Чужак в ледяной земле. Книга 1

Сая работала у раненых, рядом с ней старуха с белыми волосами, та самая, что узнала знак Морха. Суеты в ней не было. Двигалась она медленно, но люди расступались перед ней быстрее, чем перед вооружёнными мужчинами. Из маленького кожаного мешка она доставала мох, сухие травы, тонкие полосы кожи, костяную иглу, обломки светлого корня. Медициной в моём понимании это не было. Это был накопленный опыт выживания, переданный через руки.

Я сел рядом с раненым, у которого рука была пробита выше локтя, наконечник застрял внутри. Мужчина скрипел зубами, но не кричал. Сая потянулась к древку, собираясь выдернуть стрелу, и я перехватил её руку. Она мгновенно напряглась. Вокруг тоже. Тарг стоял недалеко, и я почувствовал, как его внимание упало на меня тяжёлым камнем.

Я медленно отпустил руку Саи и показал: не тянуть. Потом на кровь вокруг раны, на древко, на мужчину. Выдернешь сейчас, и кровь пойдёт сильнее. Сначала зафиксировать, обрезать лишнее, прижать вокруг. Сая смотрела зло. Понимала она всё, просто чужак лез в её дело. Я сразу отступил на полшага, показал на неё: ты. Потом на себя: помогу. Не забираю, помогаю.

Она ещё секунду держала взгляд, потом коротко сказала что-то старухе. Та хмыкнула, посмотрела на меня, как на странную кость, найденную в рыбе, и кивнула. Сая сделала по-своему, но осторожнее. Древко обрезали каменным ножом, оставив короткий кусок, рану обложили мхом, руку привязали ремнём к груди. Не идеально, но идеального тут не бывает.

У другого раненого было глубоко рассечено бедро, кровь уже остановилась. Плохо: остановившаяся кровь бывает признаком того, что человек её потерял слишком много. Губы посинели, кожа посерела. Дрожал он глубже, чем от холода: мышцы сокращались сами, мелко и часто. Я потрогал его шею. Пульс слабый. Сая заметила. Я показал: тепло, не жар. Его переложили дальше от огня, укрыли плотнее, подложили под бок горячий камень в шкуре. Камни они грели у огня и несли осторожно, чтобы не обжечь, это они знали сами. Я только проследил, чтобы камень не положили прямо к коже.

Рядом лежал мужчина с распоротым животом. На него я почти не смотрел. Исход я знал. Кишки вышли наружу, снег и грязь попали туда, куда не должны были. В моём мире у него был бы шанс: операционная, антибиотики, кровь, свет. Здесь у него были тепло, мох и руки людей, которым не хотелось, чтобы он умирал. Для достоинства иногда хватает, для жизни нет.

Он позвал кого-то, не громко, просто выдохнул имя. Сая наклонилась. Он повторил. Она ответила коротко, и голос у неё стал мягче. Мужчина закрыл глаза и больше их не открывал, хотя ещё дышал. Я отвернулся к огню. Иногда сложнее всего признать, что невозможное невозможно.

Краем глаза я увидел Арка. Он стоял неподалёку и смотрел на людей вокруг раненого: на Саю, на старуху, на меня. Он считал не потери, он считал, кто какую роль занимает после удара. Приказывать идти может каждый. Власть начинается там, где понимаешь, кто держит ткань, когда она рвётся.

Тем временем на краю стоянки строили шалаши. Старые полуземлянки вмещали детей, раненых и часть женщин, а мужчинам, подросткам и тем, кто держал периметр, нужны были быстрые укрытия. Их ставили низкими, почти лежачими. В снег втыкали две развилки, клали на них продольную жердь, с боков прислоняли ветки, сверху накидывали шкуры или плетёные маты из веток и коры. Щели забивали снегом. Снег здесь служил материалом, враждебным его никто не считал: утрамбованный, он держит ветер лучше плохо натянутой шкуры.

Один каркас ставили слишком далеко от склона, на открытом продуваемом месте. Я подошёл, показал рукой направление ветра, потом на склон. Мужчина нахмурился. Он был из другой группы, не из людей Арка, и слушать чужака, которому почему-то позволяют говорить руками, не хотел. Тарг подошёл раньше, чем конфликт стал явным. Молча посмотрел на каркас, потом на меня, потом сам ткнул дубиной в сторону склона. Мужчина сжал губы, но подчинился.

Я посмотрел на Тарга. Он не кивнул и не улыбнулся, просто отвернулся и пошёл дальше. Но это стоило больше кивка. Он публично поддержал правильное решение, меня тут никто не поддерживал. Разница тонкая. Мне полезная, ему безопасная, остальным понятная. Задерживать на нём взгляд я не стал: в таких делах нельзя жадничать. Лишний знак благодарности, и поддержка превращается в союз, а союз с чужаком Таргу не нужен. Он мог принять мою мысль, но не мог показать, что принимает меня. Особенно сейчас, после разгрома, когда молодые смотрели на него чаще, чем на Арка, и ждали силы, а не мудрости.

Сая видела всё это. Она стояла у огня с полоской кожи в руках и не шила. Смотрела на Тарга, потом на меня, потом на Арка. Так смотрит не девушка, которой выбирают мужа, а человек, понимающий, что любой неверный жест сейчас меняет расстановку в группе. Растерянности в её взгляде не было, был счёт. Я отвернулся первым. Пока мне хватало одного: от работы меня больше не отталкивали.

Укрытия переносили ближе к склону, пока у камня не выстроилась неровная линия из меха, веток и снега. Глазами строителя вышло плохо, глазами человека, которому нужно дожить до утра, достаточно. Входы разворачивали от ветра, нижний край шкур прижимали камнями, щели забивали снегом. Где шкур не хватало, шли ветки и старая кора. Сверху клали снег тонким слоем, чтобы не продавить каркас. Он гасил ветер и прятал тепло. В моём мире это назвали бы временной аварийной позицией. Здесь это был дом.

Я присел у одного из новых укрытий и провёл рукой по нижнему краю. Щель, небольшая, но ночью через неё будет тянуть так, что человек проснётся с каменной спиной. Я взял снег, утрамбовал ладонями и показал подростку, который стоял рядом с видом, будто его это не касается. Высокий, худой, уже не ребёнок, но и не мужчина, слишком большой, чтобы прятаться среди детей. Я показал ему на щель, на снег, на свою ладонь. Сначала он не понял. Потом опустился рядом и принялся повторять, плохо, рыхло, лениво. Я ударил кулаком по его комку, тот рассыпался. Подросток вздрогнул. Я слепил новый, плотный, вдавил в щель и снова ударил. Держится. Он кивнул и стал делать правильно.

Так здесь учились: ошибка, боль, результат. Объяснений никто не тратил.

К вечеру стоянка ожила. Спокойной она не была, скорее раненой, но живой. В центре горел огонь, вокруг лежали раненые, сидели старики, возились женщины. Ближе к склону тянулись укрытия, по краям стояли мужчины с копьями, между ними бегали подростки с ветками, снегом, водой и ремнями. Дети исчезли в полуземлянках, и оттуда иногда доносился кашель или тихий плач, который тут же глушили взрослые голоса.

Запахи сбились в плотный слой, который почти можно было потрогать. Дым от сырого дерева ел глаза. Жир в котле давал тяжёлую липкую сладость. Кровь пахла железом и теплом, пока не замерзала на снегу тёмными пятнами. Мокрый мех вонял зверем, человеком и старой зимовкой. Из чистой комнаты меня бы вывернуло, но после перехода, боя, холода и дороги этот запах успокаивал. Он говорил: люди здесь, огонь здесь, еда здесь. Пока.

Воду носили из ручья ниже по склону, и это оказалось отдельной проблемой. Ходить приходилось парами: один несёт, второй смотрит. Ручей был недалеко, но путь к нему шёл через кусты и камни, где легко получить стрелу в спину или просто пропасть в темноте. Чаши и кожаные мешки наполняли неполными: полный груз замедляет, да и разлитая зимой вода стоит дорого, это мокрые руки, мокрая одежда и смерть чуть позже.

Я показал, что к ручью нельзя ходить одной тропой. Сначала не поняли. Тогда я провёл на снегу линию от стоянки к воде, потом вторую в стороне, потом третью. Ткнул пальцем в первую и провёл по ней ладонью сверху вниз, будто срезал всех, кто идёт одинаково. Арк понял, сказал коротко, и к воде стали ходить разными путями: ниже, выше, через камни. Следов становилось больше, но ни один не превращался в главную дорогу.

Тарг смотрел на это с явным раздражением. Лишний крюк для него был потерей сил, мыслил он прямым ударом: быстрее туда, быстрее обратно. В бою это иногда спасает, в отходе убивает. Но не спорил. Только один раз, когда двое подростков слишком долго не возвращались с водой, он сам пошёл им навстречу, хромая, с дубиной. Вернулся злой, но с обоими. Один нёс мешок, второй охапку тонких веток. Попутно проверил и край. Неплохой знак.

Котёл у огня давно уже варил кое-что сверх мяса. В него добавили кору, какие-то корни, мелкие куски сухого жира. Старуха бросала туда щепотки из своего мешка, нюхала пар, морщилась, добавляла ещё. Еда и лекарство разом. Горячая жидкость важнее всего: твёрдое мясо переварят не все, зато бульон даёт тепло быстрее. Разливали сначала раненым, потом детям, потом тем, кто работал на краю. Мужчины с оружием получали позже других. Правильно: сытый охранник быстрее расслабляется, но совсем без еды начнёт ошибаться. Баланс держался на привычке, приказов никто не отдавал.

Сая принесла мне чашу сама. Сказала одно слово, которого я не понял, но по тону оно не было ни приказом, ни просьбой, скорее констатацией: бери. Я взял обеими руками. Дерево было горячим, пальцы сразу ожили болью. Варево пахло жиром, дымом и горькими травами. Я сделал глоток. Вкус тяжёлый, почти неприятный, но через несколько секунд тепло пошло внутрь, глубже желудка, в грудь, в плечи, в руки.

Сая смотрела, как я пью. Я коснулся пальцами чаши, потом груди и чуть наклонил голову. Благодарность. Она не улыбнулась, здесь вообще редко улыбались, но лицо у неё смягчилось на одну короткую секунду. Потом она снова стала той, кем должна была быть: дочерью Арка, руками у раненых, голосом возле детей, глазами там, где мужчины видели только угрозу.

— Сая, — сказал я, показывая на неё.

Она кивнула. Показала на меня.

— Рат.

Я кивнул. Она повторила, но иначе, чуть мягче. Имя в её устах звучало уже как обращение.

— Рат.

Я не ответил сразу. Я почувствовал, что этот момент видят. Тарг стоял у края света. Конечно. Он видел, как она дала мне чашу, как назвала имя, как я молчу. Любая ошибка здесь могла стоить дороже стрелы Морха. Я поднял чашу, сделал ещё глоток, повернулся к Таргу и протянул ему. Не как дар, как разделённую еду.

Он смотрел долго. Потом подошёл, взял чашу, отпил и вернул. Ни слова. Сая отвела взгляд первой. Хорошо. Напряжение не ушло, но открытым вызовом не стало, и на сегодня хватало.

После еды началась другая работа, менее заметная, но не менее важная. Люди перебирали то, что удалось унести. Всё выкладывали на расчищенный участок у камня: шкуры отдельно, ремни отдельно, ножи, наконечники, костяные иглы, скребки, мешочки с травами, сухие жилы, кусочки кремня, несколько тяжёлых камней для дробления кости. Каждый предмет проходил через руки, его смотрели, ощупывали, иногда нюхали. Повреждённое откладывали в одну сторону, целое в другую, то, что нужно прямо сейчас, оставляли у огня.

Я присел у кучи ремней. Часть была сыромятная, жёсткая, намокшая и уже дубевшая на морозе. Оставишь так, к утру сломаются на сгибе. Я размял один у огня, не слишком близко, показал подросткам: греть, мять, не сушить быстро, быстрая сушка убивает кожу. Они смотрели непонимающе. Тогда я перегнул пересушенный ремень, и он треснул, потом показал размятый, гибкий. Теперь поняли. Старуха наблюдала из-под нависших бровей и что-то сказала Арку. Тот посмотрел на ремни, на меня и кивнул. Маленькое решение, но из таких и складывается выживание.

У огня Сая чинила одежду. Костяная игла, нить из сухожилий, кусок грубой кожи. Работала быстро, но без торопливости: прокалывала, протягивала, затягивала. Шов выходил неровный, зато крепкий. Я сел рядом, не слишком близко, чтобы не вторгаться, и смотрел на её руки. Пальцы в крови и саже, с мелкими трещинами на костяшках, но двигались точно.

Она заметила мой взгляд и остановилась.

Глава 5. Огни в лесу

Сая показала на иглу.

— Та.

— Та, — повторил я.

Она показала на кожу.

— Ша.

Я повторил. Потом она ткнула в шов.

— Рук.

Или что-то похожее. Я повторил хуже. Луг, который выбрался из полуземлянки и сел неподалёку, тихо фыркнул. Сая на него даже не посмотрела, но мальчишка сразу втянул голову в плечи. Я понял: смеяться можно, только дозированно.

Я показал на край шва, где кожа тянулась сильнее, провёл пальцем, изобразил разрыв, потом показал два прохода нитью крестом. У нас это банальность, возможно, и здесь про такое знали, просто не всегда делали: берегли жилу, время, силы. Сая посмотрела, подумала и повторила. Шов стал грубее и крепче.

Я снова посмотрел на её руки. Она работала быстро, но без суеты, движения короткие и экономные, без лишней красоты. Так работают люди, которым нечего доказывать. В прошлой жизни я видел такие руки у сапёров, хирургов и старых оружейников, только у тех были металл, свет и инструмент. У неё были костяная игла, жила, шкура на коленях и серый снег вокруг.

Сая поймала мой взгляд. Не смутилась, подняла глаза и на секунду задержала их на моём лице. Тепла в этом взгляде не было, пока не было, там шла оценка: понимает чужак или просто смотрит, умеет учиться или ждёт, что его будут кормить и спасать. Я показал на её руки, потом на свою грудь, сжал кулак и коротко наклонил голову. Уважение, без слов.

Поняла она не полностью, но достаточно. Уголок рта дрогнул, едва заметно, и она опять стала прежней, собранной, сухой, слишком взрослой для своих лет. Здесь дети быстро взрослели. Дочери вождей быстрее остальных, особенно после ночи, когда уводят женщин, режут мужчин и оставляют мёртвых у огня. Благодарить она не стала, и правильно: мы не любезностями обменялись, мы обменялись пользой.

Ночь подступала не сразу. Сначала серый свет стал плотнее, потом деревья потеряли глубину, потом всё дальше десятка шагов слилось в одну тёмную массу. Люди заговорили тише, и приказывать им никто не приказывал. Ночь забирает голос сама, а в темноте лишний звук похож на предательство.

Дозоры выставили на краю низины. Ровного круга не вышло, местность не позволяла: двое у ручья, трое у тропы через ельник, один наблюдатель на склоне, повыше, насколько хватало сил. Слабое место. Сверху нас можно разглядеть лучше, чем мы увидим того, кто наверху. Я показал Арку, что на склон надо отправить самого тихого и терпеливого, а не самого сильного. Он не сразу понял, потом выбрал старого одноглазого, с которым я уже спал рядом. Старик хмыкнул, взял короткое копьё и полез вверх между камнями так уверенно, будто возраст был ошибкой зрения. Тарг хотел поставить туда молодого, это читалось по лицу, но спорить не стал.

Мне не нравилось, как мы строим оборону. Люди были неглупые. Эту землю они знали лучше меня: чувствовали ветер, зверя, снег, голод, повадки чужих стоянок. Но мыслили они коротким радиусом: вот костёр, вот дети, вот вход, вот копьё в руке. Мир у них был близкий, видимый, осязаемый. Меня учили другому: смотреть не туда, где противник есть, а туда, где ему выгодно быть через пять минут. Искать слабое звено между двумя сильными. Слушать тишину перед криком.

Когда-то я видел, как погиб целый блокпост. Стрелять там умели, сектор держали, материли эфир так, что радист краснел. Погибли они потому, что смотрели на дорогу, а удар пришёл из высохшего русла. Днём в нём играли дети, ночью по нему прошли люди с оружием. С тех пор я помню простую вещь: враг редко лезет туда, где ты его ждёшь, а если лезет, значит, это не главный удар.

Здесь не было ни раций, ни тепловизоров, ни карт, ни старшего в наушнике, ни запасной группы на броне. Были люди с копьями, обмороженными пальцами и усталостью в глазах. А логика боя та же: любой враг хочет, чтобы ты смотрел не туда.

Периметр я обошёл с Таргом. Назначили нас парой, как же, просто мы одновременно пошли проверять край. Он хромал, но шаг не сбавлял, снег скрипел под его ногой тяжелее, чем под моей. Дубина висела в руке свободно, пальцы при этом были готовы сжаться в любой момент. У первого поста двое молодых смотрели в одну точку, туда, где лес темнее. Я показал одному левее, другому правее, Тарг добавил слово, и они подчинились быстрее. У ручья дежурный стоял слишком близко к воде, на открытом месте. Я показал ему назад, к кустам. Он не понял. Тарг понял, дёрнул его за мех и поставил куда надо. Так мы и работали: я показывал смысл, он давал приказу силу. Для самолюбия плохо, для выживания хорошо.

На последнем посту Тарг задержался. Снег там был плотный, вытоптанный, следы уходили к лесу и обратно. Старые или новые, сказать трудно. Я присел, потрогал край отпечатка. Снег осыпался не до конца. Значит, след свежий, но не сию минуту. Возможно, кто-то из наших ходил за ветками. Возможно, нет. Тарг тоже присел, провёл пальцами рядом и посмотрел на меня. Я показал: человек, один, развёл руки. Не знаю, наш или чужой. Он нахмурился. Теперь он видел перед собой вопрос, а снег отошёл на второй план. Это тоже было полезно.

Когда мы вернулись к огню, стоянка притихла. Дети лежали в полуземлянках, сбившись под мехом в кучи. Женщины сидели у входов, чинили что-то, грели руки, иногда вставали проверить тех, кто кашлял. Раненые стонали реже. Хорошим знаком это бывает не всегда: кто-то уснул, кто-то потерял сознание, кто-то ушёл туда, где боль уже не достаёт.

Мужчина с распоротым животом умер ближе к полной темноте. Без крика, просто перестал дышать. Сая была рядом, и старуха тоже. Долгого обряда не устроили, времени не было: тело оттащили в сторону, накрыли шкурой и придавили края камнями, чтобы ветер не срывал. Женщина, сидевшая рядом, начала тихо раскачиваться. Никто её не останавливал. У каждого есть право на несколько мгновений распада, главное, чтобы они не затягивались.

Арк подошёл к телу, постоял, коснулся шкурой прикрытого плеча и ушёл к огню. Лицо у него не изменилось, но после этого он стал старше. Чужой не заметил бы. Те, кто считал людей вместе с ним, заметили.

Я сел у края света и впервые за день позволил себе почувствовать тело. Ошибка. Стоило вниманию уйти от внешнего, как поднялось всё внутреннее. Ноги тупо и глубоко болели, плечо тянуло после боя, в боку от удара Тарга при каждом вдохе отзывалась тяжёлая боль. Пальцы горели от холода и работы, лицо стянуло дымом и морозом, губы потрескались, на языке стоял вкус жира, крови и дыма. Я медленно вдохнул. Больно, значит, жив.

Сая села рядом, не близко, так, чтобы между нами оставалась безопасная дистанция и полоса света. Протянула мне тонкую полоску кожи и иглу. Я не понял. Она не сразу взялась за мой рукав. Сначала потрогала ткань возле плеча, потом осторожно нажала ниже, где синяк от удара Тарга наливался тяжёлой болью. Я невольно напрягся. Её пальцы остановились. Она посмотрела вопросительно, практично, без мягкости: больно? можно работать? не развалишься? Я показал кулак и большой палец вверх. Живой, терплю.

Она фыркнула почти как Луг. Видимо, в её системе знаков мой жест значил что-то менее героическое. Потом достала из мешочка тёмную жирную массу, растёрла между пальцами и мазнула по потрескавшемуся краю кожи у шва. Запах резкий: жир, дым, какая-то горькая трава. Лекарство, смазка, защита от холода, я не знал. Но кожа под пальцами перестала так цепляться за иглу.

Сая ткнула себя в грудь.

— Сая.

Потом на мешочек.

— Маа.

Я повторил. Она покачала головой: слишком мягко, неправильно. Повторила сама, с горлом, почти рыком. Я повторил лучше. Луг снова прыснул. На этот раз Сая не ударила его взглядом сразу. Сначала посмотрела на меня, проверяя, не обижусь ли. Я не обиделся. Тогда она позволила мальчишке смеяться ещё два вдоха и только потом заставила замолчать.

Странно, но это короткое обучение значило больше многих слов. Я переставал быть найденным в снегу зверем в человеческой шкуре и становился существом, которое можно учить. А учить можно того, кого не обязательно убивать при первой ошибке.

Она показала на разрыв у моего рукава. Меховая рубаха, которую мне дали, действительно разошлась по шву у плеча. Холод тянул через щель, но я давно перестал его замечать. Сая ткнула в разрыв, потом в иглу. Делай.

Я взял иглу. Пальцы слушались плохо, костяная игла толще металлической, нить жёсткая и скользкая от жира. Первый прокол вышел кривым. Луг у входа в полуземлянку фыркнул снова. Сая на этот раз позволила себе короткий выдох, почти смех, и тут же спрятала его. Я посмотрел на них обоих и нарочно сделал второй стежок ещё хуже. Луг не выдержал и тихо засмеялся. Сая метнула в него взгляд, но поздно: смех уже случился. Маленький, неловкий, неуместный и потому важный. После крови, холода и мёртвых один мальчишка засмеялся над плохим швом чужака. Стоянка на секунду стала местом жизни, выживание отступило.

Я поднял руки и отдал иглу Сае. Сдаюсь. Она забрала, быстро и точно зашила разрыв сама, затянула узел зубами и резко отпустила ткань.

— Рат, — сказала она тихо.

Я посмотрел на неё. Она ткнула пальцем в шов, потом в меня и покачала головой. Понял: Рат шить не умеет. Я серьёзно кивнул.

— Рат, — сказал я.

Показал на лес, потом на глаза. Рат смотрит. Она посмотрела в темноту, и лицо снова стало серьёзным. Смех ушёл, как искра в снег.

Ближе к ночи ветер сменился. Он начал стекать с камня сверху, холоднее прежнего, и дым от костров лёг ниже, забился под шкуры, защипал глаза. Для дыхания плохо, для маскировки хорошо: стоянка теперь пахла дымом сильнее, чем людьми. Зверю такая путаница мешала, человеку служила завесой.

Я предложил приглушить часть огней, без слов: показал на пламя, потом на лес и провёл ладонью по глазам. Слишком видно. Арк понял, но приказывать не спешил. Он посмотрел на людей у костров. Огонь был не просто светом, он был опорой. Погаси его резко, и страх вырастет. Поэтому он решил умнее и огни оставил, только посадил ниже. Пламя сбивали, закрывали с трёх сторон камнями и снегом, оставляя жар и слабый свет. Стоянка стала темнее. Люди заволновались, но не сломались.

Я снова вышел к краю. Лес молчал, и именно это мне не нравилось. В нормальном лесу всегда есть звуки: снег осыпается с веток, мелкий зверь шуршит, птица переступает где-то в темноте. Здесь не было ничего. Даже ветер наверху словно обходил деревья стороной. Тишина стояла не пустая, она была занята чьим-то вниманием.

Одноглазый старик спустился со склона без звука. Я заметил его, только когда он оказался рядом с Арком. Он сказал несколько слов и показал на северо-восток. Арк поднял голову. Тарг подошёл сразу, Сая тоже, хотя её никто не звал. Слов я не понимал, лица читал хорошо. Они что-то видели. Не людей, может быть, а следы, дым, свет или движение. Я присел и нарисовал на снегу низину, склон, лес. Старик ткнул пальцем в участок выше ручья и провёл короткую линию. Прямо к нам линия не шла, она тянулась вдоль, параллельно.

Я посмотрел туда, куда он показывал. Морха не спускались сразу, они обходили. Значит, всем скопом налетать не собирались. Искали слабое место. Или хотели, чтобы мы так думали.

Тарг сразу показал на молодых: туда, перехватить. Я покачал головой раньше, чем успел себя остановить. Он резко повернулся. Опять. Плохо, но отступать поздно. Я стёр его линию и нарисовал другую: наши выходят к лесу, Морха отходят назад, потом бьют по стоянке с другой стороны. Тарг смотрел. Злость поднималась в нём волной, но слепым он уже не был. Он видел рисунок, видел возможность и видел, что его прямое решение может оказаться именно тем, чего от нас ждут. Арк оборвал спор одним словом. Тарг сжал челюсти, но остался. Я выдохнул не сразу. Сая заметила. Она вообще замечала слишком много.

Ночь стала плотнее. Люди окончательно занимали места. Укрытия закрывали шкурами, оставляя щели для воздуха, раненым подносили горячие камни, детям давали по глотку тёплого отвара, чтобы не просыпались от холода. Мужчины на краю менялись по состоянию, часов тут нет: кто начинал слишком сильно дрожать, отходил к огню, другой вставал на его место. Разумно. Замёрзший дозорный видит хуже пьяного.

Ещё одну вещь я проверил сам: пути отхода внутри стоянки. На войне люди часто гибнут через минуту после удара, когда все бегут в разные стороны и мешают друг другу. Здесь это было особенно опасно. Полуземлянки стояли вкривь и вкось, под снегом прятались старые кострища, ямы, корни, а по земле лежали волокуши с ранеными и брошенные связки веток. Днём это было бы просто неудобством, ночью ловушка. Я прошёл от укрытия к укрытию и ногой расчистил две узкие дорожки, чтобы можно было бежать и не падать на каждом третьем шаге. Двум женщинам показал: дети сюда, раненые туда, не через центр.