Идеальный член общества, или Записки с передовой

Я посмотрела на упаковку. Потом на сына. И снова на упаковку.

Вспомнила дурацкий анекдот про врача, который не гинеколог, но посмотреть может.

В руке я держала препарат, который в моём личном рейтинге доказательной медицины стоял где-то между малиновым вареньем и заговором на воду. Я, конечно, тоже не врач, но за годы работы в клинических исследованиях волей-неволей научишься отличать молекулу от бренда, доказательство — от рекламы, лекарство — от плацебо.

Я дала сыну нормальное лекарство. То, которое работает не по счастливому стечению обстоятельств, а по клиническим протоколам. А потом открыла наш чат и переименовала «Женя-Маэстро» в «Женя-Арбидол».

Нежно. Не всерьёз. Как называют самых близкий дурацкими прозвищами, от которых они морщатся, но улыбаются.

Ты узнал об этой моей шалости случайно — когда я промахнулась окнами и скинула тебе же скриншот нашего чата. Вместо лучшей подруги.

— Притворюсь, что не видел этого. Но почему Арбидол? — только и спросил ты.

— Потому что клинически не доказан, но без веры в тебя — никуда.

— Плацебо тоже иногда работает.

— Только если принимать его не натощак, а с большим количеством веры.

Идеальный свитер

На первое свидание я, как и обещала, пришла в джинсах. В джинсах и идеальном свитере.

Это не фигура речи и не кокетство. Он до сих пор так и подписан на полке USHATА́VA — «Идеальный свитер». Это константа в их товарной матрице, потому что идеальное не подвергают рестайлингу.

А он действительно идеальный.

Настолько, что ты узнал его сразу. Пожалуй, его ты узнал даже быстрее, чем меня. Я пела ему дифирамбы в своём канале, публично сокрушаясь, что в модельном ряду восемь цветов, а у меня в шкафу — только один. Бежевый.

Ты прочитал. Ты запомнил.

На третье свидание ты пришёл с пакетом. Огромные чёрные буквы на белом фоне моментально обнажили твой замысел.

Я знала, что внутри. Не знала только цвет.

Шоколадный.

Такой же мягкий, как мой бежевый. Такой же тяжёлый. И не просто безупречный – сверхбезупречный: я проливала на него кофе, потом шоколад – он всё вбирал. Ни пятна. Ни следа. Ни упрёка. Он всё прощает.

Я смотрела на него и думала: вот что значит — идеальный. Не тот, кто без пятен. Тот, кто принимает пятна другого, как свои.

Но было в нём что-то ещё. Что-то, чего не купишь в магазине и не закажешь на вайлдберриз. Будто в нежном мериносовом волокне прячется невидимая армированная нить. Я не вижу её глазами, но чувствую кожей. Она не колется, не блестит, не линяет при стирке. Не рвётся.

Она просто есть.

Память о том, что кто-то прочитал твоё нытьё в телеграме и захотел сделать твой мир чуть идеальнее.

Борщ, внутривенно

После второго развода я начала лениться. Кормила мальчишек готовой едой чаще, чем одобряла моя мама. Домашними оставались только сырники, блины и секретные хахлапуни, рецепт которых мне достался от тётки из Одессы. Их нет в интернете, не пытайся загуглить. Они — в крови.

К моменту, когда я впервые пустила тебя в свой дом, огромная кастрюля, рассчитанная на главу семьи и мой коронный красный борщ, уже несколько лет пылилась в дальнем углу дальнего шкафа. Я почти забыла, как она выглядит. Как звучит, когда подпрыгивает и стучит крышка на медленном огне.

Тогда ты увидел у меня в холодильнике упаковку с борщом. Взял её в руки, повертел, прочитал крупные буквы «ВВ» и застыл. Как будто это не логотип «ВкусВилла», а маркировка на пакете с кровью для переливания. «Внутривенно». Борщ в пакете — красный, густой, тяжёлый. Он похож на ту самую кровь. Которая течёт по трубке. Которая спасает жизнь. Которая напоминает, что ты не просто солдат. А тот, кто держал жгут, пока другие молились. Твои пальцы сжали пакет так, будто ты готовился к худшему.

— Жень, это просто борщ, — сказала я.

— Я вижу, — ответил ты. Но смотрел не на меня.

Ты положил его обратно в холодильник. Аккуратно, как детонатор.

— Давай я сам, — сказал ты.

— Давай тогда уж вместе, — согласилась я.

С тех пор мы варим борщ сами. С мясом, с настоящей свёклой, которая красит руки так, будто мы только что кого-то убили, но никто не умер. С капустой, которую ты шинкуешь так тонко, что шелкопряд завидует. С любовью и душистым перцем. С лимонным соком вместо уксуса. Потому что уксус пахнет разочарованием. А лимон — жаждой жизни. Он не маскирует вкус — он его пробуждает. Лимонная кислота заставляет желудок просыпаться, требует еды, требует действия. Он не терпит «потом». Он говорит: «Ешь сейчас. Пробуй сейчас. Люби сейчас».

Лимон в моём борще — это ты. Ты, который пришёл и сказал: «Давай я сам». Ты, который не даёшь мне лениться. Ты, который каждое утро желаешь доброго дня, даже когда у тебя самого день не задался. Ты — моя лимонная кислота. Моё вечное «хочу ещё».

Теперь кастрюля стоит на плите, а ты записан как «Женя-кулинар».

Жар-птица

Кажется, в том рвотном приступе на первом свидании в горле всё же застрял один «пельмень».

Он вылепился поздней осенью. Мы договорились встретиться в «Италии» на Большом. Около семи. Но я снова не справилась и к столу опоздала. Точнее столику — он был чуть больше чайной свечи, стоявшей в центре. Маленькая, плоская, безобидная чайная свеча.

Мой визави не признал во мне красотку из приложения — прямо как в тех пресловутых рилсах «ожидание VS реальность» — но на моё предложение сэкономить друг другу время — запротестовал. Подумал «стерпится — слюбится». Наверное. Je ne sais quoi 1.

Официантка положила передо мной меню и через несколько секунд за столом начался пожар. Не тот, о котором я мечтала. Горело меню. В моих руках.

— Merd! 2 — выругалась я беззвучно. Иной раз понапишешь записок Луне, а сжечь не можешь — не горит, сука, мелованная бумага, не горит! Только тлеет. И ничего не происходит. И желания не сбываются. Только воняют. Когда совсем протухнут.

А тут — раз. И загорелось. Края корчатся, как живые — сворачиваются в трубочки, поджимаются, как губы обиженного ребенка.

Бумага тлела, а я думала — вот она, метафора моей жизни — я прихожу, и всё горит. Но не там.

От греха подальше нас пересадили поближе к пожарной лестнице.

Мы доели свои зелёные салаты и больше не встречались. Хотя скорее всего, он меня запомнил.

Когда я впервые попала в твой дом — свечей было угрожающе много. Они были повсюду: на подоконниках, на стеллаже с книгами по тактической медицине, на полу в стеклянных стаканах. Не как декор — как часть освещения. Как ритуал. Как способ сделать комнату чуть живее, когда за окном февраль, а батареи еле дышат.И пол ледяной как кафель в морге.

Ты зажигал их, когда мы смотрели фильмы. Но на деле никогда их по-настоящему не смотрели. Мы смотрели как догорают свечи. Как плавится воск, как огонь лижет фитиль, как тень от твоего профиля ползёт по стене, увеличивается, искажается, превращается в незнакомца. Этот театр теней всегда выигрывал в сравнении с телевизором и моими моноспектаклями.

Но однажды я захотела получить от них не только свет, но и жар.

Потому что с тобой я могу позволить себе не быть осторожной. С тобой я могу играть с огнём. Буквально. И не обжигаться.

И я не боюсь тебя попросить. Не боюсь, что ты подумаешь, что я сошла с ума. Что мне мало твоих рук, твоего члена, твоих слов. С тобой — безопасно даже тогда, когда опасно. Потому что ты проверяешь температуру воска на своём запястье, прежде чем капнуть на меня.

Я переворачиваюсь на живот, вытягиваюсь, закрываю глаза. Ты тянешься за свечой. Капаешь на меня.

Первая капля упадёт мне на лопатку. Я вздрогну, выдохну.

— Не горячо? — спрашиваешь ты.

— Тепло, — выдыхаю я.

Вторая капля — на поясницу, третья — на ягодицу. Воск застывает, стягивает кожу. Я уже не вздрагиваю — я жду следующей капли. Ты меняешь ритм. То быстро, то медленно. То близко, то на расстоянии. Я не знаю, куда упадёт следующая. И это как разгадывать загадку, у которой нет ответа. Как играть в русскую рулетку. Но я не боюсь. Потому что ты держишь револьвер, а я доверяю твоим пальцам. Они не дрожат. Они знают, куда целиться. Я закрываю глаза и жду.

Ты рисуешь воском линии по моей спине, по бёдрам, по ногам, обходя нежные места. Воск остывает, застывает, но под ним кожа горит. Я уже вся в мурашках, мокрая, сжимаю простыню. Ты гладишь меня пальцами, счищаешь воск, проводишь языком по следам, целуешь и исцеляешь. Я извиваюсь, шепчу: «Ещё, мой мальчик!»

— Повернись, — говоришь ты.

Не просишь. Командуешь.

Я слушаюсь. Переворачиваюсь. Ты капаешь воск на грудь, на живот, на внутреннюю сторону бедра — высоко, но не касаясь самого чувствительного. Я выгибаюсь, чувствую, как каждая капля отдаётся внизу живота. Ты наклоняешься, целуешь, гладишь языком по животу, спускаешься ниже. Я сжимаю твои волосы, прошу: «Войди». Но ты медлишь. Ты берёшь свечу, наклоняешь, воск капает на лобок, вокруг, но не туда, где слишком нежно.

Потом ты входишь. Одним движением, глубоко, до конца. Я чувствую, как ты пульсируешь внутри, как воск остывает на коже, а ты горишь во мне. Ты двигаешься быстро, жёстко, доводя меня до оргазма за считанные минуты.

Ты кончаешь следом, наполняя меня. Выходишь, гладишь мои бёдра, счищаешь остатки воска, целуешь каждый след. Я лежу, не двигаясь, а кожа помнит каждую каплю.

Я закрываю глаза и думаю: может, не так уж я и сошла с ума. Может, это и есть норма — хотеть, чтобы любимый человек оставлял на тебе следы. Не синяки. Не шрамы. А маленькие, круглые, почти невесомые. Потому что воск — не только жжёт. Он ещё и принимает форму. Ту, которую ты придаёшь. Ту, которую я принимаю, и в которой чувствую себя в безопасности. Даже когда вокруг огонь. Главное — внутри ты.

Ты ложишься рядом, обнимаешь, шепчешь:

— Моя девочка. Моя жар-птица.

Наутро я переименую тебя в «Женя–Прометей».

— — — —

1 je ne sais quoi [жёнёсква] — дословно переводится как «я не знаю что». В переносном смысле оно означает неуловимое, невыразимое словами очарование, особенную притягательность или изюминку, которую невозможно точно описать

2 merd [мерд] — дерьмо!

Mon Dieu

Ты прислал мне эту зарисовку, когда мы ещё только прощупывали друг друга сквозь экраны. Это был жест не меньшей интимности, чем фотография члена. Возможно, даже большей. Членом делятся многие. А вот текстом, где ты выставляешь богов в трениках и с похмелья, а себя выводишь под маской вечно пьяного и единственно живого Диониса, — могут единицы.

Сначала ты прислал три первые сцены, что тоже рискованно — дуракам половину работы не показывают. Моё внутреннее строгое жюри зависло в ожидании продолжения. В этой паузе я поделилась с тобой своим «Колобком». То ли ты почувствовал себя участником литературного состязания, то ли просто счёл меня достойным оценщиком, но вскоре ты прислал недостающие сцены. Я прочитала залпом. Дважды.

В твоём скетче боги спустились на землю. Нашу землю, в Петербург. И оказалось, что Арес стал Че Геварой на постере, Зевс — быковатым качком из девяностых, которого разводят менты с помощью коньяка «Тамбовский коллекционный» (какая точная деталь, чёрт возьми!). Афродита регистрируется в «Пьюр», как и я, Гермес — подаётся в курьеры «Яндекс Еды». Морфей спит на бездомной собаке, и это, пожалуй, самый счастливый из них.

Все они разбрелись по своим новым «храмам»: фитнес-клубы, алтари в приватных чатах, самокаты. Они растворились в городе, который их не узнал и не принял. Они стали функцией.

И только Дионис остался. Тот самый, который с утра пораньше уже подшофе, напевает «Ленинград» и ловко решает вопросы с полицией, подсовывая им бутылку вместо молний. Он — единственный, кто понял правила новой игры. Его храмы — «Красное и Белое». Его паства — те, кто хочет забыться. То есть большинство.

И именно в этот момент я, кажется, влюбилась окончательно. Не в мужчину с идеальным профилем на аверсе персидской монеты. Не в того, кто держит меня за руку на катке в Новой Голландии.

А в того, кто пишет пьесы про богов в трениках и не боится быть смешным. Потому что смешной — это и есть настоящий. Всё остальное — парадное. Всё остальное — ложь, которую мы оба научились распознавать на вкус. Горький, как помело. Солёный, как слеза. Сладкий, как просекко, которое ты пьёшь, пока ждёшь меня.

А теперь — я жду тебя. С красной ручкой. С чёрным кофе. С собакой, которую мы договорились купить. И когда твои боги окончательно растворятся в городе, когда у Зевса кончится годовой абонемент в Фитнес Хаус, а Афродита выйдет замуж за «Артёма», — мы останемся. Ты и я. Дионис и его Grammar Nazi. И это будет наш маленький Олимп. С видом на купол Никольского собора. И с рекламой Borjomi в ПЭТ. И пусть это никого не волнует, кроме нас.

***

/технически будет напечатана отдельной вклейкой на более тонкой бумаге или как Приложение в конце книги/

С твоего незапрещения, Женька, я делаю твою зарисовку частью нашей общей картины. Я только расставила горстку запятых, одела китайцев в ветровки неповторяющихся оттенков, звон сделала колокольным (хотя твой читатель умный, наверняка, сам догадается) и в финале добавила рекламу «Боржоми», мы это обсуждали, помнишь?

Итак, действующие лица:

ДИОНИС — весёлый и озорной, блестящий взгляд, в ушах наушники

ЗЕВС — типичный бородатый качёк, суровый взгляд, речь громкая, фразы стиля Вина Дизеля и Джейсона Стэтхэма

ГЕРМЕС — смуглый, невысокий, среднеазиатский акцент

АФРОДИТА — милфа с накачанными губами, скулами и в пушапе. Взгляд уставший, но развратный

МОРФЕЙ — худой, бледный, речь несвязная

СЦЕНА 1. Мансарда

Все действующие лица просыпаются с похмелья после шумной вечеринки в честь Хроноса. Одеты в туники. Все, кроме Диониса, мучаются головной болью и не понимают, где они и что происходит. Первым говорит Дионис:

— Что ж, как всегда единственный кто будет что-то делать с утра это я, хотя конечно давно пора было бы что-нибудь изобрести на этот случай. Ну да ладно, оставим это людям, я в них очень верю. Да и первым узнавать все ваши проделки с утра очень люблю.

Задумывается, бормочет:

— Вот бы все фрески сразу в одном месте можно было увидеть, и чтобы квадратненькие обязательно...

Одевается и, напевая Ленинград, пошатываясь, уходит.

Афродита пытается привести в порядок причёску, Зевс предпринимает безуспешные попытки прикурить, вызывая мини-молнии, Гермес в недоумении смотрит на свои ботинки и не может встать, Морфей блаженно спит и капает слюной на пол.