Белые крылья гагары

Лариса Володина

Белые крылья гагары

Вместо пролога

—Копать—наше любимое занятие, – пробормотал кто-то, пока я пыталась понять, где оказалась.

Ровная как стол равнина без признаков жизни бесконечно разворачивалось во всех направлениях—ничего, кроме черной земли и бледного рассвета.

–Ну, где же он? —продолжал бурчать голос. —Мне непременно нужно найти его. И я найду.

Из ямы, рядом с которой я стояла, полетели комья сырой земли.

–Что ты там ищешь? —спросила я.

За край ухватилась рука в белой, испачканной грязью, перчатке. Вслед за нею показалась голова в клоунском колпаке. На раскрашенном белой краской лице, словно на шарнирах, вращались круглые черные глаза.

–Потерянный смысл. —Кроваво-красные губы скривились в плаксивой улыбке. —Я точно знаю, что он здесь.

–А если не найдешь?

–Перерою все вокруг, но найду.

–Ты же клоун, —вздохнула я.

–Кому же искать, как не мне? —съехидничал он и скрылся в яме, откуда снова полетели комья грязи.

–О, что-то есть, посмотри только!

На свет появилась большая матрешка, за ней воздушные шары, за шарами—кукла без одной ноги.

–Эх, все не то, не то, —завздыхал он и ловко выскочил из ямы вместе с маленькой лопаткой.

–Муравью проще живется, —продолжил он, отряхиваясь, но только размазал грязь по своему красно-белому костюму и щекам. —Его смысл жизни прост и понятен. Он заботится о том, чтобы его муравейник процветал, всю свою жизнь таская в него маленькие кусочки дерева, листья и прочий хлам. Ему нет никакого дела до остального мира. Его смысл – муравейник. Вечному существу гораздо сложнее. Мы—боги и создатели богов. Нам нельзя без смысла. Для чего же создавать других, если сам не знаешь, зачем живешь.

Он с отвращением посмотрел на добытые сокровища и продолжил:

–Если бы человек знал, как живет Вечное существо, он забросил бы попытки стать великим и совершенным богом, довольствуясь своей маленькой жизнью. Потому что нет ничего более печального, чем растратить вечность на поиски смысла. Эти поиски заканчиваются вот чем.

Он повернулся ко мне боком—и стал мочиться на вырытые сокровища. Ошеломленная, я невольно уставилась на тоненькую струйку.

–У нас нет половых органов в том виде как у человека, —отозвался клоун, поворачивая ко мне ухмыляющееся лицо, —так что это скорее демонстрационный акт. Но отражает суть.

Закончив свое занятие, он попрыгал, как настоящий мужчина, стряхивая остатки жидкости. Откуда ни возьмись появился лохматый коричневый пес и, обнюхав место преступления, стал озабоченно загребать яму. Клоун внимательно следил за процессом, и когда яма была засыпана, а пес исчез, повернулся ко мне.

–А ты? —спросил он. —Нашла смысл?

–Я его потеряла.

Клоун перекувыркнулся в воздухе, и передо мной появился большой деревянный стол, за которым сидел учитель в больших роговых очках. Рядом вспучилась земля, выплюнув школьную парту и стул.

–Так, обучаемая, —сказал учитель строго и постучал указкой по столу. —Садитесь.

Я упала на стул и уставилась в бездонные черные глаза.

–Пишите. —Передо мной появилась тоненькая школьная тетрадь и гусиное перо. —В чем смысл вашей жизни.

Я растеряно посмотрела на чистый разграфленный лист для правописания и взяла перо.

–Смысл жизни, —начала я писать, одновременно произнося написанное вслух, —пройти дорогу, проложить путь тем, кто идет за тобой.

–А ты знаешь, что там, в конце дороги? —спросил Вечный тоскливо. – Сейчас, когда в нашем мире проросло зерно идеала, мы бережно растим его, со страхом поглядывая на тоненькие лепестки цветка. Мы ждем, когда он распустится, расцветет, заполнит все вокруг своим ароматом. Мы надеемся, что нам будет место в мире, который родится. Вечные, Сияющие—все мы—отчаянно хотим увидеть Его, Того кто создал нас. Хотим спросить Его, отличается ли вечность от муравейника. Хотим узнать, зачем мы живем, в чем смысл нашего бесконечного существования? —Он помолчал. —Ты видела Его?

–Да, —ответила я и заплакала. —Но дорога…Она бесконечна.

–Прямая линия, —отозвался Вечный, стирая с лица грим и чужой образ. —Сияющая, звенящая словно струна, прямая линия. Что ты чувствуешь, стайер, когда бежишь по ней? Усталость? Печаль от того, что она не кончается? Что ты никогда не остановишься? Будешь ломать, строить и снова ломать, и снова строить? И что потом? Всегда? Жизнь, бесконечная жизнь без всякого смысла?

Растирая по щекам слезы, я посмотрела в тетрадь, из которой исчезали буквы— и снова взялась за перо.

–Смысл жизни—надеться, —сказала я глухо и написала: —Всегда надеяться.

Глава первая. Вечные

Часть 1. Старший брат

—Дождь собирается, —сказал голос.

Бескрайняя степь, покрытая увядшей травой, действительно нуждалась в дожде. Небо выгорело до седины, как и трава, а солнце, белое, пылающее, раза в два больше земного, занимало половину горизонта.

Человек стоял метрах в пяти от меня и, прищурившись, смотрел как на западе сгущаются тучи. Очень высокий, тонкий, с хорошей фигурой, которую не скрывал даже просторный тканый плащ из разноцветных нитей, он выглядел лет на пятьдесят, но я подумала, что он гораздо старше. Короткие седые волосы ежиком, высокий умный лоб, серые глаза с прищуром, мелкая сеточка морщин—все было на месте, но не это делало его стариком. Я ощущала его старость, как принимала старость мира, в котором сейчас находилась.

–Похоже, дождя все же не будет, —сказал он, и, развернувшись, стремительно зашагал на север.

Я молча смотрела ему вслед.

–Ты идешь или так и будешь стоять? —спросил он, обернувшись через плечо.

Ветер трепал полы его плаща, что делало его похожим на какую-то экзотическую птицу.

–Почему степь? —спросила я, не двигаясь с места. —И как ты выдернул меня из дома?

–Подумаешь, невидаль. Твои няньки тоже отвлекаются по своим делам, —ответил он насмешливо. —В степи нет никого, поэтому ты не приземлишься на голову кому-нибудь из моих детей. Так ты идешь?

–Иду.

Дождь так и не пошел. В степи стоял запах пыли и засохших цветов.

–Почему ты не вызовешь дождь? —спросила я, едва поспевая за ним.

–С какой стати я должен это делать? —ответил он, даже не запыхавшись. —В моем мире все просчитано до мельчайших деталей. Если дождя нет, значит так тому и быть. Я сам устанавливаю порядок и никогда не нарушаю его.

–Ты брат моего Отца, —пробормотала я.

Он резко остановился и, коснувшись рукой воздуха, открыл темный провал пространства.

–Входи.

И исчез в проеме. Я молча вошла следом.

В просторной тихой комнате царил полумрак. Я едва различала высокие темные стены с барельефами, украшенные рисунками сражений и битв, немного выцветшими от времени, тяжелый шкаф из темного дерева, забитый старыми книгами и рукописями, удобные низкие кресла. Несомненно, это была любимая комната хозяина дома. Он сбросил плащ на кресло и остался в широких серых шелковых брюках, такой же рубашке без воротника и плотном жилете из серебристой ткани.

Я молча стояла в углу. Он тоже молчал.

–Зачем? —заговорила я, наконец. —Ты так и не ответил, зачем?

–Затем, что тебе пора уже снять розовые очки, —ответил он, опускаясь в кресле и жестом предлагая мне сделать то же самое. —Твой Отец достаточно нянчился с тобой. Пора взрослеть.

–Может быть, ты и прав, —ответила я, устраиваясь в кресло напротив. —Только не тебе это решать.

Он хмыкнул, рассматривая меня сквозь пушистые ресницы.

–Я сам решаю, что мне делать и когда вмешаться, —ответил он довольно резко. —Я имею на это право. Я —первый, кто пришел в этот мир, Колыбель, как мы его называем.

–Ты самый старший из братьев?

–Да. Прежде чем оказаться здесь, я прошел через предательство, страдание и боль. И миры, которые я создаю, построены на личном опыте и моем преставлении о том, что правильно, а что нет.

–И какой же основной принцип твоего мира?

–Справедливость. Посмотри сюда.

Стена справа от нас растворилась. Я увидела огромную площадь, забитую возбужденными людьми. Сквозь орущую, плюющуюся и дергающуюся толпу стражники тащили женщину. Она напоминала обычную землянку, и я подумала, что братья используют одинаковые формы для своих созданий, вероятно, с их точки зрения, наиболее удачные. Люди выглядели довольно живописно в тканых разноцветных плащах, напоминающих пончо, грубых тяжелых ботинках и широкополых шляпах. На обветренных лицах застыли гнев и презрение.

–Эта женщина изменила мужу, —сказал их создатель.

Женщину подняли на деревянный помост и, положив на спину, привязали к плоскому камню.

–Раньше таким зашивали промежность и рот —те органы, которые были источником преступления – и оставляли медленно умирать, —неторопливо комментировал голос. – Позже сжигали на кострах. В еще более поздние периоды любовника кастрировали, а женщину отправляли в —как это называется в твоем мире? —публичный дом, чтобы она смогла, наконец-то удовлетворить себя и всех желающих. Обманутый муж мог прийти и взять ее за деньги. Но сейчас наказание стало более изощренным. Женщину уродуют, но оставляют жизнь. Ей ломают руки и ноги, потом дают им срастись, но неправильно. Выжигают волосы. Острым орудием кромсают тело и лицо. Полуживую, обезумевшую от боли, ее выпускают на улицы города. И когда это изуродованное существо в лохмотьях тащится по улицам, ни одна женщина города уже даже не подумает о том, чтобы изменить мужу.

Вздрогнув, я отвернулась и посмотрела в лицо Вечного.

–Это ты придумал?

–Нет, —усмехнулся он. —Я дал им закон и справедливость. Остальное они придумали сами. Посмотри сюда.

В высоком темном зале, забитом воинами, сидящий на престоле человек что-то говорил, горько и с надрывом.

–Он говорит, что совершил несправедливость по отношению к народу, живущему по соседству с этой страной, —говорил голос. – Уронивший свою честь судит и карает себя сам—это и есть высшая справедливость.

Человек выхватил меч и воткнул его себе в живот. Люди в зале только молча склонили головы.

Открылся другой портал. За столом сидела обычная семья, отец с матерью и трое детей. Маленький мальчик, еще не умеющий аккуратно обращаться с приборами, уронил тяжелую ложку на пол. В наступившей тишине плавал ее мелодичный тихий голос. Ни слова не говоря, мальчик встал из-за стола и вышел из комнаты. Семья как ни в чем не бывало продолжала обедать.

–Он сам лишил себя обеда. И так будет всегда, пока он не научится вести себя за столом.

Окно закрылось. Я помолчала, глядя в полыхающий в камине огонь.

–А что есть в твоем мире, кроме справедливости?

–Все есть, —усмехнулся Вечный. – Красота и благородство. Уважение и любовь. Но царствует над всем справедливость.

–Даже в любви?

–В любви действует принцип —прав тот, кто сильнее.

–Этот принцип позволяет мужьям бить своих жен и издеваться над ними, —ответила я, едва сдерживаясь

–Ну и что с того, если они этого заслуживают?

–А если муж не прав?

–Для этого существует другое правило. На несправедливость отвечают несправедливостью.

–Ты создал миры убийц и палачей, —не выдержала я и заплакала. Потом закричала: —Женщина! Которая полюбила другого! Она имеет право жить с тем, кого любит! Маленький мальчик! Он не виноват, что маленький и серебряная ложка слишком тяжела для него! Люди, насилующие и уродующие себя во славу твоей справедливости! Ты обезумел от боли, которую испытал когда-то и создал таких же уродливых созданий, как сам!

–Да! —заорал он и вскочил с кресла. —Этот мир холоден и жесток! Он расправляется с теми, кто не принимает его законов! Но он честен! Он не прячется за сладенькими словами о добре и сострадании! Он режет по живому и отсекает то, что нездорово и сгнило! Он чист! Он светел! В нем нет мерзости и темноты, как в мирах твоего Отца, который искал любовь! Посмотри, что эта любовь сделала с твоей вселенной!

Он вытащил меня из кресла и, тряхнув, схватил за плечи и уставился мне в глаза.

–Ты! —заговорил он тихо и с горечью. —Посмотри, как ты живешь! Ты существуешь рядом с чудовищем, которое удерживает тебя, используя твой страх за тех, кого ты любишь и кто в его полной власти. Его болезненная безграничная любовь словно яд, разрушает твою жизнь! Он не дает тебе шагу ступить, контролируя каждое твое дыхание, каждый жест и шаг. Когда ты вырываешься из-под его опеки и сбегаешь, то выслушиваешь скандалы и упреки. А твои няньки? Толпы ахающих и вздыхающих лиц и рук, которые окружили тебя своей заботой, любовью, от которой ты задыхаешься. Когда ты убегаешь от них, тебе вслед несутся плач и громкие надрывные крики отчаяния. Они ни на секунду не могут оставаться без тебя. Ты правда считаешь это жизнью?

Он разжал руки. Я упала в кресло и закрыв лицо руками, заплакала.

–Твоя золотая клетка— всего лишь тюрьма, какой бы прекрасной она не выглядела, —добавил он тихо.

Отойдя к камину, он долго молча смотрел на огонь.

–Ты прав, —прошептала я. —Прав. И не прав одновременно. Ты не понимаешь и не знаешь ни меня, ни того, о чем я думаю.

–Я понимаю, о чем ты. —ответил он. —Никто из нас не знает тебя. Никто не слышит, о чем ты думаешь. Ты растешь и меняешься.

–Я сама разберусь со своими проблемами, —сказала я с горечью и встала.

–Подожди, —окликнул он меня, когда я повернулась, чтобы уйти. —Послушай меня, девочка, —заговорил он медленно и с трудом. —Может статься, что тебе понадобится помощь. Наказать или убить. Сделать то, что ты сама не сможешь сделать. Я всегда приду, чтобы помочь. Я люблю тебя и никогда не оставлю. Я защищу тебя, даже ценой своей жизни, если понадобиться. Помни об этом.

Я рванулась к нему навстречу и, упав в его объятия, зарыдала, как ребенок.

Часть 2. Ласковое солнце

—Посмотри только, как он подрос! —сказал голос мягко и с восхищением.

В кирпично-красной земле, зарытый наполовину, пульсировал ярко-золотой шар, по меньшей мере метров пяти в диаметре.

–Это просто оболочка, —продолжал голос. —Сам Вечный очень маленький. Он может поместиться в твою ладошку.

Ветер нес колючую красную пыль. Сквозь нее едва пробивалось багровое солнце. Высокие холмы уходили к горизонту. Человек поднял на меня темно-вишневые глаза и мягко улыбнулся. Высокий, худой, бритоголовый, с терракотового цвета кожей и шестью пальцами на длинных тонких руках, он тем не менее вызывал во мне странную приязнь.

–Я не знала, что Вечные растут как грибы, —отозвалась я.

–Иногда так оно и есть. Они появляются неожиданно в самых неподходящих местах. Вот, пришлось отгородить эту планету, чтобы ему никто не мешал расти. Я приглядываю за ними, пока они маленькие.

–У тебя что, нет других забот?

–Так уж повелось, что мои братья всегда зовут меня. —Он посмотрел на меня виновато. —Подожди меня немного, я сейчас закончу его осматривать, и мы пойдем.

Шар мягко пульсировал, пока Вечный ходил вокруг него, ласково поглаживая и что-то бормоча. Я отошла в сторону, вглядываясь в поднимающиеся за столбами красной пыли темные холмы.

–Пойдем.

Он мягко тронул меня за рукав, и мы вошли в открывшееся пространство.

Мир был чистым и зеленым, словно только что умытым дождем. Только небо, бирюзово-серое, напоминало, что я не на Земле. Широкая белая дорога вела в небольшой город. Дома выглядели как земные помещичьи усадьбы, большие, белокаменные, с широкими воротами, но существа, которые попадались нам навстречу, походили на людей только отчасти. Голова, торс и руки были человеческими, но нижняя часть принадлежала кенгуру. Сильные ноги весело прыгали по дороге, хвосты волочились сзади, из сумчатых мешков торчали детские головы. Кожа, мягкая, серая, с очень короткой густой шерстью, отливала серебром в лучах неяркого желтого солнца.

–Это мои дети, —сказал Вечный, ласково кивая каждому встречному-поперечному. —У них нет души, как у человека, созданного твоим Отцом. Я стараюсь дать им счастье сейчас. Им нет необходимости дожидаться смерти, чтобы получить его.

–Это миры добра? —спросила я, вглядываясь в смеющиеся лица пробегающих существ.

–Добро—всего лишь категория, —отвечал Вечный, —набор качеств и черт, которые твой Отец пытается привить своим детям. В моем мире нет деления на добро и зло. Мои дети не знают зла, потому что не в состоянии причинить его.

–Почему?

–Они сострадательны и жалостливы, они воспринимают чужую боль как свою собственную и всегда готовы помочь. У них нет бездомных и голодных, одиноких и заброшенных. Всем находится место, все окружены заботой. Вон, посмотри.

По дороге проскакали несколько людей-кенгуру, впряженные в маленькие серебристые тележки. На мягких сиденьях удобно устроились старенькие сморщенные существа.

–Это их родители, —улыбнулся Вечный. —Их физиология такова, что они к старости теряют способность прыгать. Ходить, как люди, они не умеют, поэтому нуждаются в заботе и уходе.

–А куда дети везут их?

–К себе на работу.

–В каком смысле? —удивилась я.

–Они не хотят оставлять их дома одних, чтобы они не скучали. Во всех общественных местах есть специальные комнаты, похожие на детские ясли. Там родители общаются между собой, пока их дети работают. Порой несколько поколений сменяют друг друга. Сначала дети возят родителей, потом то же самое делают их дети.

–А если человек совсем одинок?

–Такого не происходит. —Вечный помолчал. —Они полигамны. Иногда у женщины несколько мужчин, иногда у мужчины несколько женщин. У них очень дружные семьи. Они строят большие дома, и все вместе живут в них. В этом мире нет таких заведений, куда дети сдают своих старых родителей, потому что они надоели им.

–Но они же ссорятся?

–Разумеется. Не без этого. Ни мои дети не в состоянии причинить вред другому. Если это и происходит по какой-то несчастной случайности, они очень переживают.

–Они знают любовь?

–Нет, я не дал им любви в том многообразии, как твой Отец. Они знают привязанность, взаимопонимание, чуткость и нежность. Что же еще нужно, для того чтобы двое были счастливы? При отсутствии страсти и ревности, жестокости в обращении друг с другом, они чувствуют себя счастливыми рядом с теми, кто понимает, оберегает и поддерживает их.

–И все твои миры таковы? —спросила я, зачаровано вглядываясь в многоголосую толпу, весело скачущую по светлым широком улицам.

–В основном, они повторяют этот, с некоторыми отклонениями. В этом народе основные принципы устройства отражены наиболее ярко.

–Но они же смертны?

–Разумеется. Посмотри туда.

Он перенес меня на окраину города, к побережью спокойного серовато-красного океана. Весь берег был покрыт небольшими участками пустой земли, В центре каждого участка возвышалась небольшая белая башня.

–Это места почитания мертвых, —сказал Вечный. —Когда они умирают, их тела сжигают, а пепел рассыпают вокруг родовых башен. Ветер разбрасывает пепел, смешивает его с пеплом других умерших, водой и землей, орошая поля. Они растворяются в мире, который любят, сливаются с ним в единое целое. Так они себя ощущают —частью мира, а мир—частью себя.

Мое внимание привлекла высокая ярко-красная башня, которая стояла особняком довольно далеко от берега. Из нее вышли двое существ, как две капли воды похожих на Вечного – высоких, худых, бритоголовых, с терракотового цвета кожей и шестью пальцами на длинных тонких руках.

–Это бессмертные, —улыбнулся Вечный, снимая оболочку, которую носил и превращаясь в невысокого светловолосого и светлоглазого мужчину лет тридцати. —Они —единственная раса, которые живут вечно. Планета, где мы с тобой встретились, у красного солнца— их дом. Поскольку теперь у них возможности жить там, они расселились между народами, помогая и опекая их. К ним идут за помощью и советом.

–Если они живут вечно, их должно быть очень много.

–Нет. —Он покачал головой. —Бессмертные очень трепетно относятся к короткоживущим, поэтому контролируют свою рождаемость. Они заводят ребенка лишь однажды за всю жизнь. И после рождения один из родителей сразу же обрывает свою.

–Мне очень близок твой мир, – вздохнула я зачарованно. —Без ненависти, страдания и вражды. Я хотела бы жить в нем. Знаю, что это невозможно. И оттого расставаться с тобой еще больнее.

–Ну что ты. —Он ласково обнял меня и поцеловал в висок. —Девочка моя милая! Ты всегда можешь вернуться сюда, когда захочешь.

Часть 3. Смысл красоты

—Какую краску взять, как ты думаешь? —спросил голос. —Розовый перламутр или голубой?

Я застыла перед переливчатой стеной из оттенков серого, глубокой и прозрачной.

–Можно попробовать смешать их. Такой у нас бывает рассвет.

–Смешивать краски —только портить их, —ответил голос. —Иди сюда, не бойся.

Я шагнула в серое сияние. В светлом мире плавал рассвет. Я стояла на облаках, нежно розовых, с вкраплением белого. У меня над головой шумело море нежного голубого оттенка, чистое до хрустальной глубины. Высокий человек в испачканной белой накидке стоял, глядя на горизонт, темно-синий и мерцающий.

– Почему у тебя облака внизу, а море вверху? —спросила я.

–Я так вижу, —ответил он. —Я же художник. Если хочешь, —добавил он, помолчав, —можешь перекувыркнутся.

Я перевернулась в воздухе и застыла у берега голубого моря, над которым вверх ногами на розовых облаках стоял мой новый знакомый.

–Ну как, так тебе больше нравиться?

–Нет, —вздохнула я. – Как будто что-то потеряно. Оно неуловимое, но очень важное.

И перекувыркнулась обратно.

–Так лучше? —спросил Вечный, поворачивая ко мне улыбающееся лицо.

Он был высокий, худой, немного нескладный, некрасивый, но я не могла оторвать глаз от этого необыкновенного лица, как от прекрасной картины. Оно очаровывало своим несовершенством.

–Это всего лишь образ, отражение нашей сути, которую мы в себе носим, —улыбнулся он. —Наша форма совсем не такая, какой ты ее видишь.

–Я понимаю, —ответила я и спросила: —Ты брат моего Отца?

Он кивнул.

–Я построил свой мир на красоте. Мои дети сделали красоту смыслом жизни. Они ищут ее во всем – в музыке, красках, стихах, литературе, любой жизненной форме, которая их окружает. Они привнесли красоту в отношения и чистоту в выбор привязанностей. —Он помолчал. – Твой Отец выбрал любовь, а я красоту. Я рисую красоту, как он рисует любовь. Мир, в котором ты живешь, не таков. Человек станет думать о красоте только когда он сыт, одет, обут, имеет крышу над головой и женщину для своих потребностей. Тогда он, может быть, подумает о красоте. Но даже у обеспеченного всем необходимым человека рассвет на Бали находится где-то между курсом акций и новым платьем для молодой любовницы —всего лишь атрибут той жизни, которую он нарисовал в своем воображении. Такой человек для меня не важен.

–А кто важен?

–Бродяга, рисующий солнце на консервной банке. Юная печальная девушка, которая все еще читает Есенина в пыльной библиотеке маленького городка.

–Разве твои дети не думают о том, как выжить?

–Я даю им все необходимое.

–А любовь?

–Любовь? Я беру немного любви у твоего Отца. Она присутствует в моих мирах. Совсем немного. Как полоска розового румянца на девичьих щеках.

–В моем мире тоже есть красота. Я видела такую же восхитительную палитру в доме Привратника моего Отца.

Художник кивнул.

–Твой Отец берет у меня немного красоты. —Он вздохнул. —Но она плохо приживается в твоем мире. Человек, которого занимает, как ползет божья коровка по листику травы или как переливаются крылья стрекозы в солнечных лучах, обычными людьми воспринимается в лучшем случае как чудак, в худшем как сумасшедший, который подлежит изоляции от общества. Они вызывают отвращение или отторжение. Они не понимаемы. Потому что молятся другому богу.

Вечный повернул голову, рассматривая меня с высоты своего роста. В глубине темно-карих печальных глаз мерцала боль, которую я не могла понять.

–Они —мои, —продолжал он. —Мы договорились с твоим Отцом. Я забираю их, когда приходит срок. Мои миры больше им подходят, понимаешь?

–Они счастливы здесь?

–Да. Сначала им приходится привыкать, но они носят мои законы в себе, так что адаптация протекает очень быстро. Каждый может найти занятие себе по душе. В моих мирах нет борьбы за выживание. Кроме того, любовь, столь трепетно взращиваемая твоим Отцом, при всех своих прекрасных сторонах, несет в себе соперничество, ненависть и ревность, которые разрушают неокрепшие души.

Мы замолчали, глядя как переливаются перламутровые краски.

–А где же твой мольберт?

–Он перед тобой. —Вечный кивнул на горизонт. —Мне не нужен мольберт. Я рисую на вечности. Краски растворяются в ней. Впитываются. Становятся живыми. Я создаю новые миры, как художник рисует полотна.