Белые крылья гагары

Он протянул мне свою кисточку.

–Возьми. Попробуй.

Я испуганно сжалась.

–Что ты. Это же твоя кисть. И я не смогу. Не умею.

–Просто отпусти на свободу мир, который живет в тебе. Тот, который ты так тщательно скрываешь ото всех, даже от тех, кого любишь.

–Некоторые вещи принадлежат только мне одной.

Он посмотрел на меня с печалью.

–Я люблю тебя. И никому не дам обидеть. Не беспокойся. Никто не увидит то, что ты нарисуешь.

Я осторожно вяла в руку кисть Художника. Она была велика для меня. Широкая, тяжелая, из плотной белой древесины, она казалась скорее дирижерской палочкой. Не найдя красок, которыми она рисовала, я вдруг осознала, что все краски —во мне, и я одна решаю, какими они будут.

–Какие краски ты выберешь? —спросил Художник.

–Синюю, алую и золотую, —ответила я, не задумываясь.

–Ну что же. —В его голосе звучало удивление. —Необычный выбор. Как и ты сама.

Художник одним движением руки убрал свое полотно, теперь передо мной расстилалось серебристое ничто.

Я подняла кисть и начала рисовать рассвет. Последний барьер пал. Последняя оболочка сползла с меня словно папиросная бумага. Слезы катились по моим щекам. Я говорила с собой, неузнанной, которую не знал никто. Женщина, которая пряталась в моей душе, была другой. Мне еще предстояло понять и принять ее. Но я любила ее. И я смирилась с тем, что она изменит мою жизнь полностью.

Рассвет вспыхнул, засиял и взорвал меня изнутри.

Я зарыдала как ребенок и опустила кисть.

Художник молчал, не отводя взгляда от горизонта.

–Мне никогда не нарисовать так, как ты, – сказал он тихо. Потом спросил: —Это так серьезно?

–Да, —ответила я, отчаянно пытаясь унять душившие меня слезы.

–Когда? – спросил он глухо.

–Уже, – прошептала я.

Он вытер мне слезы и спрятал полотно.

Часть 4. Жнец

Перламутровые волны, прозрачные, как слезы, и веселые, как солнечные зайчики… Я подошла к кромке прибоя и уселась, окунув ноги в прохладную воду. Переливался и струился воздух, тихо и торжественно сиял вечный рассвет.

–Ты ничего не слышишь? – спросил Отец.

Я прислушалась.

– Нет, ничего.

– Просто не хочешь слышать.

– А что там?

– Плач женщин, детские крики, мужские рыдания. Мужчины, переполненные ненавистью до такой степени, что она льется из их глаз. Война.

Я вздохнула.

– Посмотри.

Из песка торчал остов какого-то предмета. Я вырыла ямку и увидела короткий кинжал из серебристого металла с гравировкой на ручке. Ополоснув кинжал в воде, я положила его рядом с собой. Он блестел тускло и устрашающе.

–Посмотри еще.

Через мгновение я выкопала еще один кинжал, длинный, с бороздками по тонкому лезвию. Спустя несколько минут —оружие, похожее на шпагу. Я положила их рядом, и они мгновенно слились в единое целое. Потянувшись к мечу с серебряной рукояткой, я тут же отдернула руку.

–Этот не для тебя. Ты отдашь меч тому, кто придет за ним.

–Кто он?

–Жнец. Он будет идти за твоей спиной, следом за тобой.

Ты будешь моим словом, он —моим жнецом.

Ты будешь моими глазами, он —моим жнецом.

Ты будешь моим сердцем, он —моим жнецом…

– Пора, – сказал Илия и поднял на меня помрачневшее лицо.

Я с беспокойством посмотрела в строгие неумолимые глаза своего учителя и без возражений вышла из тела.

– И ты здесь, черт старый, – проворчал голос, и из перламутра переходного мира выплыло бледное лицо Ариэля.

– Кто бы говорил, – пробормотал Илия.

Ариэль усмехнулся.

– Куда ты ведешь ее?

– Время пришло, – отрезал Илия, не поднимая глаз. – Освободиться Жнецу.

Ариэль сжал кулаки и мрачно уставился на меня.

–Ты не пойдешь, – остановил его Илия. – Не сможешь. Это не твоя дорога.

На границе сумерек и багрового света нас ждали всадники, огромные, в темных кольчугах и круглых шлемах, отливающих медью. Один из них подхватил меня, другой – Илию. Кавалькада развернулась и вошла в багровый свет.

До меня донеслись обрывки чуть слышного разговора.

–Ты уверен, что поступаешь правильно? —спрашивал Всадник Илию, пока мы двигались в сгущающемся, словно кисель, багровом зареве.

– Да, уверен, – отвечал Илия.

–Это жестоко. Она не выдержит. Мы пойдем с ней.

– Нет. Она пойдет одна. Ей нужно учиться справляться с неизбежным. Никто не защитит ее от превратностей мира, который ждет ее впереди. И вы не сможете.

Всадник ничего не ответил.

Багровое сменилось черным. Мы долго ехали в темноте, пустой и безжизненной, пока впереди не стал разгораться бледный рассвет. Кони остановились у огромных, высотой с десятиэтажный дом, каменных ворот. Вокруг простилались километры пустой земли. Ни города, ни здания, ни деревца—ничего. Ворота были распахнуты. За ними открывался совсем другой мир. В нем под жемчужно-серыми небесами в сиянии утра расстилалась бескрайняя равнина, покрытая яркой зеленой травой.

–Мы подождем тебя здесь, —сказал Илия, и я, очнувшись от созерцания необыкновенной картины, наткнулась на полные боли глаза.

Все похолодело у меня внутри.

– Но я…

– Ступай.

Всадник молча соскочил и, подхватив меня на руки, снял с коня. Опустившись на корточки, он долго и внимательно смотрел мне в лицо, но так ничего и не сказал. Чувство обреченности и бессилия— вечные спутники таких как я. Отвернувшись от своих провожатых, ни о чем не спрашивая, я двинулась в сторону ворот.

Едва я прошла внутрь, мир снова изменился.

Большой круглый зал утопал в мягком свете. Молочные стены украшали тонкие узоры. Бежевые плиты пола с белыми прожилками, прохладные и скользящие, словно литые, подчеркивали неяркую красоту серо-голубого неба, переливающегося за высокими узкими окнами.

У окна стоял человек. Его тяжелые бледно-желтые одежды, расшитые тусклыми золотыми нитями, ниспадали до пола. Узкие запястья сильных рук, которые он скрестил на груди, подчеркивала тонкая ткань белой рубашки. Короткие слегка вьющиеся льняные волосы, зачесанные наверх, открывали высокий бледный лоб. Профиль хищной птицы совсем не портил его, а когда он повернул голову и посмотрел меня, я поразилась сочетанию красоты и мрачной силы, которую встречала у членов только одного рода.

– Ты права, – отозвался он на мои мысли. В черных глазах вспыхнули золотые искры. —Я – брат твоего Отца.

Я молчала. Он тоже молчал, разглядывая меня.

–Я несколько бесцеремонен, – заговорил он, наконец. И, словно извиняясь, добавил: – Я слишком долго находился в заточении и отвык от посетителей. Подойди, не бойся.

Я подошла и встала рядом с ним, глядя как за окнами разгорается рассвет.

– За что тебя заперли здесь? – спросила я.

– Я, можно сказать, поссорился с твоим Отцом, – ответил он. Потом добавил: —Точнее говоря, это была настоящая война.

– Вечные не воюют между собой.

– Вот именно. Поэтому Вечные приняли сторону твоего Отца и заточили меня здесь.

– Никто не может держать тебя взаперти, если ты этого не хочешь.

Он усмехнулся.

–Я согласился добровольно, ты права. Твоему Отцу требовалось время. Он хотел увидеть, как ты вырастешь, закончишь свое образование. Поэтому я пошел ему навстречу.

Я резко повернулась и натолкнулась на пристальный взгляд бездонных глаз.

–Что ты получил за эту уступку?

– Два миллиарда лучших представителей всех миров, которые имели Вечные. Они все здесь, со мной, в моей тюрьме. Мои заложники и пленники. Навсегда.

–Значит ли это, что ты победил в этой войне?

Он посмотрел на меня несколько иронично.

–Я всегда побеждаю. Я же убийца. Жнец.

–Я не понимаю.

–Жнец рождается только однажды за все время существование вечности. Я сейчас еще молод по ее меркам, поэтому и живу в Колыбели, вмести с твоим Отцом и другими юными Вечными, которые такие же дети для вечности, как и я.

–И в чем твое предназначение?

–Убивать, —ответил он мягко, и в его глазах снова затанцевали золотые искры. – Я— убийца вечности. Когда придет время, я разрушу ее. Пока я убиваю то, что отжило или мешает, потому что мои братья не любят этого делать.

–Я знаю кое-кого, очень похожего на тебя, – вздохнула я.

– Новый Вечный, Ариэль. Ты зовешь его Сатаной. – Он усмехнулся. – Я буду нужен ему не меньше, чем другим. Он связал себя мягкими узами, которые ни за что не хочет разорвать. Чтобы не огорчать тебя, он передаст часть работы, которую необходимо сделать, мне. Теперь, когда я свободен, в ней не будет недостатка.

–А что с моим Отцом?

Он мягко улыбнулся.

–Я убью его и все, что он создал.

Я посмотрела ему в глаза и не увидела там ничего, кроме темноты. У меня было всего лишь мгновение, чтобы принять решение, и я его приняла. Когда я дошла до высоких резных дверей, Жнец окликнул меня:

–Ты всегда так поступаешь?

Я оглянулась. Он стоял, отвернувшись от окна, опустив руки, и смотрел на меня.

– Как?

– Уходишь, когда тебе кто-то – или что-то – неприятно и не пытаешься поговорить?

– Да, всегда.

– И никогда не возвращаешься?

– Нет, никогда.

Он неторопливо прошел пространство, разделяющее нас, и остановился напротив меня.

–Ты очень выросла и похорошела с тех пор, как мы виделись в последний раз, – сказал он негромко и осторожно взял меня за руку.

Я с содроганием почувствовала тепло его ладони, которое рванулось сквозь все оболочки и заставило затрепетать мое человеческое сердце.

– Я тут подумал, – продолжил он задумчиво. —Что мне совсем нет необходимости воевать с твоим Отцом. Я теперь могу покинуть Колыбель и жить в вечности, и Сияющие обязаны предоставить мне пространство для жизни. Ты тоже выросла. Вечность – и твой дом.

–А при чем здесь я?

Он не ответил. Не отрываясь, он смотрел и смотрел мне в глаза.

– Пойдем со мной.

Не выпуская моей руки, он открыл дверь.

Изящный мост из легкого белого материала летел в прозрачной пустоте. Я с трепетом встала на него, не чувствуя ничего, кроме восхищения и того пьянящего тревожного чувства, которое рождается в душе от прикосновения к прекрасному. Музыка, литература, живопись, скульптура —мы ищем в них отблески красоты и чистого света, иногда даже не понимая, к чему стремимся. Все гении – немного мазохисты. Они выворачивают душу, отдавая ее на поругание толпе, не пряча свет, как другие, а раздавая его пригоршнями тем, кто приходит посмотреть, увидеть, услышать. Они отдают миру себя на поругание, не умея и не желая жить по-другому, потому что такими созданы. Дарить свет – их предназначение.

Я чувствовала то же самое по отношению к миру, который открылся передо мной, и не понимала, как такое могло случиться. Как столь совершенная красота уживается в том, кто способен только убивать? Слева и справа от моста, по которому мы шли, в перламутровой бездне плавали миры и вселенные, голубые, нежно-салатные, розовые, светло-серые и серебристые. Сливаясь в радужные водовороты, расцветали и пели бесконечные спирали, дуги, шары и танцующие нити. Ни одной яркой краски. Ни одного темного пятна. Их нежные голоса сливались в мелодию, едва слышную, дурманящую и манящую.

Совершенно очарованная, я не видела, куда шла, поддерживаемая сильными руками. Я сияла и светилась вместе с этим миром, который так глубоко поразил меня. Я влюбилась в него. Он все еще стоит у меня перед глазами. Думаю, это одно их самых сильных впечатлений в моей жизни.

Мой спутник жадно ловил мой свет и мои ощущения, впитывая их, словно губка. Он стал меняться, сначала неуловимо, потом потек, словно вода, становясь частью волшебства, плавающего за тонкими перилами моста. Я понимала, что внешность —только дань моему желанию видеть привычную форму, но как бы не выглядел Жнец, для меня это перестало быть важным —этот мир был его детищем и отражением его самого.

И я приняла его, как приняла этот мир.

–У меня была возможность потрудиться над всем этим, пока я сидел взаперти, —говорил он. —Я много раз создавал и разрушал, пока добился совершенства во всем.

Мы остановились посередине моста. Он подвел меня к перилам.

–Посмотри вниз.

В глубокой котловине, рука к руке, спина к спине, стояли безмолвные фигуры. Они выглядели по-разному, отличаясь ростом, строением, количеством рук, ног и голов, или отсутствием формы вообще. Их объединял свет, который они излучали – яркий, сильный и золотой. Этот свет ошеломлял, он разил наповал.

– Скажи своему Отцу, что войны не будет.

Слова Жнеца донеслись до меня словно сквозь густую пелену, и я, с трудом оторвавшись от зрелища такого множества совершенных лиц, подняла глаза. В сияющем существе, стоящем рядом со мной, совсем не было холода и темноты. Только струящийся радужный свет. Только тепло. Только нежность.

– Он и его миры будут жить. И я отпускаю заложников.

–Два миллиарда?

Я не понимала, что происходит.

–Да, два миллиарда. Но с условием, что они вернуться в миры, откуда пришли и никогда не покинут их, занимаясь только внутренними проблемами своих создателей. Мне не нужна рядом способная на все армия из двух миллиардов совершенных воинов.

Котлован опустел в то же мгновение. Каким-то другим зрением я видела, как сквозь ворота, к изумлению ожидающих меня всадников, выходят сияющие толпы.

– Я хочу сделать еще кое-что, —сказал Жнец. – И, думаю, твой Отец всегда знал, что так будет.

Он стал на колено, и я с изумлением увидела, как на его запястьях появляются легкие золотые браслеты.

– Я присягаю тебе. Тебе одной. Никто теперь не сможет заставить меня или попросить меня, потому что я больше не присягну никому другому.

–Но я не могу…

Он покачал головой и мягко улыбнулся.

–Это только мое решение. Тебе придется принять его.

Часть 5. Звезда Колыбели

—Вот уже, дитя темноты, – проворчал голос. – Что ты так боишься света? Как же ты собираешься жить в нем?

Я жмурилась и молчала. Постепенно привыкнув к ярко-золотому сиянию, я смогла рассмотреть долговязую фигуру, с ног до головы одетую в золото.

–Твой Отец совершенно разбаловал тебя, —продолжал насмешливый золотой болванчик, раскачиваясь на золоченых каблуках. —То слишком сладкое, то слишком кислое, то горькое. Этот не красивый, этот смешной, этот молчит как рыба. Куча карамелек—все надкусила, но так ни одной и не съела.

–На себя посмотри, —парировала я, поглядывая на золотые сапоги. —Вырядился как клоун.

–А что такое? —Он осмотрел себя и усмехнулся. —У всех есть маленькие слабости.

Из глубины дворца доносились звуки музыки, и я, отвернувшись от моего нового знакомого, направилась туда. Залы, сквозь которые я проходила, поражали своей роскошью. Интерьер подбирался тщательно и со вкусом, идеально сочетаясь с эпохой и цветом стен. Казалось, само время замерло на пороге, отдавая все самое лучшее из каждого мгновения. Хрустал сменился мрамором, изумруды малахитом. Наконец, я очутилась в небольшом продолговатом зале, отделанном светло-коричневыми резными панелями. В центре за роялем из светлого дерева сидел изнеможденный музыкант в белом фраке и белой бабочке. Он играл Четвертый концерт Рахманинова, страстно, неистово, на пределе сил. Каждая нота звучала как страдание, жгучее желание и неистовая жажда одновременно.

Я замерла, не в силах говорить. Энергия и чувственность этой музыки просто потрясли меня. Когда музыкант закончил играть, он бессильно опустил руки и на мгновение замер, словно неживой. Я подумала, что он очень устал и вряд ли у него хватит сил играть снова. Но он заиграл. На этот раз «Баркаролу» Чайковского, нежно, томительно, глубоко.

–Выйдем на берег, там волны

Ноги нам будут лобзать.

Звезды с таинственной грустью

Будут над нами сиять.

Вечный стоял за моей спиной. Бархатный низкий голос совсем не походил на трескучий скрежет существа в золотой маске. Обернувшись, я увидела красивого молодого человека, изнеженного, ухоженного, в свободном белом костюме и белоснежной рубашке. Льняные волосы, зачесанные назад, падали мягкими волнами на широкие плечи, глаза цвета жженого сахара следили за мной задумчиво и меланхолично.

–Мне показалось, твой музыкант устал.

–Разумеется, он устал. Ведь он играет без остановки, —отвечал беззаботно Вечный. —Он отражает в музыке то, что я чувствую в настоящий момент. Мне нравится, когда мои ощущения сопровождаются музыкой. И я не хочу, чтобы она умолкала.

–Но он может умереть от переутомления.

–С ними это случается. Тогда его заменит другой.

–Это жестоко. Они живые существа и нуждаются в уважении.

–С какой стати? —Он взял меня за руку и ввел в зал. Музыкант заиграл «Грезы любви» Листа, легко, нежно, возвышенно. —Я—их бог, создатель. Их жизнь и смерть принадлежит мне.

–Это ни о чем не говорит, —возразила я, останавливаясь рядом с роялем. —Они—живые, и нуждаются в отдыхе.

–Эти музыканты—мои рабы и принадлежат мне. Они исполняют мои желания, делают то, что я хочу и как хочу.

–Раз ты такой любитель музыки, возьми несколько музыкантов, чтобы они сменяли друг друга.

–Да что с тобой такое?

Он совершенно не понимал, почему я так расстроилась.

–Что со мной? Что с тобой! Ты—эгоист.

–Разумеется, я эгоист, —отвечал он, улыбаясь. – Я самый большой эгоист в Колыбели. Любовь к самому себе, единственному и неповторимому —смысл моего существования. Мне нравится слушать музыку. Нравится, что она постоянно звучит, отражая мои эмоции.

–Я хочу тишины, —отвечала я глухо.

–Ну, хорошо.

Вечный раздраженно махнул рукой, музыкант опустил руки и медленно сполз со стула.

–Ты убил его! —воскликнула я с ужасом, наклоняясь над обмякшим телом.

–Ничего с ним не случилось. —В голосе прозвучали виноватые нотки. —Просто уснул.

–Попробовал бы хотя бы раз поставить себя на место тех, кого ты так безжалостно эксплуатируешь.

–О чем ты говоришь? —Он вцепился в крышку рояля и уставился на меня сверкающими глазами. —Я —на месте своих рабов?

–А что такого? Попробовал бы хотя бы раз. Тогда бы понял, что это такое!

–Ах, так!

Он вспыхнул и уселся за рояль.

Я стояла у панорамного окна, за которым цвел белый яблоневый сад, и слушала, как он играет. Я могла так стоять и слушать целую вечность. Он был гением и создан для музыки, этот самовлюбленный зануда. Его музыка ранила, спасала и окрыляла. Он играл на моей душе, и, наверное, мог изменить ее, если бы захотел —я не могла сопротивляться. Но он касался ее бережно, нежно, словно лепестки яблонь. В музыке было столько нежности и чистоты, что я простила ему детский эгоизм и дурацкие выходки. Наконец, музыка смолкла.

–Я устал, —сказал он жалобно.

–Глупости! —отвечала я. —Играй давай.

–У меня руки болят.

–Ничего страшного. Поболят и перестанут.

Он принялся играть, но тут же бросил, вскочил со стула и подошел ко мне. Всматриваясь в яблоневый дождь, он заговорил с нотками бесшабашности.

–Ну хорошо, я поставлю музыкантов на смену друг другу. —Я подняла на него глаза и улыбнулась. Ответив мне своей детской улыбкой, он забормотал обиженно: – Потом они потребуют у меня восьмичасовой рабочий день с двумя выходными. Потом создадут профсоюз, потом захотят отпуск где-нибудь в Средиземном море на Земле. Ты разрушила мою жизнь!

Я весело рассмеялась. Он рассмеялся в ответ и, подхватив меня на руки, закружил по залу. Потом поставил на пол, схватил за руку и быстро потащил к высоким дверям. За ними бушевал вихрь света и звуков. В огромном золоченым зале сотни разряженных мужчин и женщин, приседая и кланяясь, радостно приветствовали нас.

–Государь! —кричали они. —Государыня! Как мы счастливы видеть вас!

Крепко сжав мой локоть, надменный и сияющий, Вечный поволок меня к сверкающему золотому престолу.

–Иди вперед, – сказала я. —Я тебя догоню.

Опьяненный восторгом, который на него лился, он выпустил мою руку и взгромоздился на огромный престол, вальяжно развалившись на нем. Его обступила ликующая толпа. Я осторожно протиснулась между орущих и вздыхающих поклонников его красоты и прочих достоинств, и вышла на балкон. Внизу, в сиянии холодного света, среди высоких старых деревьев прятались тихие аллеи, выложенные белым камнем, а за ними шумела спокойная река. Задумавшись, я не заметила, что Вечный стоит за моей спиной.

–Ты такая странная, —заговорил он с горечью. —Совсем не любишь себя. Даришь другим больше, чем берешь сама. Ты так и не научилась ценить и уважать себя и то место, которое занимаешь в этом мире, и которое принадлежит тебе от рождения.

–Прости, —ответила я.—Я совсем не хотела обидеть тебя.

–Пойдем.

Он взял меня за руку и провел по пустынному залу к выходу.

–А где же все твои почитатели?

–Я отослал их.

Мы спустились широкой белой лестницей и долго бродили по пустынным аллеям. Я очнулась поздно ночью и обнаружила, что лежу на белой парковой скамейке, а моя голова покоится на его коленях.

–Ты уснула, —сказал он, виновато улыбаясь. —Я не хотел будить тебя.

Он помог мне подняться и осторожно усадил рядом с собой.

–Ты знаешь, —заговорил он, закрыв глаза и подставляя лицо ночному ветру. —Я ведь отказался воспитывать тебя, хотя мои братья настаивали.

–Чему ты должен был, по их мнению, научить меня?

–А в чем нуждается существо, единственное в своем виде? Здоровому эгоизму, любви к себе самому.

–Что же ты станешь делать, если я научу тебя любви? —улыбнулась я. —Если ты полюбишь меня?

Он заливисто рассмеялся и схватив меня в охапку, ласково поцеловал в висок.

–Ты лишишь моих братьев самого драгоценного сокровища, которое у них есть. Звезды Колыбели.

Часть 6. Певец высокой печали

—Я знал, что ты вернешься, —сказал голос.

Белый зал плавал в серебристом свете. В его центре из пустоты падал стеной прозрачный водопад.

–Посмотри, как струится свет, —продолжал голос. —Как ровно ложатся водяные струи, как неторопливо поет вода. На ней можно играть словно на маленькой арфе, и это будет особенная музыка.

Белая рука идеальной формы потянулась к водопаду, и тонкие пальцы легко коснулись воды.

–Я хотела вернуться, —ответила я тихо.

–Знаю. Чтобы понять природу высокой печали, нужно время.

–Все равно, я кажусь слишком тяжеловесной для знания, которое ты несешь.

–Это не так, —возразил брат моего Отца.

Он взял меня за руку, и мы пошли по высоким холодным залам, словно выточенным из сверкающего льда. Этот мир, бело-голубой, нереально прекрасный, напоминал сказочную страну Снежной королевы.

Зима. Время зимы.

За высокими окнами расцветали холод, снег и лед. Но они не казались смертью, не сковывали. Освобождая от чего-то ненужного, замораживая желания, они оставляли простор для возрождения чувств, которые дремали во мне, не смея пробудиться.

–Посмотри сюда.

Не месте огромного хрустального окна открылся портал.

Я увидела, как струится летний солнечный день, как ярко зеленеют деревья, цепляющиеся на высокие серые скалы. Внизу, в небольшом озере с синей водой, в которое лениво вливался водопад, резвились юные девушки.

– Посмотри внимательно, —сказал Певец высокой печали. —Ничего не замечаешь?

Я присмотрелась к молоденькой черноволосой девушке. Она склонилась над белым цветком, напоминающим нашу кувшинку. Осторожно заглянув в золотистую серединку, девушка погрузилась в созерцание цветка. Я ощутила ее восторг и тихую радость, когда она с восхищением вдыхала легкий аромат. Мое сознание— ее сознание— погружалось в нежное трепетание лепестков. Мир вокруг меня растворился, потерял очертания – я стала цветком, девушка стала цветком, слилась с ним. Я чувствовала, как дрожат капельки воды на листьях, как цветок дышит, как вдыхает солнечный свет, как сок течет золотистой смолой по его стеблю. Неяркое чистое сознание цветка и сознание девушки соприкоснулись—и приняли друг друга как равные.

С трудом очнувшись, я посмотрела на другую девушку, светловолосую. Она любовалась как листик плывет по чистой синей воде, как он грациозен и легок, как изящны его темные прожилки. Третья девушка ловила радужные капельки водопада. Они взрывались в ее эмоциях миллионами сияющих брызг.

Мои чувства, соединившиеся с чувствами девушек, обострились до предела. Мне вдруг захотелось закричать, поделиться, непременно рассказать всем, что я слышу этот восхитительный новый мир, расцветающий вокруг меня. Что я дышу вместе с ним. Что он живой и настоящий.

Свет погас, портал закрылся. Совершенно потрясенная, я посмотрела на Певца.

–Единение с миром, тебя окружающим, восприятие себя как части всего живого —одна из ступеней Высокой печали, —улыбнулся он.

–Этот мир…?

–Он настоящий. Существует в одной из моих веленных.

Вечный снова открыл портал.

Я увидела поле битвы. Два войска, одно в красных кожаных доспехах, другое в белых, рубились на мечах. Каждый воин имел по три пары рук. Каждая рука сжимала меч. Шесть рук, шесть мечей – против шести рук и шести мечей противника. Само по себе зрелище завораживало.