Боярин в мегаполисе

— А где у вас рынок? — спросила я.

— Везде, — ответил Борислав. — У нас нет отдельного рынка. Каждый торгует у своего дома.

— Как в Средневековье.

— Что такое Средневековье?

— Долгая история. Не важно.

Наконец мы подъехали к кремлю. Стены его были сложены из огромных, грубо обтёсанных каменных блоков. Сквозь них местами пробивалась трава — старые стены, очень старые. Я положила ладонь на камень и почувствовала, как он гудит — едва слышно, на грани восприятия.

— Стены чувствуют, — сказал Борислав, спешиваясь. — Они живущие.

— Живущие стены?

— В них заложена магия наших предков. Они могут разговаривать, если захотят. Но редко хотят. Люди их утомляют.

Я убрала руку.

— У вас всё странное, — сказала я.

— Это ты странная, — ответил он. — Идём.

Мы вошли в кремль. Внутри оказалось просторное мощение двора, посреди которого стоял колодец — такой же, как у терема, но больше, выше, с фигурой не одного дракона, а трёх.

— Это сердце нашего рода, — сказал Борислав, указывая на колодец. — Здесь хранится сила Гремячих. Если колодец высохнет, род погибнет.

— И как он не высох до сих пор? — спросила я.

— Мы его питаем. Каждый боярин, каждый воин, каждый человек нашего рода отдаёт частицу своей силы. Вода в колодце — это наша общая кровь.

— Красивая метафора.

— Не метафора. Реальность.

Я посмотрела в колодец. Вода в нём была тёмной, почти чёрной, но на поверхности плясали золотые искры — как звёзды в ночном небе.

— Теперь покажу тебе самое главное, — сказал Борислав.

Он повёл меня к одной из башен — самой высокой, с золотым куполом. Внутри башни была винтовая лестница. Мы поднимались долго — ступенька за ступенькой, каменный круг за кругом. У меня уже кружилась голова, когда Борислав наконец открыл тяжёлую деревянную дверь и вышел на смотровую площадку.

— Смотри, — сказал он.

Я посмотрела.

С башни открывался вид на весь город и далеко за его пределы. Белые дома, красные крыши, лента реки, поля, леса, горы на горизонте. Всё это было залито солнцем — золотистым, густым, как мёд.

— Красиво, — выдохнула я.

— Это мой мир, — сказал Борислав. — Он тебе нравится?

— Да.

— Может, останешься?

Я повернулась к нему. Он смотрел на меня, и в его глазах не было шутки.

— Ты серьёзно?

— Я всегда серьёзен, Алиса.

— Ты меня неделю знаешь.

— Иногда и дня достаточно.

Я не знала, что ответить. Ветер трепал мои волосы, разрывая причёску, которую соорудила Глафира. Я стояла на краю крыши, смотрела на незнакомый мир и чувствовала, что моя жизнь никогда уже не будет прежней.

— Я подумаю, — сказала я наконец. — Хорошо?

Борислав кивнул.

— Хорошо.

Мы стояли молча. Внизу шумел город. Где-то пели птицы. Я чувствовала тепло его руки — он не касался меня, но тепло всё равно шло, будто между нами не было воздуха.

— Пошли, — сказал он. — Я покажу тебе, где мы будем жить следующие несколько дней.

— Жить?

— Да. Мы остановимся здесь, в кремле. В моих покоях.

Я сглотнула.

— В твоих покоях?

— Не бойся. — Он улыбнулся. — Помнишь наш уговор? Никто ни к кому не лезет.

— Помню.

— Тогда идём.

Мы спустились с башни и пошли через двор. Я сжимала в кармане брошь, которая сегодня почему-то была особенно горячей.

— Ты что-то чувствуешь? — спросил вдруг Борислав, останавливаясь.

— Да. Жар.

— Это печать. Она реагирует на мой род. Чем ближе ты к сердцу рода, тем горячее становится брошь.

— Так мы близко?

— Очень, — сказал он. — Мы прямо над сердцем. Колодец внизу, мы наверху.

Я достала брошь из кармана. Изумруд горел ярко-зелёным светом — почти ослепительным.

— Кажется, она хочет сказать что-то, — прошептала я.

— Может быть, — ответил Борислав. — Может быть, она напоминает тебе, что время идёт.

— Время идёт везде, — сказала я. — В вашем мире, в моём. Я не забыла про портал.

— Я знаю. Я просто — он замолчал, подбирая слова. — Я просто хочу, чтобы ты запомнила этот день. Запомнила этот вид. Запомнила, что где-то есть место, где тебя ждут.

— Кто ждёт?

— Я, — сказал он.

И снова между нами повисла тишина — густая, как тот воздух в лесу, полная невысказанных слов.

— Покажи мне свои покои, — сказала я, чтобы разрядить обстановку.

Он кивнул и повёл меня дальше.

Глава 10

Покои боярина в кремле оказались не тем, что я ожидала.

Я думала, что увижу роскошь — золото, бархат, меха, резную мебель, огромные кровати под балдахинами. Вместо этого меня встретила скромная, почти спартанская обстановка.

Две комнаты. Первая — приёмная, с длинным дубовым столом, несколькими лавками и большим камином, в котором потрескивали дрова. На стенах — карты. Много карт. Старых, новых, на пергаменте, на холсте, на странном тонком материале, похожем на пластик. Карты земель, лесов, рек, гор. Карты с отметками, стрелками, рунами, которых я не понимала.

— Ты картограф? — спросила я, рассматривая одну из карт — на ней был изображён лес, который мы проезжали сегодня утром.

— Я боярин, — ответил Борислав, разжигая огонь в камине. — Боярин должен знать свои земли лучше, чем свои ладони. Каждый ручей, каждый овраг, каждый дом. Если не будешь знать, люди умрут.

Вторая комната оказалась спальней. Здесь было ещё проще: кровать с деревянной спинкой (без балдахина), тумбочка, на которой стояла кружка с водой, в углу — сундук для одежды. На стене вместо карт висел меч — тот самый, который, наверное, ковал Милован, блестящий, с рунами на лезвии.

— А где все твои богатства? — спросила я, не удержавшись. — Где золотые унитазы, мраморные полы, слуги с опахалами?

— Золотые… что? — переспросил он.

— Не важно. Просто я думала, что бояре живут богаче.

— Богатство не в вещах, Алиса. Богатство в земле, в людях, в силе. Золото можно потерять. Землю — нет.

Он подошёл к сундуку, открыл его и достал оттуда что-то, завёрнутое в тёмную ткань. Развернул. Это оказался браслет — широкий, серебряный, с крупным изумрудом, который был точной копией камня в моей броши.

— Это тебе, — сказал он, протягивая браслет. — Ты ведь моя невеста. У невесты должен быть браслет.

Я взяла украшение в руки. Оно было тяжёлым, тёплым — будто кто-то только что носил его. Изумруд блеснул, и мне показалось, что он подмигнул.

— Настоящий? — спросила я.

— Настоящий. Родовой камень Гремячих. Я заказал его пять лет назад для той, кого выберу в жёны. — Он помолчал. — Но тогда я думал, что выберу сердцем. Потом решил, что сердцу нельзя верить. А теперь снова не уверен.

— Ты сложный человек, Борислав.

— Я боярин. Это одно и то же.

Я надела браслет на левую руку. Он сел идеально — будто создан для меня. Изумруд загорелся ровным зелёным светом, и я почувствовала, как тепло разливается по запястью, поднимается выше, к локтю, к плечу, к сердцу.

— Что это? — прошептала я.

— Браслет принимает тебя, — ответил Борислав. — Если бы ты была чужая, он бы обжёг твою руку. А так — он признал тебя своей.

— Признал своей? — переспросила я. — Браслет? Это просто украшение.

— В нашем мире украшения не бывают просто украшениями. Всё имеет душу. Даже камень.

Я смотрела на изумруд, который пульсировал в такт моему сердцу. И чувствовала, что это правда. В этом камне было что-то живое.

— Что теперь? — спросила я.

— Теперь я покажу тебе город, — ответил Борислав. — Не с башни, а изнутри. Ты увидишь, как живут мои люди. Что они едят, о чём говорят, чем дышат.

— А портал?

— Портал не убежит. — Он усмехнулся. — Идём.

Мы вышли из кремля уже пешком — лошадей оставили во дворе под присмотром конюха. Борислав надёжно закутался в тёмный плащ и поднял капюшон, чтобы его не узнали. Я тоже накинула капюшон на голову — не потому, что боялась, что узнают, а потому, что было ветрено.

Улицы Гремячья кишели народом.

Я шла и смотрела по сторонам, пытаясь запомнить каждую деталь. Вот лавка мясника — туши свиней и овец висят на крюках, мухи вьются, но мясник бодро нахваливает товар. Вот лавка рыбака — пахнет тиной и речной водой, на прилавке лежат огромные серебристые рыбины с человеческими глазами (мне показалось, или они действительно моргали?). Вот кузница — маленькая, не такая большая, как у Милована, но дым из трубы валит не меньше.

— Хочешь поесть? — спросил Борислав, останавливаясь у навеса, под которым женщина в белом переднике жарила на открытом огне что-то, пахнущее невероятно вкусно.

— А что это?

— Пирожки с мясом и капустой. Пальчики оближешь.

Он купил два пирожка, протянул один мне. Я надкусила. Тесто было тонким, хрустящим, мясо — сочным, с луком и перцем. Вкус необычный — не как в наших чебуреках, а какой-то более насыщенный, пряный.

— Вкусно, — сказала я с набитым ртом.

— Ещё бы, — усмехнулся Борислав. — Это Матрёна, лучшая повариха в городе. Её пирожками сам князь объедался.

— Какой князь?

— Наш, здешний. Верховный князь всех семи родов. Он приезжает в Гремячье раз в год, чтобы проверить, как мы соблюдаем древние законы.

— И как вы их соблюдаете?

— Так себе, — честно ответил Борислав. — Но князь закрывает глаза, потому что мы платим налоги вовремя.

Мы прошли дальше. Улочки становились уже, дома — теснее. Я заметила, что в этом квартале живут бедные — облупленные стены, грязные окна, дети в рваной одежде, которые играли в пыли.

— Твои люди не все богаты, — заметила я.

— Нигде все не богаты, — ответил Борислав. — Но у нас нет голодающих. Каждый получает хлеб из амбара рода. Каждый может прийти к кремлю и попросить еды, одежды, крова. Мы не отказываем.

— Даже чужакам?

— Даже чужакам. — Он помолчал. — Особенно чужакам. Они самые уязвимые.

Я покрепче сжала браслет на руке.

— Ты хороший правитель, Борислав.

— Я стараюсь им быть.

Мы вышли на небольшую площадь, где стоял каменный столб — такой же, как в деревне Заречье, но выше, с резными узорами. У подножия столба лежали цветы — свежие, будто их положили только что.

— Вечевой столб, — пояснил Борислав. — Здесь народ собирается, чтобы решать споры. Но сегодня выходной, поэтому пусто.

— У вас есть выходные?

— Каждый седьмой день. Как у вас.

— Откуда ты знаешь про наши выходные?

— Я много знаю про ваш мир, Алиса. — Он посмотрел на меня, и его глаза стали серьёзными. — Наши разведчики веками собирали информацию о людях. Мы знаем ваши языки, ваши обычаи, ваши слабые места.

— И зачем вам это?

— На случай войны. Если портал откроется, мы должны быть готовы.

— Ты думаешь, будет война?

— Я надеюсь, что нет. Но готовлюсь к худшему.

Я смотрела на него и чувствовала, как тяжесть ответственности давит на его плечи. Боярин, страж рода, хранитель портала, защитник людей. И при этом — просто мужчина, который сегодня утром ел пирожок с мясом и улыбался.

— Давай поговорим о чём-нибудь весёлом, — предложила я. — О чём ты мечтаешь? Когда не думаешь о войне и долге?

Борислав удивился. Похоже, никто никогда не спрашивал его о мечтах.

— Я… — он запнулся. — Я мечтаю о доме.

— У тебя есть дом.

— Есть терем. Есть кремль. Но это не дом. Дом — это где тебя любят, не за титул, а просто так. Где ты можешь снять сапоги, сесть у камина и молчать. И тебе будет хорошо.

— Почему у тебя нет такого места?

— Потому что я не нашёл человека, с которым могу молчать.

Он посмотрел на меня. Я посмотрела на него. Вокруг шумел город, кто-то ругался в лавке, кто-то смеялся, где-то играла музыка. Но мы стояли в тишине.

— Может, найдёшь, — сказала я тихо.

— Может быть, — ответил он.

Мы пошли дальше. Борислав показал мне ремесленные ряды (там продавали всё — от гвоздей до мехов), школу для мальчиков из простых семей (Борислав сам её открыл пять лет назад), больницу, где лечили магией и травами.

— В вашем мире лечат только магией? — спросила я.

— И травами. И молитвами. У нас нет ваших… как их… антибиотиков.

— Откуда ты знаешь про антибиотики?

— Разведчики, — напомнил он. — Мы знаем всё.

Я вздохнула.

— Страшно быть под колпаком у драконов.

— Мы не драконы. Мы люди. Просто с магией.

— Ты можешь превращаться в дракона. Это делает тебя не просто человеком.

— Могу, но редко. — Он усмехнулся. — В прошлый раз, когда я превратился, я сжёг свой любимый кафтан. Обидно было.

Я рассмеялась. Он — тоже.

К вечеру мы вернулись в кремль. У меня гудели ноги, болела спина (сказалась утренняя поездка верхом), и хотелось есть.

— Глафира приготовила ужин, — сказал Борислав, когда мы поднимались по лестнице в его покои. — Она обидится, если мы не придём.

— Мы будем ужинать с твоей прислугой?

— Мы будем ужинать с теми, кто нас кормит, — ответил он. — Глафира — не прислуга. Она член рода. Дальний родственник, но член.

За ужином в большой кухне терема собралось человек десять. Глафира, Милован (он пришёл с кузницы, весь в саже, но довольный), два конюха, повариха Матрёна (та самая, с пирожками), и ещё несколько человек, которых я не запомнила.

Стол был простым — деревянным, без скатерти. На нём стояли миски с похлёбкой, тарелки с мясом, хлеб, квас в глиняном кувшине.

Борислав сел во главе стола. Я — рядом с ним. Остальные расселись кто где.

— За здоровье боярина! — сказал Милован, поднимая кружку с квасом. — И его красавицы-невесты!

— За здоровье! — подхватили остальные.

Я покраснела. Борислав незаметно сжал мою руку под столом.

Ужин прошёл тепло, по-домашнему. Милован рассказывал байки о том, как он ковал первый меч и чуть не спалил кузницу. Глафира жаловалась, что Борислав слишком мало ест и слишком много работает. Конюхи обсуждали, у кого лошадь быстрее.

Я сидела и слушала, и мне было хорошо.

Просто хорошо. Без «но».

После ужина мы поднялись в покои. Борислав постелил мне на лавке в приёмной — мягкое одеяло, пуховая подушка, чистая простыня.

— А ты где будешь спать? — спросила я.

— В спальне. За стеной. — Он показал на дверь. — Если что-то понадобится, стучи. Я сплю чутко.

— Спокойной ночи, Борислав.

— Спокойной ночи, Алиса.

Он ушёл, закрыв за собой дверь. Я лежала на лавке, смотрела в потолок и думала.

О мире. О себе. О нём.

Изумруд на броши и на браслете светился в темноте — два зелёных огонька, пульсирующих в унисон.

— Ты что-то знаешь, — прошептала я броши. — Ты знаешь, чем всё закончится.

Брошь молчала. Но мне показалось, что в её молчании был ответ.

Я закрыла глаза и заснула.

Сон был пустым и спокойным. Ни бабушки, ни сада, ни яблок. Просто темнота и тишина.

А утром меня разбудил грохот.

— Вставай! — раздался голос Борислава из-за двери. — Вставай скорее!

— Что случилось? — спросила я, садясь на лавке.

— Показывать нечего. Одевайся и выходи. Пять минут.

Я натянула платье, сунула ноги в сапоги и выбежала в коридор.

Борислав стоял у окна и смотрел во двор. Лицо у него было белое, как мел.

— Что? — спросила я, подбегая.

— Он пришёл, — сказал Борислав. — Верховный князь. Внепланово.

— Князь? Тот самый, который приезжает раз в год?

— Тот самый. — Борислав повернулся ко мне. — Он знает о тебе. И требует, чтобы ты предстала перед ним.

— Откуда он знает?

— У него везде свои люди. — Борислав сжал кулаки. — Алиса, это опасно. Если князь узнает, кто ты на самом деле…

— Не узнает, — сказала я, стараясь звучать увереннее, чем чувствовала. — Мы с ним ещё не встречались. Я просто твоя невеста из Медвежьего угла.

— Он умнее Ветровой.

— А я умнее, чем кажусь.

Борислав посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул.

— Хорошо. Пойдём. Но если что — беги к порталу.

— А ты?

— Я задержу его.

Мы вышли во двор. Навстречу нам, через открытые ворота, въезжал всадник на белом коне. Один. Без свиты. Без оружия. В простом сером плаще.

Он спешился и подошёл к нам. Снял капюшон.

— Борислав, — сказал он. — Ты не рад меня видеть.

Верховный князь оказался молодым. Лет тридцати, не больше. Светлые волосы, голубые глаза, ямочки на щеках. Он улыбался, но улыбка не доходила до глаз.

— Князь Данияр, — Борислав склонил голову. — Какими судьбами?

— Судьбами, Борислав, судьбами. — Князь перевёл взгляд на меня. — А это, видимо, твоя таинственная невеста. Та, о которой говорят все сплетницы от Гремячья до Ветровых.

— Алиса, — представилась я, глядя ему прямо в глаза. — Из рода Гремячих.

— Из Медвежьего угла, — добавил князь. — Знаю, знаю. Я кое-что слышал об этом месте.

— И что же вы слышали?

— Что его не существует, — сказал князь, и улыбка его стала шире. — Вообще. Ни на одной карте. Ни в одном свитке. Ни в одном предании.

У меня похолодело внутри.

— Карты врут, — сказала я, повторяя свою старую фразу.

— Карты, сделанные людьми, — да. Карты, сделанные магами — нет. — Князь сделал шаг ко мне. — Я маг, Алиса. Я вижу то, что скрыто. И я вижу, что ты не из этого мира.

Борислав шагнул вперёд, загораживая меня собой.

— Князь, — начал он.

— Молчи, — оборвал его Данияр. — Я не затем пришёл, чтобы карать. Я пришёл, чтобы понять. — Он посмотрел на меня поверх плеча Борислава. — Кто ты, девушка? Зачем ты здесь? И почему печать древнего рода сияет на твоей груди, как живое сердце?

Я сжала брошь в руке.

— Я Алиса, — сказала я. — И я пришла, чтобы закрыть портал. Всё остальное неважно.

— Неважно? — Князь рассмеялся — негромко, беззлобно. — Мир стоит на пороге катастрофы, появляется девушка из другого мира, и ты говоришь, что это неважно?

— Важно, — поправилась я. — Но не для вас.

Князь замолчал. Посмотрел на Борислава. Потом снова на меня.

— Я даю вам три дня, — сказал он. — Через три дня вы явитесь ко мне в столицу и расскажете всё. Всю правду. Без утайки. Если нет — я сам разберусь. И вам это не понравится.

Он развернулся, сел на коня и уехал так же внезапно, как и появился.

Я перевела дух.

— Три дня, — повторил Борислав. — У нас есть три дня.

— Что будем делать?

— Думать. — Он взял меня за руку. — Идём в терем. Нужно посоветоваться со старейшинами.

— Со старейшинами?

— С теми, кто хранит память рода. Может быть, они знают, как нам быть.

Мы пошли обратно. Я чувствовала, как браслет на руке нагревается. Брошь тоже стала горячей.

— Три дня, — прошептала я. — Или всё рухнет.

— Не рухнет, — ответил Борислав. — Я не позволю.

Но в его голосе не было уверенности.

Глава 11

Совет старейшин рода Гремячих собрался через час после отъезда князя Данияра.

Я сидела в углу приёмной комнаты на низкой широкой лавке, поджав под себя босые ноги (сапоги я скинула ещё в коридоре, потому что они натёрли пятки), и смотрела, как в зал один за другим входят пожилые мужчины и женщины. Их было семеро. Самому молодому, наверное, лет шестьдесят, самому старшему — далеко за сотню. Они выглядели древними, как эти стены, как тот заповедный лес, который мы проезжали утром. Морщинистые лица, седые волосы, глаза — выцветшие, но цепкие, как у хищных птиц.

Они не смотрели на меня. Вообще. Будто меня не существовало. Проходили мимо, рассаживались на свои места — кто на резные стулья, кто на дубовые лавки, кто на массивные сундуки, обитые тёмной кожей. Переговаривались шёпотом, но я слышала обрывки фраз: «печать вернулась», «портал нестабилен», «князь Данияр», «девушка из другого мира».

Борислав стоял у камина, скрестив руки на груди. Он сменил простую дорожную одежду на парадный кафтан — тёмно-синий, почти чёрный, с серебряной вышивкой по вороту и подолу. На груди — родовой герб Гремячих: дракон, свернувшийся в кольцо, с изумрудом в пасти. Волосы зачесал назад, открыв высокий лоб и виски. Он выглядел как настоящий боярин — властный, неприступный, чужой. Не тем человеком, который ел пирожок с мясом на улице и говорил о мечтах.

Я вдруг остро почувствовала, что я здесь чужая. Не потому, что кто-то плохо ко мне относился. Пока никто не сказал мне ни одного грубого слова. А потому, что эти люди прожили здесь всю жизнь. Они знали каждый камень этого кремля, каждое дерево в том лесу, каждую травинку на поле. Они помнили предков, ушедших сотни лет назад. Они говорили на языке, которого я не знала (хотя Борислав переводил, но что-то терялось в переводе, я это чувствовала). А я пришла из другого мира, с другим языком, другой культурой, другой душой.

— Боярин, — сказал самый старый старейшина, которого звали Остромир. Он опирался на посох, украшенный рунами, которые слабо светились в полумраке комнаты. Двигался он медленно, с достоинством, как будто каждый шаг стоил ему огромных усилий. Но глаза у него были молодые — живые, острые, пронзительные. — Ты позвал нас. Мы пришли. Говори.

Борислав обвёл взглядом старейшин — каждого по очереди — потом посмотрел на меня. В его взгляде я прочитала: «Доверься мне». Я кивнула, незаметно.

— Вы знаете, что портал, который наш род охраняет тысячу лет, нестабилен, — начал Борислав. — Вы знаете, что он может открыться в любой момент. Вы знаете, что если это случится, два мира столкнутся — наш и мир людей. Хаос, смерть, разрушение. Всё то, чего мы боялись веками.

— Знаем, — сказала женщина с длинной седой косой, уложенной в три оборота вокруг головы. Её звали Милослава, она была хранительницей рода, чем-то вроде местной жрицы или жрицы — я не совсем поняла. На ней было тёмное платье с вышитыми рунами, похожими на те, что на посохе Остромира. — Знаем и молимся каждую ночь, чтобы этого не случилось.

— Молитвы не помогут, — ответил Борислав. Его голос звучал твёрдо, но без жестокости. Он говорил как есть, без прикрас. — Нужно действие. Печать рода Гремячих — вот она.

Он указал на мою грудь, где на льняном платье висела бабушкина брошь. Я машинально прикрыла её ладонью.

— Пятьдесят лет она пробыла в мире людей, — продолжил Борислав. — Сначала у предателя Святозара, потом у его возлюбленной, потом у их внучки. Теперь печать вернулась. Но вернуть её роду не так просто. Владелица печати — Алиса, — он назвал моё имя, и старейшины впервые обратили на меня внимание. — И она не хочет её отдавать.

Старейшины уставились на меня. Семь пар глаз — выцветших, мудрых, но не злых. В них не было осуждения, только любопытство и какое-то древнее, почти звериное чутьё. Они изучали меня, как охотники изучают следы невиданного зверя.

— Почему? — спросил Остромир. Голос у него был низкий, скрипучий, как несмазанная дверь.

Я глубоко вздохнула. Ноги дрожали, но я не подала виду. Встала с лавки — босиком, в простом платье, без украшений (только браслет на руке и брошь на груди). Я чувствовала себя маленькой и уязвимой перед этими семью древними людьми. Но я не позволила себе испугаться.

— Потому что это память о моей бабушке, — сказала я. Старалась говорить ровно, но голос всё равно дрогнул на слове «бабушке». — Она носила эту брошь всю жизнь. Она верила, что брошь приносит ей удачу. Она улыбалась, когда смотрела на неё. Она умерла с этой брошью на груди. Я её сама похоронила. Я сняла брошь с её тела, потому что не могла представить, что она будет лежать в земле. Я забрала её себе. И пять лет она хранилась в моей шкатулке в Челябинске. А потом я приехала в Москву, сняла квартиру, и вдруг брошь оказалась там, на абажуре. Не в чемодане. Не в коробке. На абажуре. Как будто кто-то специально положил её туда для меня. Или предупредил меня.

Я перевела дух. Старейшины молчали. Борислав не сводил с меня глаз.

— Я не знаю, как она там оказалась, — продолжила я. — Я не знаю, жив ли мой прадедушка Святозар или умер. Я не знаю, почему он оставил брошь моей бабушке, а не забрал с собой, когда исчез. Но я знаю одно: отдать эту брошь — значит предать бабушкину память. Она верила, что эта вещь её хранит. И она хранила её до последнего вздоха. Я не могу просто взять и отдать её вам, как ненужную монету.

— Брошь — не просто украшение и не просто память, — сказала Милослава. Её голос был мягким, но твёрдым, как шёлк, которым можно задушить. — Это сила. Сила нашего рода. Если она не вернётся туда, где ей место, портал рухнет. Ты понимаешь это?

— Понимаю.

— И всё равно не отдаёшь?

— Я не говорю, что не отдам. Я говорю — не сейчас. — Я сжала брошь в кулаке. Изумруд нагрелся, но не обжёг. — Сначала я должна понять, что здесь происходит. Почему брошь оказалась в моём мире. Кто её туда принёс на самом деле — Святозар или кто-то другой. И почему моя бабушка хранила её всю жизнь, ничего не зная о вас. Она не знала. Я уверена. Если бы знала, она бы сказала мне перед смертью. Но она промолчала. Значит, кто-то заставил её молчать. Или она сама боялась говорить.

Старейшины переглянулись. Между ними прошёл беззвучный разговор — взгляды, кивки, едва заметные движения бровей. Я почувствовала, что они общаются не только словами, но и чем-то ещё. Может быть, магией.