Идеальный член общества, или Записки с передовой

Le Roosh

Идеальный член общества, или Записки с передовой

33, или предисловие автора

У нас с тобой в алфавите тридцать три буквы. Не больше, не меньше. Тридцать три свинцовых литеры в наборной кассе — бери любую, ставь в строку, зажимай в верстатке. Какие наберёшь — те и отпечатаются. В судьбе или на бумаге — не важно.

Одни набирают: «Люблю тебя, скучаю». Три слова. Одиннадцать букв. Мягкие, тёплые, как хлеб из печки.

Другие выкладывают: «Прошу привлечь к ответственности гражданина N по факту...» Безжизненный канцелярит.

Третьи набирают одно и то же месяцами: «Жду». Снова. И снова. И снова. Одно слово. Три буквы. В нём «Ж» жужжит, как шмель, «Д» стоит уверенно, как дом, «У» — удивляется, что ты так долго не идёшь.

Тридцать три буквы.

И бесконечное количество миров, которые можно из них построить. Или разрушить.

Я не святая. Я тоже складывала буквы в слова, от которых людям было больно. Врала. Уходила. Молчала, когда надо было говорить. Говорила, когда надо было молчать.

Но сейчас я пишу эти заметки. Они выросли из нашего секстинга. Мы писали друг другу, пока в твоём блиндаже была связь. Слова заменяли пальцы. Предложения — язык. Абзацы — движения бёдер. Длинное тире — дыхание.

А потом связь прервалась.

И в моём горле застряли тысячи слов. На кончиках пальцев — тысячи ненабранных символов. Они зависли, как пассажиры на перроне, когда поезд отменили. Не выплюнуть, не проглотить.

Но рельсы не разобраны, табло ещё не погасло. И касса открыта.

P.S. Все совпадения с реальными людьми и событиями случайны. Автор не имела в виду никого конкретного, за исключением тех, кого имела.

Войдите, открыто!

Когда вечером в дверь постучали, я удивилась — курьеры всегда звонят в домофон, да и не заказывала я ничего.

Тем более военную полицию.

Но она пришла. Она всегда приходит без приглашения.

Стучали тяжело, уверенно. Так стучат люди, у которых есть право стучать. Не просьба — приказ, замаскированный под вежливость. Собака, которую мы ещё не купили, не залаяла, потому что её не было. Была только я, мои испуганные дети и этот стук, от которого вибрировала дверная коробка.

Вопреки своему обычаю жить нараспашку, я посмотрела в глазок и спросила «Кто?»

— Военная полиция, откройте. — И назвали твоё имя.

Полное, красивое, симметричное и зеркально отражённое от моего. Мы шутили с тобой, что наши отцы не долго думали, как нас назвать. И что мы тоже не будем долго думать — дочку назовем Леркой, а сына — Женькой. Лерка и Женька.

— Откройте! — вернул меня в реальность голос по ту сторону двери.

Я не открывала. Вместо этого позвонила тебе, и твой ровный глубокий голос меня успокоил и запутал одновременно. Я догадалась позвонить адвокату. Получила телефон дежурного прокурора и инструкцию: хочешь — открывай, не хочешь — не открывай. Без постановления полиция не имеет права входить. Только по приглашению. Постановления с их стороны не было, приглашения с моей — и подавно.

Но гости стучали ещё и ещё. С перерывами. Сначала настойчиво, потом с угрозой и обещанием вызвать полицию, потом почти просительно — мол, ну откройте, мы же всё равно не уйдём. Я не открывала. Потому что чувствовала: как только я открою, ты перестанешь быть моим. Ты станешь тем, кого ищут. Тем, кого я не знаю.

Я ждала, что ясность придёт с твоей стороны. Что ты скажешь что-то, после чего всё встанет на свои места. Что ты объяснишь, почему военная полиция ищет военного врача, который лечил раненых. Объяснишь так, что я поверю.

Но ты молчал.

А количество потусторонних сил за дверью увеличивалось.

Через час я устала. Не испугалась. Не сдалась. Просто устала от этого дабстэпа, который я не заказывала. И за 65-ваттную колонку прятаться было уже поздно — тётя Валя давно пожелала всем малышам «Спокойной ночи!». К тому же кофе остыл.

Я подошла к двери и с полминуты не могла её открыть — крутила замки, дёргала ручку, и с обратной стороны, вероятно, казалось, что моя дверь заперта как у Шефа из «Бриллиантовой руки». Оказалось — всё это время дверь была открыта. Как моя вера в людей.

— Ищите, — дала я команду псам.

Непрошеные гости переглянулись. Видимо привыкли к слезам, к «а что случилось», «он хороший, вы ошиблись». А тут — «фас».

— Мы разыскиваем... — начали чеканить вояки.

— Я знаю, кого вы разыскиваете, — перебила я. — Вы разыскиваете мужчину, которого я сама разыскивала всю жизнь.

— Беглого преступника, — перефразировал на казённый язык кто-то из сине-зелёного квартета.

Вдох сломался где-то на полпути и застрял в груди осколком.

Правда вообще всегда прошивает, как пуля — сначала не чувствуешь, только удар, а потом накрывает жаром и холодом одновременно.

Когда дыхание нормализовалось, я рассмеялась. Сначала тихо, потом громче, потом почти в голос. Не потому что смешно. Потому что если не смеяться — придётся кричать. Кричать, что я же видела! Я видела эту статью в интернете, но отмахнулась от неё как от досадного недоразумения, решив, что полное совпадение ФИО — это просто совпадение!

— Знаете что, — сказала я, просмеявшись и вытирая глаза, — вы не там ищете. Поищите в табакерке.

— В какой табакерке? — не понял прыщавый.

— В той самой, откуда чёртик выскакивает, — пояснила я терпеливо, как объясняют детям, почему нельзя есть жёлтый снег. — Ну, знаете, такая коробочка с сюрпризом. Нажимаешь — и выпрыгивает. Вот у Жени член точно так же выскакивал из трусов. Всегда неожиданно. Всегда к месту. Хотите, покажу? У меня фотографии есть. Могу распечатать для ориентировки. Повесите на доску «Их разыскивает полиция» — будет самый популярный стенд в отделении.

Прыщавый покраснел так, что его прыщи стали незаметны на общем фоне. От смущения или от злости — я не разобрала, но оснований для допроса не было, поэтому гости начали обуваться.

— Если объявится — позвоните. — вместо «до свидания» дежурно выдохнул усатый.

— Если объявится, я ему сначала отсосу, а потом, может быть, позвоню. Но не вам. Маме его позвоню. Сказать, что сын — мудак, но я всё равно его люблю.

Мне пригрозили статьей за укрывательство дезертира, но я уже закрывала за ними дверь. На этот раз — на замок.

Я прислонилась к стене и медленно сползла. Дети стояли в коридоре. Средненький смотрел на меня с той взрослой тревогой, которая появляется у детей слишком рано, когда они понимают: мама не справляется, мама сейчас упадёт, и поднимать её придётся ему.

— Откройте окна, — попросила я детей, — иначе мы задохнёмся сегодня.

Мы проветривали квартиру очень долго. Очень. Открывали все окна — у нас их семь, по числу дней в неделе, по числу нот в музыке, по числу кругов ада, которые я прошла в тот вечер. Хотя на улице было холодно. Хотя дети мёрзли, кутаясь в пледы. Хотя сквозняк выдувал не только этот убийственный запах грязных ног, но и последнее тепло, последние иллюзии и надежды на то, что всё это — ошибка, недоразумение, дурной сон, миф.

«Миф» – это был твой позывной. Я криво и горько улыбнулась. Как улыбается женщина, которая только что узнала: её личный Миф оказался не богом, а всего лишь актёром, блестяще отыгравшим роль. И вместо того чтобы злиться, она почти аплодирует. Потому что спектакль был хорош. Очень хорош. Настолько, что хочется выйти на сцену, пожать руку и сказать: «Браво, сукин сын, браво! Я поверила».

— ТРИ ТЫСЯЧИ ПОЦЕЛУЕВ ТОМУ НАЗАД —

Дежавю

Ты лайкал меня несколько раз, но я не видела. А ты терпеливый. Дождался, когда у меня открылось окно фертильности и случилась овуляция. И тут организм продиктовал свои правила: начал смотреть на мужчин иначе: не анфас, а в профиль.

А профиль у тебя оказался что надо: как у сына Зевса и Геры на аверсе персидской монеты. Которую уже не разменяешь, но расплатиться ещё можно.

На реверсе же было отчеканено:

«Все, кроме меня думают, что я врач». Ясен пень, я тоже так подумала: белый халат и стетоскоп на шее не оставляли сомнений.

Ещё подумала — «какой скромный доктор!» И накинула «плюс триста» к твоему профилю. Авансом.

Дальше было что-то про «не в потоке, не в ресурсе» и прочие нигилизмы. Я перевела это с древнегреческого как «адекватный».

Особую ценность твоей «монете» придавала гуртовая надпись «профессионально балую женщин». Хотя сейчас мне кажется, что в середине первого слова была буква «а». А не «о». Но это уже не важно. Важно, что яйцеклетка требовала жертв. Или хотя бы интересного текста. И я выпустила стрелу Амура. Попала, как обычно, себе в ногу, но это тоже не важно.

Важно, что диалоговое окно открылось и пузыри сообщений поплыли вверх как диоксид углерода в только что откупоренном шампанском.

Неделю я хохотала и пьянела без вина. Так, что по временам приходилось закидывать чат в архив — чтобы не уволили за «пьянство» прямо на рабочем месте.

Сидя в чулане, ты разглядел во мне Grammar Nazi и научился ставить длинное тире. С тех пор паузы в нашей переписке стали правильными и диалоги перестали походить на телеграфную ленту. Больше — на азбуку Морзе. Не то чтобы это спасло мир, но глаз радовался. Сейчас мне кажется, что этот твой интерес к длинному тире сработал как пароль к моему кодовому замку. Как сигнал «Я свой. Я говорю на твоём языке». И я впустила. И точка. Точнее — точка и тире.

Грамматически выверенными конструкциями, без единой ошибки, мы запланировали коньки, вино и чебуреки. На шестое декабря.

Синоптики на шестое декабря запланировали дождь. И ошиблись. Как обычно.

Но мы этого ещё не знали, поэтому ты бил их карту осадков бронью стола в ресторане. У окна. Где то окно — не сказал.

Просто вызвал такси к часу Х, и меня доставили. Как ёлку под Новый год. Только без мишуры: я заранее предупредила, что в вечернее платье рядиться не буду и приду в джинсах. Потому что я такая. Потому что если не нравится — можешь идти к чёрту.

Водитель остановился у «Небо и Вино». Минут на сорок позже оговоренного времени. Но это была не его вина. Это я вечно опаздываю. В этот раз настолько, что ты успел сосчитать все пузырьки в просекко объёмом 0,75 мл.

Когда я добралась до «Неба», ни одна туча не пронеслась по твоему лицу. Полный штиль. До сих пор не знаю — то ли просекко в «Небе» так хорош, то ли я оправдала ожидания. Но осадков не случилось. Только нити жемчужных пузырьков напористо поднимались в твоём бокале. Пф-ф-ф-ф

— Знаешь, как это называется? Perlage1 — сам спросил и сам ответил ты, не давая мне обнаружить моё же невежество. — Звучит смешно, а выглядит красиво, правда?

— Да, но видимо только в русском языке. — не растерялась я и выказала я понимание этимологии этого термина. — А ещё пока смотришь — ощущается как дежавю. Но это, наверное, на всех языках.

Пузырьки продолжали подниматься, лопаться и исчезать. Как те анкеты, что я пролистывала до тебя в том блядском приложении.

— А ты знаешь, что дежавю — это просто ошибка мозга? — решила я блеснуть эрудицией.

Ты не успел ответить ни «да», ни «нет».

— Представь, что в твоём мозге есть два отдела, — не останавливалась я. — Отдел «Это новое?» — оценивает, встречался ли ты с этим раньше. Отдел «А что конкретно это было?» — ищет в памяти детали. Обычно они работают синхронно. Но иногда, — я растянула последнюю гласную и повторила, — иногда сигнал от отдела «новизны» задерживается и мозг не успевает понять откуда инфа. И ошибочно заключает: «Это с нами уже было». Хотя на самом деле — не было. То есть ощущение возникает до того, как мозг успевает найти конкретное воспоминание. Отсюда это мучительное «это уже где-то было».

Ты, очевидно, знал об этом и до меня, но дал договорить.

Вообще надо признать, что в тот вечер на одно твоё слово пришлось примерно двести моих реплик и десяток косых взглядов из-за соседних столиков.

За каким-то чёртом я решила поделиться с тобой всем своим опытом дейтинга. Ну то есть как решила. Момента принятия решения я не помню — меня просто рвало и тошнило этими кейсами, и они вываливались из моего рта один за другим, как непереваренные пельмени. В конце повествования я чувствовала себя круглой пьюрочкой2.

А дождь так и не начинался — тот, который обещали. Поэтому, когда мой последний рвотный позыв затих, мы решили вернуться к первоначальному плану и рванули на каток. Успели на последний сеанс в Новую Голландию.

Оказалось, что ты катаешься божественно. Я с тобой — тоже. Не потому, что вдруг стала фигуристкой, а потому что твои руки не отпускали меня. И ещё потому, что в детстве ты, оказывается, занимался фигурным катанием. И тренировался на одном льду с Плющенко. Я захотела запечатлеть катание — да, через одни руки, но всё же — с самым титулованным фигуристом России. Но смутилась и сфотографировала только ноги.

«Меня можно фотографировать» — бесхитростно сказал ты и улыбнулся. Как ничейный добрый пёс. Кажется, даже голову немного наклонил для пущего сходства.

Сеанс закончился, мы зачехлились, я переименовала тебя в «Женя Пьющенко» и мы пошли в сторону Петроградки. В какой-то момент я повернулась и снова вгляделась в твой профиль: ни дать ни взять — греческий. Божественный. Кажется, в этот момент я втюрилась. Окончательно. Бесповоротно. Как дура.

Должно быть я себя как-то выдала, потому что через мгновение ты меня поцеловал. Просто взял и поцеловал. Без прелюдий. Без сигнальных ракет. Не выясняя, целуюсь ли я на первом свидании. А я не целуюсь. Обычно я ставлю границы, измеряю дистанцию, проверяю, не псих ли. Иногда справки требую. С подругой советуюсь. А тут — не стала сопротивляться. Не стала возмущаться. Просто отдалась. Молча. Потому что это было правильно. И вкусно. Не от дешёвых спецэффектов, а от того самого перляжа, который не купишь в магазине: пузырьки поднимались откуда-то изнутри, лопались на губах, щекотали нёбо и кружили голову.

— Кажется, у меня дежавю, — смогла оторваться я от твоих губ.

— У меня тоже. Но это не ошибка мозга. Это план.

Мы стояли в центре трехсотлетнего города, под дождём, который так и не случился, и целовались. Так, словно делали это тысячу раз в прошлой жизни.

Целовались и знали, что этот перляж внутри нас не кончится. Даже когда кончится просекко. Даже когда кончится зима. Даже, когда мы расставим все точки. И тире.

Точка-тире-точка-тире. Тире. Точка-тире-точка-точка 3.

— — — —

1 perlage [перляж] — perle — жемчужина — игра пузырьков углекислого газа в бокале игристого вина, поднимающихся к поверхности стройными дорожками

2 пьюрочка – это как «дурочка», только с претензией: новое архетипическое существо, населяющее джунгли Pure (дейтинг-приложение с самыми привлекательными анкетами и самыми ненадёжными связями). Женщина, которая достаточно умна, чтобы видеть абсурд, и достаточно... настойчива (или наивна?), чтобы в нём участвовать. Пьюрочка бродит по просторам приложения в поисках разума в царстве инстинктов.

3 в азбуке Морзе это шифр «ятл»

Бельэтаж

Когда в Александринке не осталось несмотренных спектаклей, мы пошли в Мариинку. На оперу. Не помню какую, кажется итальянскую. Про несчастную любовь. Впрочем, все оперы про несчастную любовь.

В ложе никого, кроме нас, не было – то ли просто свезло, то ли ты выкупил все четыре места. Были только мы, бархат, позолота, сцена и живой звук. Я притворилась, что не удивлена. Просто вошла, села, расправила юбку-шопенку — лёгкую, многослойную, почти до пола, — и сделала вид, что пришла слушать музыку.

Ты сел рядом, открыл либретто и бегло ознакомился с сюжетом.

— В сущности, «Ромео и Джульетта». Но есть нюанс.

— Какой? — успела я спросить, но ты не успел ответить. Свет погас и дирижёр взмахнул палочкой. Оркестр проснулся, как растревоженный улей: сперва нота-разведчица, потом нарастающий гул — и вот уже весь воздух дрожит.

Твоя рука скользнула мне под подол. Сначала просто лежала — горячая, тяжёлая, неподвижная. Потом начала двигаться. Медленно. Лениво. Как будто сама по себе. Кажется, ты даже умудрился бросить на неё ревностный взгляд.

Слов я не разбирала — итальянский скользил мимо, как тёплая вода — но музыка брала за горло. Что-то тёмное, виолончельное, натянутое. Она не объясняла сюжет — она запускала его прямо в солнечное сплетение, минуя голову. Под неё невозможно было усидеть на месте — и твоя рука на моём бедре, кажется, чувствовала то же самое.

Твои пальцы скользнули выше, между ног. Я сжала бёдра — не чтобы остановить, а чтобы почувствовать сильнее.

Я смотрела на сцену, но видела дальше, сквозь закулисье и технические помещения. Субтитры проносились белой ниткой, которой штопают чью-то чужую драму: «Пусть ужасная правда засияет, как молния среди туч ужаса».

Оркестр полез вверх. Скрипки взбирались по гамме, как по пожарной лестнице – звонко, без оглядки. Виолончели ударили в диафрагму. Контрабасы — в солнечное сплетение. Я перестала различать, где заканчивается музыка и начинаешься ты — ты стал музыкой. Ты дирижировал мной из соседнего кресла, и если бы кто-то посмотрел на нас в этот момент, он бы увидел очень чувственную пару.

Я была уже на грани — той самой, за которой перестаёшь контролировать лицо, голос, всё, — когда оркестр вдруг смолк.

Свет зажёгся.

Антракт.

Ты вытащил пальцы — медленно, почти торжественно, — и вытер их о моё бедро под юбкой. Я сидела с открытым ртом, вжавшись в кресло, как пассажир самолёта, которому объявили экстренную посадку, а потом сказали: «Извините, показалось, летим дальше».

Прерванный акт в опере — это, пожалуй, особый вид пытки. Его должны включить в либретто. Акт первый: он доводит её почти до финала. Занавес. Все в буфет.

В антракте мы вышли в фойе и наткнулись на мою коллегу Ложу Партеровну. На самом деле, она Лена Петровна, но все зовут её как зовут, потому что она – главная по культурному просвещению масс. Если в Мариинку — то через неё. Если в музей Довлатова — тоже через неё. Если в туалет на работе — можно не через неё, но она всё равно узнает.

— Вот это встреча! Вы разве записывались у меня? — и назовёт меня по имени отчеству, на правах бухгалтерии. — Как вам постановка?

Мы с тобой переглянулись, и я ответила только на второй вопрос. Зато честно:

— Женя считает, что вид исключительный. А я, признаться, мало что видела.

— Если бы заказывали билеты через меня, вид был бы лучше! —не унималась наша культурная террористка.

— Маловероятно — тихонько ответил ты, но скорее не ей, а мне.

— Я всё прочувствовала. Очень проникновенная постановка. До мурашек. — прервала я акт препирательств и пообещала в следующий раз — только через неё.

Пока длился этот дурацкий разговор, в котором каждый говорил о своём, я заметила в огромных зеркалах в золотых рамах наше отражение. Моя юбка занимала две трети кадра. Пышная, безупречная — ни пятен, ни складок, ни единой зацепки, чтобы вменить нам непристойное поведение. Фатиновая броня. Только щёки горят, глаза блестят и ноги подгибаются. Но под тридцатью слоями фатина этого не видно. Шопенка хранит тайну лучше меня.

Мы, наконец, попрощались с бухгалтерией и вернулись в ложу.

— Второй акт длиннее? — спросила я, расправляя юбку.

— Длиннее, — ответил ты.

— И до финала без антракта?

— Без антракта.

Свет, наконец, погас.

Я сама взяла твою руку и спрятала под многоярусной юбкой. Твои пальцы пробрались выше и обвели сосок — один круг, второй, — и ушли обратно вниз, оставив после себя ток. Я открыла рот, чтобы вдохнуть, и забыла закрыть.

Сопрано взяла первую высокую ноту, и я вместе с ней ушла вверх — выгибаясь в кресле, прижалась затылком к бархатной обивке, как при перегрузке, когда тело наливается свинцом, а из головы вылетают все слова, кроме твоего имени.

Я потянула тебя вниз. Без слов. Просто положила руку на затылок и надавила. Мягко, но неоспоримо. И ты понял.

Ты спустился под юбку, а я осталась сидеть — прямо, неподвижно, глядя перед собой так сосредоточенно, что, кажется, встретилась глазами с Глинки на Театральной площади.

Твоё дыхание коснулось меня раньше губ — горячее, влажное, как воздух в тропиках.

— Не двигайся, — шепнул ты из-под юбки.

Язык. Сначала — едва уловимая точка касания, потом — властное, медленное, всё знающее скольжение. Ты шёл по мне, как по карте, выученной наизусть в тысяче других жизней. Обострилось всё. Кроме совести.

На сцене герой требовал вернуть обручальное кольцо и проклинал возлюбленную. Я тоже готова была тебя проклинать, потому что ты не торопился. То замирал, то возобновлял движение — волнами, кругами, длинными скользящими касаниями. Я перестала чувствовать ноги. Потом — руки. Потом — всё, кроме твоего рта.

Когда твои пальцы вошли, а язык остался снаружи, на точке невозврата, я перестала дышать. Не было больше ни оперы, ни ложи, ни Глинки. Только ты.

Сопрано потянула предпоследнюю ноту — ту, что длится дольше человеческого выдоха. Зал замер.

И когда она отпустила — грянул шквал аплодисментов, и первые «Браво!» понеслись через партер — и я разлетелась. В осколки. С твоим именем, которое никто не услышал, потому что оно провалилось в оркестровую яму.

Я улыбнулась и зачем-то поклонилась. Как будто это мне кричали. Как будто примадонна здесь была я.

Ты поцеловал меня под юбкой, поднялся. Сел рядом. Поправил воротник, как ни в чём не бывало.

— Давай дома на bis — предложила я.

— На bis обычно выходят, — возразил ты.

— Это смотря с какой стороны — со стороны зрителей, технически, это вход. Не увиливай. — распутала я начавший запутываться лингвистический клубок и переименовала тебя в «Женя-Маэстро».

Домой пришлось бежать. Потому что дома нас ждал этот ненормальный щенок, которого мы договорились купить, и если его не выгулять вовремя — он сожрёт диван. А у нас ещё вход/выход на bis запланирован.

— — — —

1 Fia che splenda il terribile vero come lampo fra nubi d'orror — Пусть ужасная правда засияет, как молния среди туч ужаса — поёт начальник стражи

2 отсылка к скандалу 2020 г, когда в уборных Мариинки была обнаружена скрытая камера.

Placebo

Через два дня Младшенькому исполнялось тринадцать.

Но всё полетело к чертям — торт, свечи, шарики, гости — его градусник неожиданно выдал сорок.

Я запостила эту маленькую трагедию в сторис, потому что иногда единственный способ не закричать — это превратить свой ужас в пиксели и графемы.

Кто-то даже лайкнул. Человек, который лайкает температуру сорок у чужого ребёнка, — это, наверное, какой-то новый вид социопата. Или просто тот, кто смотрит сторис на автомате, не вглядываясь. Не знаю.

Родной отец именинника поздравил болезного щедрой горсткой связных букв, но на вопрос «Нужна ли помощь?» литер в его наборной кассе, очевидно, не хватило.

А через час написал ты.

— Ты дома?

— Бома, — перепутала я буквы, но получилось смешно, уютно и навсегда вошло в наши словари.

— Я пришлю курьера.

И в этом «я пришлю» было что-то командирское. Не просьба оставаться на позициях, не предложение. А приказ, который не обсуждается.

Вскоре нам доставили пакет.

Небольшой. Лёгкий. Среди прочего — упаковка без торгового названия. Белая, скромная, почти больничная. На обороте мелкий шрифт — только действующее вещество — и химическая формула, которая должна была внушать доверие.