть.

Я тяжело дышала, чувствуя, как дрожь проходит по всему телу, как холодный пот стекает по спине, и только сейчас поняла, что всё ещё сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Перед глазами плыли тёмные пятна, а в ушах стоял звон, будто кто-то ударил в колокол прямо рядом с головой.

Вайрреш выровнял полёт, его крылья резали воздух с тяжёлой уверенностью, и я чувствовала, как он держит меня, не отпуская, пока я не смогу держаться сама.

«Ты чуть не сорвалась», — его голос звучал устало, но в нём не было упрёка. Только констатация факта. И ещё что-то, похожее на гордость, которую он не хотел показывать.

«Прости», — прошептала я, и слова казались слишком маленькими для того, что только что произошло.

«Не извиняйся. Просто в следующий раз держи её раньше. Пока она не решит, что может делать всё сама».

Я кивнула, хотя не была уверена, что смогу снова это сделать. Но теперь я знала: она во мне. И она не уйдёт.

Три часа полёта слились в одну сплошную полосу ветра, холода и тишины, в которой не хотелось ни думать, ни говорить. Мы просто держали курс, разрезая крыльями серое небо, будто пытались оставить позади не только расстояние, но и всё, что случилось до этой точки.

Когда земля наконец показалась внизу — не как долгожданное спасение, а как ещё одна ловушка, которую нужно проверить на зуб, — Вайрреш плавно пошёл на снижение. Его тень накрыла каменистую пустошь, и только тогда я поняла, насколько онемели пальцы от того, что я всё это время вцеплялась в ремни.

— Я буду тут неподалёку, — сказал Вайрреш, и в его голосе звучало не обещание, а предупреждение: он не уйдёт далеко, но и не будет стоять над душой. — Если что — зови.

— Хорошо, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё ещё звенело после вспышки силы.

Я едва успела сделать шаг в сторону, как он взмыл вверх, рассекая воздух тяжёлыми крыльями. Драконица Дарена, не медля ни секунды, рванула следом. Они ушли парой, тёмными силуэтами, растворяясь в высоте, и на земле вдруг стало слишком тихо — будто весь мир затаил дыхание.

Дарен рухнул на землю, будто из него выдернули стержень, и схватился за голову, стискивая виски пальцами так, что побелели костяшки.

— Что с тобой? — я подошла медленно, осторожно, как к раненому зверю, который может и укусить, если сделать резкое движение.

Он поморщился, будто свет резал глаза, и глухо пробормотал:

— Не пойму… Всё стало светлее. Или это солнце так светит? Будто кто-то снял с глаз пелену, и теперь даже воздух слишком яркий.

— Это ты отходишь от «сонного терна», — спокойно сказала я, не пытаясь звучать мягче, чем нужно. Мягкость сейчас только мешала. — Сейчас отпустит. Держи.

Я протянула ему флягу с водой. Он взял её так, будто это был спасательный трос, и сделал несколько жадных глотков, не отрывая взгляда от земли, будто боялся, что она начнёт кружиться.

— Спасибо, — прохрипел он и, не поднимая глаз, достал карту. Пальцы чуть дрожали, но он упрямо разгладил пергамент на колене, водя пальцем по линиям, пока не нашёл нужную точку. — По карте нам идти в ту деревню. У кузнеца надо забрать амулет-маяк. Для прохождения испытания. Потом можем возвращаться.

— Хорошо, — ответила я с нарочитым безразличием, хотя внутри всё сжималось от того, как буднично он говорил об испытании, будто не было ни гарпий, ни бури, ни того, что чуть не сломало его.

Мы подхватили рюкзаки, тяжёлые от припасов и железа, и двинулись по узкой каменной тропе, которая вилась между валунов, будто сама не знала, куда ведёт.

Шаги поначалу давались тяжело: Дарен всё ещё щурился, будто мир стал слишком резким, слишком громким, слишком настоящим. Но постепенно его походка становилась увереннее, а взгляд — острее. Он шёл чуть впереди, но постоянно будто невзначай замедлялся, чтобы я могла поравняться с ним, и каждый раз, когда наши плечи почти соприкасались, он будто задерживал дыхание.

Спустя несколько минут он вдруг остановился, повернулся ко мне, и в его глазах было не просто любопытство — в них была попытка понять что-то важное, то, что он не мог сформулировать словами.

— Ту бурю… вызвала ты? — спросил он тихо, так, будто боялся спугнуть ответ.

Я на секунду замешкалась, пальцы невольно сжались на лямке рюкзака.

— Да. Это со мной в первый раз. Вайрреш сказал, что это теперь моя сила. Достаточно редкая.

Дарен кивнул, будто складывал этот факт в какой-то свой внутренний список, где всё должно лежать по полочкам.

— В Академии узнают — ты станешь полевым всадником. И будешь участвовать в войне, когда перейдёшь на третий курс, — произнёс он спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась тяжесть. Он не пытался меня напугать — он просто называл вещи своими именами, как делал всегда.

Я коротко качнула головой, не отводя взгляда от камней под ногами.

— Не сильно хочется на войну, — тихо ответила я.

Он не стал спорить, не стал говорить, что «так надо» или «это долг». Вместо этого он чуть замедлил шаг, поравнялся со мной и почти невзначай коснулся моей руки — только на мгновение, кончиками пальцев, будто проверяя, настоящая ли я, не исчезнет ли, если не дотронуться.

— Мы пришли, — сказал он, кивнув вперёд, и я подняла глаза.

Деревня лежала в низине, зажатая между полями и лесом, и выглядела так, будто её построили не для жизни, а чтобы было где спрятаться. Восемь домов — низких, приземистых, с крышами из потемневшей дранки, будто они годами впитывали в себя дожди и печали. Один из них покосился, другой стоял с заколоченными окнами, и от этого казалось, что деревня не просто бедная — она раненая.

В центре, на небольшой утоптанной площадке, стояла кузница — единственное место, где ещё чувствовалась жизнь. Из трубы тянулся дым, густой и маслянистый, и даже отсюда было слышно, как внутри бьёт молот по наковальне, будто отсчитывает секунды, оставшиеся до чего-то важного.

Рядом притулился трактир — низкое, кособокое здание с вывеской, давно потерявшей цвет. Дверь была приоткрыта, и из щели тянуло кислым запахом перебродившего пива и пота. Внутри, у стойки, сидели двое местных — те самые, о ком говорят «последние деньги уходят на выпивку»: их лица были обветренными, изборождёнными морщинами, а глаза смотрели так, будто они уже давно смирились с тем, что мир не станет лучше.

Поля вокруг деревни тянулись до самого леса, ровные и пустые, как ладони, протянутые за подаянием. Земля здесь была истощённой, серой, будто она отдала всё, что могла, и теперь ждала только дождя, чтобы снова попытаться что-то вырастить. Лес же, напротив, стоял тёмной стеной, плотной и неприветливой, словно охранял что-то, чего людям видеть не полагалось.

Пока мы шли по тропе, Дарен почти не сводил с меня глаз. Не пялился, не разглядывал — он будто искал в моём лице что-то знакомое, что-то, что могло бы объяснить, как та хрупкая девчонка, которая дрожала от ветра, смогла выпустить бурю, способную разорвать вейнхоров на куски.

Один раз он почти коснулся моих волос — просто провёл рукой рядом, будто поправляя выбившуюся прядь, но так и не дотронулся, будто в последний момент передумал. И этот жест, этот почти-не-прикосновение, говорил громче любых слов: он волновался. За меня. Из-за меня.

Дарен остановился на краю деревни, не решаясь сделать следующий шаг. Он всё ещё щурился от света, но в его взгляде уже проступала привычная собранность.

— Подожди здесь, — тихо сказал он, будто сам себе не верил, что может отдать такой приказ. — Я заберу амулет. Это не займёт много времени.

— Ты сейчас едва на ногах стоишь, — возразила я, но не грубо, а так, чтобы он понял: это не упрёк, а факт. — Мы идём вместе.

Он на секунду замер, будто взвешивал, стоит ли спорить, потом чуть приподнял уголок губ — та самая редкая улыбка, которая появлялась, только когда он сдавался не от слабости, а от понимания, что спорить бесполезно.

— Хорошо. Умеешь ты убеждать, — пробормотал он, и в этом было не раздражение, а что-то похожее на уважение.

Мы двинулись к кузнице. Она стояла в центре деревни, будто её специально поставили так, чтобы всё крутилось вокруг неё: дым из трубы стелился по земле, молот бил по наковальне с тяжёлой, размеренной силой, и даже воздух рядом был гуще, тяжелее, пропитан запахом раскалённого металла и золы.

Дарен шагнул вперёд, расправил плечи, будто надевал броню, и заговорил чётко, по уставу:

— Дарен из дома Тариэн, отряд «Шрам», прибыл по поручению Академии. Нам нужно забрать амулет-маяк для прохождения испытания.

Кузнец стоял у наковальни, огромный, с руками, похожими на стволы старых дубов, и смотрел не на Дарена, а на меня. Его взгляд скользил по моему лицу, по плечам, по рукам, будто он считывал что-то, чего не было видно обычным глазам. В нём не было любопытства — была уверенность. Он знал. Или догадывался. И от этого у меня внутри всё сжалось, как перед ударом.

Потом он едва заметно подмигнул — так быстро, что, если бы я моргнула, пропустила бы. И тут же перевёл взгляд на Дарена, будто ничего не было.

— Да вы прямо зачастили, всадники, — проворчал кузнец, вытирая руки о замасленный фартук. — Только вот амулета у меня нет. Одолжил я его вашему из Академии.

Моё лицо исказилось от удивления, и я не успела его скрыть. Это было слишком нелепо, слишком внезапно — как удар в живот, когда ты ждёшь удара в плечо.

— Там вон в трактире сидят двое, — кузнец кивнул в сторону кособокого здания, где тускло светилось одно окно. — Парень и девушка. Имя у неё ещё такое… Аран, Арона…

— Анара, — выдохнула я, и слово прозвучало как проклятие.

— Да-да, точно, она, — кивнул кузнец, будто это было самое обычное дело — передавать амулеты через трактир.

Дарен резко повернулся ко мне, и в его глазах вспыхнуло то самое, что всегда появлялось, когда речь заходила об Анаре: смесь боли и злости, которую он не умел прятать.

— Она издевается надо мной, — процедил он, и каждое слово было как осколок льда. — Прямо в лицо, спокойно, будто имеет на это право.

И он резко развернулся и пошёл к трактиру, так быстро, будто хотел догнать не Анару, а собственную ярость.

Я рванула за ним, но не успела сделать и двух шагов — кузнец схватил меня за руку. Не грубо, но крепко, так, что я почувствовала силу в его пальцах, ту самую, что годами ковала железо и знала цену ударам.

— Пускай они убьют друг друга, как убили твой род, — прошептал он, и эти слова ударили сильнее, чем любой крик.

Я дёрнула руку, вырвалась, и на секунду между нами повисла тишина, тяжёлая, как раскалённый металл, готовый упасть. Я смотрела на него, а он — на меня, и в его взгляде не было ни жалости, ни извинений. Только знание, которое обжигало.

— Что вы знаете? — спросила я, и голос прозвучал хрипло, будто я долго бежала.

Кузнец чуть наклонил голову, будто прислушивался к чему-то далёкому, потом снова посмотрел на дверь трактира, куда уже вошёл Дарен.

— Знаю только то, что видел, — ответил он спокойно. — А видел я, как сильные ломают слабых, прикрываясь именами домов и старыми клятвами. И видел, как те, кто должен был защищать, первыми отворачивались.

— Он не должен туда идти один, — проговорила я скорее себе, чем кузнецу, и развернулась, чувствуя, как земля под ногами становится твёрже, будто сама деревня подставляла плечо, чтобы я не упала.

Я догнала Дарена почти у самой двери трактира — он шёл так, будто пытался уйти не только от меня, а от всего, что сжимало грудь, и каждый его шаг отдавался в воздухе тяжёлым эхом. Я схватила его за руку — не крепко, но достаточно, чтобы он остановился, не смог просто пройти мимо.

— Стой. Давай обдумаем всё, — сказала я, и мой голос прозвучал тише, чем хотелось, но в нём было столько настойчивости, что он не смог его проигнорировать.