Читать книгу Кролики - это серьезно. Морозный Шик (Лариса Лазарова) онлайн бесплатно на Bookz
Кролики - это серьезно. Морозный Шик
Кролики - это серьезно. Морозный Шик
Оценить:

5

Полная версия:

Кролики - это серьезно. Морозный Шик

Лариса Лазарова

Кролики - это серьезно. Морозный Шик

ПРОЛОГ


В Поднебесной говорили, что у зимы есть лицо.


Но никто не мог его вспомнить.

Одни клялись, что видели старуху в белом саване, с косой изо льда. Другие — юношу с пустыми глазами. Третьи молчали и зачем-то запирали двери на второй засов. Молчание в Поднебесной считалось самой вежливой формой правды.

Дворец Золотого Императора зимой не менялся. Он просто становился тише.


Ручьи между павильонами замирали, не покрываясь льдом. Бронзовые журавли на крышах переставали поворачивать головы. С неба падали лепестки османтуса — белые, мелкие, как крупа. Они ложились на зелёный нефрит и не таяли. В Поднебесной вообще не было ничего удивительного. Удивительное начиналось потом. Там, где заканчивался Дворец. И начиналась жизнь.

В тронном зале пахло сандалом и кедром. И ожиданием.


Старым, как сам дворец. Оно въелось в колонны, резьбу, золотые иероглифы на стенах. Пахло долгом, который никто не решался назвать вслух.

На троне из золотистого нефрита восседал Император.


Вчера он был стариком. Завтра будет юношей. Сейчас — тем, кого нельзя назвать ни старым, ни молодым. Он был взволнован. Как всегда, в этот день.

Туман дрогнул.

Из него вышел человек в красных одеждах с белой оторочкой. В руке — посох, на который он не опирался. Жёсткая белая борода торчала в разные стороны, будто её приклеили в спешке. Путник склонился в уважительном поклоне. Казалось, что уже не сможет выпрямиться.

— Ты не хотел, но пришёл, — начал Император. — Благодарю. Без тебя в этот день нет радости. Но что мучает тебя, путник?

— Мне сказали, я должен. И так уже тридцать лет. Сначала я был очень счастлив. Потом перестал быть таковым.

— Почему?

Путник пожал плечами. Под бородой было не разобрать, улыбнулся он или поморщился.

— Пустой труд. Дети вырастают. Взрослые перестают верить. А я просто путник, который пришёл на один миг и опять исчез. Тёмный холод заполнил мою душу. Я больше ничего не жду. И ни во что не верю.

Император кивнул. Но согласен не был.

— Ты всё ещё веришь в чудо. Просто не знаешь, что оно уже происходит.

Путник горько усмехнулся.

— Я знаю правила. Возникнуть. Быть тем, кто приносит радость к чужому очагу. И исчезнуть, не раскрывая душу. Я так и делал. Вот только боюсь, что моё время подошло к концу. Прошу тебя, о Император, сними с меня это тяжкое бремя — радовать других. Я хочу покоя и одиночества.

Император поднялся с трона. Лицо его снова изменилось.


В нём было что-то очень человеческое. Печаль. Надежда. То, что прячут глубоко и хранят вечно. И ещё — усталость.

— Правила придумали те, кто боится чудес, — поведал он. — Чудеса правил не имеют.

Он взмахнул широким шелковым рукавом. Золотые иероглифы на стенах дрогнули. И остались на месте.

— Путники приходят сюда разными дорогами. Ты пришёл, чтобы закончить жизненный путь. Но не нам выбирать, когда придёт наш час. Вернись туда, откуда пришёл. Ибо твои дела не закончены.

Император гневно сдвинул брови. Он всегда так делал, когда считал, что кто-то пытается уйти от ответственности.

— Ты не тот, кем был. И не тот, кем станешь. Но сегодня ты будешь тем, кем нужно. Одному человеку. Тому, кто перестал верить. Для искупления этого будет достаточно. Я отправлю тебе посланника. Он будет рядом с тобой, чтобы ни случилось. Жди.

Золотые иероглифы на стенах снова дрогнули. На этот раз они сложились в одну-единственную фразу:

«Все получают свои чудеса вовремя. А кто перестал верить, получает их последним».

В зале стало тихо. Император взошел на трон. Лицо его снова стало одновременно лицом старика и юноши. Того, кого нельзя назвать ни тем, ни другим. В воздухе что-то изменилось. Запах сандала стал гуще. Кедра — теплее. Османтуса — слаще. Туман поглотил зал. Нефритовые колонны сомкнулись. Бронзовые журавли на крышах повернули головы вслед уходящему солнцу.

А в Поднебесной снова пошёл снег. Из лепестков османтуса. Белых. Мелких, как крупа. Они ложились на зелёный нефрит и не таяли.


Геннадий вздрогнул и проснулся.

Он спал на лавочке, в заснеженном парке. В костюме Деда Мороза. Борода приклеена криво, валенки промокли, в голове — глухая, тяжёлая пустота. Сегодня вечером опять нужно было спешить на очередной корпоратив.

«У меня печень не выдержит, — внутренне простонал Геннадий. — Когда уже всё это закончится?»

Мимо него пробежали две девятиклассницы в костюмах снежинок. Оставили за собой густой шлейф ароматного парфюма. Сандал и кедр.

Геннадий принюхался. Почесал в затылке.

Что-то это ему напоминало. Только вот что?

Глава 1. МЁРТВОЕ ДЕРЕВО И ЖИВОЙ КРОЛИК


В шесть утра в прихожей грохнуло железо. Я открыл глаза и по звуку определил направление. Жорик явно начал готовиться к празднику раньше, чем подумал о последствиях. На этот раз он уронил ёлочную подставку. До Нового года оставалось ещё достаточно времени, чтобы одуматься. Но я был убежден. Человеческие ошибки обладают завидной настойчивостью.

Выглянул из клетки. За окном темнел декабрьский двор без единой приличной снежинки. На мне был золотой ошейник. Гриве требовалось небольшое внимание, а всему остальному миру — серьёзное руководство. Я считал себя кроликом организованным и потому предпочитал начинать день с дела, а не с торжественных падений железяк.

Умывшись и пригладив львиную гриву, проверил подстилку. Ночью кто-то сдвинул кормушку на палец вправо. Этим кем-то, к сожалению, мог быть только я сам. Вот только признание собственной ошибки не входило в список обязательных утренних процедур. Клетка была моим владением: чистая поилка, аккуратное сено, миска на положенном месте. Колесо для бега стояло в углу. Маруся продолжала напоминать мне о физических упражнениях. Разумеется, я, почётный кардиолог, не имел права пренебрегать мнением коллеги. А вот превращать жилище в выставку достижений кроличьего хозяйства я не собирался. Порядок должен был быть удобным прежде всего мне.

За стеной снова зашуршало. Жорик пробирался на кухню, прижимая к груди коробку с новогодними игрушками. Он решил проверить гирлянды до завтрака — похвально. Правда, по дороге забыл, зачем несёт коробку. И небрежно плюхнул её на табурет. Тот покачнулся, и я снова услышал угрожающий звон. Да что же это такое, с утра пораньше!

— Шик, ты не видел пакет с удлинителем? — виновато спросил он, заглянув ко мне.

Пакет с проводами висел у него на локте. Я посмотрел на эту выдающуюся иллюстрацию человеческой наблюдательности и промолчал, немного задрав нос.

— А, вот же он! — обрадовался Жорик. — Ты настоящий талисман, Шик. Рядом с тобой всё находится.

Я ответил сдержанным фырканьем. Предметы действительно находились значительно быстрее, если их переставали перекладывать.

Жорик ушлёпал на кухню, а я посмотрел в окно. Берёзы во дворе стояли голые, изморозь серела на асфальте. Декабрь обходился почти без снега, зато люди уже спорили о гирляндах. После недавних приключений мне хотелось только тишины, сена и права распоряжаться собственными лапами. Впрочем, последнее я ценил теперь особенно высоко.

Дверь комнаты открылась. Прибежала Арина. Милейшее создание, двенадцать лет, хвостик на голове, а на резиночке для волос — морковки. В руке нарядный телефон со стразами. Моя девочка.

— Доброе утро, Шик, — она подошла к клетке.

Арина вела «Дневник наблюдений» и относилась к моему распорядку почти с научным уважением. Подобная внимательность иногда нарушала мою приватность, но в сравнении с Жориковой привычкой переставлять всё подряд казалась верхом деликатности. Девочка открыла дверцу клетки и дождалась, пока я сам решу, выходить ли. Протянула руку, дождалась моего разрешения и осторожно погладила гриву. Я терпеливо выдержал положенную порцию нежностей, после чего немного отодвинулся. Она сразу поняла намёк, не превращая дело в дипломатический скандал.

— У тебя сегодня удивительно благородный вид, — заметила Арина. — Даже для тебя.

Я поправил усы. Приятно было встретить в этом доме человека, способного отличить простую похвалу от точной оценки внешности.

Арина оставила дверцу открытой и убежала. Я задержался у порога, прислушиваясь: где же Алина? Близнецы обычно появлялись вместе, но даже исследовательницы домашней магии имели право иногда разойтись по личным делам.

В дверях появилась Маруся с полотенцем на плече и блюдцем свежей зелени. Её утро уже вместило сборы в школу, два звонка с работы и поиски одного совершенно ненужного никому переходника. Я смотрел на неё и восхищался. Вот женщина, которая умеет держать в голове одновременно расписание уроков, чужую аналитику и мою диету! И при этом всё равно находит время накрасить ресницы. Уважаю.

— Лорд Шик, выбирайте, — звонко предложила она мне. — Салат или петрушка? У меня сегодня небольшое меню.

Я принялся выбирать. Жорик заглянул через её плечо и немедленно спросил, не оставили ли чего-нибудь съедобного ему. Бэз петрушки и салата. Маруся посмотрела на него снисходительно. Так умеют смотреть врачи на человека, который отказывается замечать стоящий перед ним завтрак.

Я взял салат. Жорику достался бутерброд. Мне показалось, что распределение продуктов соответствовало заслугам каждого. Аристократы всегда впереди.

За столом обсуждали обнаруженную Жориком коробку с игрушками. Там оказались три перегоревшие лампочки, две старые ленты и одна загадочная деревянная прищепка.

— Жор, ты зачем принёс всё это на кухню? — укоризненно спросила Маруся.

— Инвентаризация, — гордо ответил Жорик. — Хотел заранее выяснить, что у нас работает. Чтобы потом не бегать по магазинам.

— До праздника ещё почти месяц. А кухня нам нужна для завтрака, не для испытания электротехники.

— Именно поэтому я проверяю всё сейчас. Ответственный подход, Марусь!

— Такой подход начнётся, если ты уберёшь провода подальше от детей и животных.

Впервые за утро я был готов поддержать Марусю целиком. Гирлянда, лежавшая на столе, таинственно мигала одним-единственным огоньком и не внушала мне доверия. Более того, будила во мне какие-то потайные желания. Схватить зубами и как..! Прямо как Мурзик во время очередного эксперимента.

Я выбрался из клетки и отправился на осмотр кухни. Арина искала учебник, Алина завязывала шарф. Жорик изучал гирлянду с выражением изобретателя, ещё не предвидевшего последствий собственного открытия. Хоть бы не погрыз. Самому хочется.

Рядом с его ногой лежала новогодняя лента. Я подтолкнул её носом к коробке. Опять бардак! Свободный проход был необходим любому приличному кролику. Лента послушно скользнула внутрь, но Жорик почему-то решил, что я участвовал в украшении квартиры.

— Марусь, ты посмотри! — позвал он. — Шик помогает готовиться к празднику!

Я посмотрел на него с искренним недоумением. Разумеется, я помогал. Спасал кухню от преждевременного превращения в склад декоративного мусора.

— Он, кажется, просто убирает за тобой, — заметила Алина, не отрываясь от шарфа.

— А это тоже помощь, — совершенно серьёзно ответил Жорик.

Я не мог не согласиться с последним замечанием. Иногда люди делали разумные выводы совершенно случайно.

Тут случилось непоправимое. Жорик схватил меня поперёк моего плотненького, пухленького тельца и несколько раз громко чмокнул в нос. Ужас! Еле вырвался. Что за неуважение.

Вернувшись к клетке, я убедился, что проход свободен. До праздника ещё оставалось время, а угроза ёлочного нашествия уже приобрела вполне материальные очертания.

За завтраком Маруся заглянула в папку «Аномалия-3». Там хранились её записи о наших прошлых обменах — с Жориком и Клавой. Наблюдения, даты, рефлексы, медицинские показатели. Я уважал этот порядок. Впрочем, предложить мне подписать согласие на участие в научном исследовании никто до сих пор не догадался. Люди неисправимы в своей дремучести. Никаких благородных навыков.

Жорик открыл чат «Питомцы среди нас». Мурзик давно оставил ему часть административных забот. Теперь по утрам Жорик отвечал хозяевам животных с серьёзностью человека, которому доверили управление небольшим государством. В чате обсуждали удивительно сообразительных питомцев, чужие привычки и подозрительные совпадения. Я знал, что за некоторыми невинными сообщениями скрывались настоящие обмены, поэтому относился к этой болтовне серьёзнее, чем следовало бы кролику моего положения. Мурзику я доверял примерно настолько, насколько можно доверять коту с доступом к интернету и чрезмерной верой в собственные расчёты. Однако его знания о волшебных обменах были необходимы, и потому я внимательно следил за сообщениями.

Пока Жорик объяснял кому-то в чате, почему хомяк не обязан выполнять команду «сидеть», на экране вспыхнуло новое уведомление от @MurrAdmin.

«ВНИМАНИЕ. Точка у главной ёлки в городском парке нестабильна. Глубина 2. Рекомендую избегать тесных контактов и сильных эмоций рядом с ней. Шик, особенно тебе. НЕ ХОДИ В ПАРК. @MurrAdmin».

Мурзик редко предупреждал так настойчиво. Значит, в парке действительно назревала неприятность. Мне совершенно не хотелось в ней участвовать, но игнорировать кота с такими сообщениями тоже было опасно.

Жорик прочитал сообщение. Почесал затылок.

— Шик, а что это значит? «Глубина 2»? Это как? Опять сомы?!

Я промолчал. Объяснять людям механику обменов — всё равно что объяснять Жорику, зачем нужен фэн-шуй. Бессмысленно. Но Жорик не отставал.

— Мурзик предупреждал, что в парк пока ходить нельзя, — сообщил он. — А там как раз ставят главную ёлку. Кстати, завтра у нас корпоратив, будет Дед Мороз. Я предложил ему потом зайти к нам. Ты ведь не против?

От перспективы незнакомого гостя мне стало неуютно. Жорик смотрел на Марусю с надеждой. По выражению его лица было понятно, что он считал приглашение окончательно согласованным. У некоторых людей спрашивать разрешения означало всего лишь заранее предупредить о самостоятельно принятом решении. Как некультурно!

Отдельно меня тревожило, что неизвестный явится в красной шубе. К чужому человеку в доме я ещё мог привыкнуть, но к белой негигиеничной бороде возле своей миски — едва ли.

Жорик принял молчание за согласие. У людей это считалось обычным способом принимать решения за кроликов и людей.

— Отлично! — обрадовался он. — Завтра корпоратив, потом городская ёлка. А может, нам и домой купить ёлочку? Большую, чтобы до потолка!

Я вздрогнул. Мёртвое дерево в гостиной, осыпающиеся иголки, гирлянды и глупая радость по поводу беспорядка — вот что скрывалось за словом «ёлка». Жорик опять мечтал о празднике, который мне предстояло пережить как стихийное бедствие.

Маруся подняла голову от ноутбука.

— Жор, мы не можем купить очень большую ёлку. У нас потолки два семьдесят. И потом, куда мы её поставим? У нас и так тесно.

— В угол. Где торшер. Его можно временно переставить.

— Торшер нельзя переставить. Он тяжёлый. И потом, Шик будет против. Ты же знаешь, он не любит ёлки.

Жорик посмотрел на меня. Я посмотрел на него. В моём взгляде была вся скорбь кроличьего народа, который веками терпел человеческие причуды. Он что, не видит, как я уже страдаю?!

— Шик, ну пожалуйста, — уговаривал Жорик. — Я сам буду убирать иголки. И гирлянду выберу спокойную, чтобы она не мигала тебе в глаза. И высоко повешу. Ты не достанешь.

Я отвернулся. Некоторые разговоры лучше не продолжать. Особенно когда человек уже всё решил и просто ищет поддержки. Внаглую.

Где-то раздался Клавин голос. Она снова кого-то отчитывала. Вероятно, телевизор или телефон. Жорик вздохнул и поёжился. Эту интонацию он знал слишком хорошо.

— Опять кефир не тот! — донеслось от соседки. — Три и два! А я просила два и пять! Что за люди! Ничего нельзя доверить! Всё приходится делать самой!

Жорик вздохнул. Маруся посмотрела на него с сочувствием.

— Она опять тебя достает? — спросила добрая жена.

— Опять, — кивнул Жорик. — Я вчера купил кефир. Два и пять. Но она говорит, что три и два. Я не понимаю. Может, я перепутал?

— После истории с Василием ей нелегко, — согласилась Маруся. — Ты же знаешь. Узнать, что он жив, и суметь вернуть его домой — совсем не одно и то же.

— Знаю, — кивнул Жорик. — Но всё равно обидно.

Я слушал и фыркал. Клава оставалась грозой подъезда. Могла устроить разбирательство из-за кефира, а затем тайком отнести соседям пирог. После озера мы знали, что её Василий жив, но всё ещё находится на глубине. В теле сома. Правда, теперь у неё появилось много друзей и знакомых. И даже поклонник. Но время от времени на неё накатывало, и она становилась прежней Клавой. Почтальон восстановился ментально только на половину. Жорик понимал это лучше меня. Мужчины вообще лучше понимают женщин, когда те кричат на весь подъезд из-за кефира. Так им проще.

На следующий день Жорик отправился праздновать корпоратив. Маруся занялась своими делами, а близнецы убежали в школу. Я вновь остался на любимом стуле и попытался оценить вероятность спокойного дня.

В чате снова мигнуло сообщение. От @MurrAdmin.

«Шик, ты не ответил. Я серьёзно. В парк не ходи. Пока я не разберусь с точкой. И ещё. Я чувствую, что-то произойдёт. Будь готов».

Я решительно закрыл чат. Не ответил. Пусть думает, что я его игнорирую. Коты не любят, когда их не замечают. Такая у них слабость.

Я посмотрел на голые берёзы за окном. Где-то в городе устанавливали главную ёлку, от которой Мурзик настоятельно велел держаться подальше.

Отвернулся и дёрнул носом. Я не собирался в парк, вообще не любил парки. Слишком много людей и мало приятных воспоминаний. Зато куча собак и хаоса.

Но странное предчувствие не проходило. Точно неприятность уже двигалась к нашему дому. И, судя по Жориковым планам, была одета в красную шубу.

Хотел бы я ошибиться. Хотя бы один раз.

Глава 2. ГЛИНТВЕЙН И РОКОВЫЕ ОБЪЯТИЯ


Жорик вернулся поздно. Я слышал, как он возился в прихожей: пыхтел, снимал ботинки, ронял ключи, чертыхался, поднимал ключи. И снова ронял. Потом долго молчал. Я уже решил, что он уснул прямо там, на полу, среди ботинок и курток. Но нет. Он вошёл в кухню. Хорошо пьяненький. Воняющий чужими запахами непонятной еды и одеждой посторонних людей. Ужас, в общем. На среднем уровне человеческого счастья. В такие моменты им мир кажется немного добрее, а носки — не такой уж важной проблемой. О Господи, я их никогда не перевоспитаю.

— Шик! — обрадовался он. — Ты не спишь! Дружище!

И потянулся ко мне своей немытой человеческой лапой. Кусь! Кусь сейчас будет, кусь!

Я не спал. Я никогда не сплю, когда в доме кто-то ходит. Обыкновенный кроличий инстинкт. Раз кто-то ходит ночью, значит, может быть опасность. Или еда. Или и то, и другое. Я мрачно взглянул на Жорика. Чуть-чуть показал резцы. Взгляд у него был мутный, но счастливый. Галстук съехал набок. Волосы торчали в разные стороны. На щеке — след от помады. О горе мне, не Марусиной. Значит, на корпоративе были женщины. И они целовали глупого Жорика. Не спрашивая нашего с Марусей разрешения. Как низко он пал. А что теперь сделает с ним Маруся? Я закрыл глаза от ужаса.

— Шик, — пробормотал этот несчастный, присаживаясь на корточки перед клеткой. — У нас завтра будет гость. Помнишь, я говорил? Дед Мороз. Он зайдёт по пути. Я его пригласил. Всего лишь короткий визит. Ты не против? Только ты сможешь ему помочь.

Я фыркнул. Жорик всегда называл приглашение «коротким визитом», даже если заранее закупал для гостя печенье на три дня. К тому же с его добрым лицом спорить было трудно. Он уже наливал мне чистейшую воду, готовый рассказать, почему этому деду Морозу непременно надо помочь. И сделать это смогу только я. Великий и ужасный властитель судеб. Редкий Шик. Я прямо почувствовал, как моя грудь наполняется любовью и покровительством к незнакомому мне деду Морозу. Что там говорить, служить я всегда умел. На отлично.

— Он хороший мужик, — говорил Жорик, глядя в мою мисочку. Мне показалось, что он готов был отпить. — Геннадий. Усталый только очень. Весь вечер шутил, поздравлял, вручал подарки. А потом сел в углу и сидел. Молча. Я подошёл, спросил, всё ли в порядке. Он говорит: «Всё нормально. Просто устал». А глаза — как у собаки, которую бросили. Вот честно, Шик. Если бы ты его видел, ты бы меня понял, дружище. Ну, я его и пригласил. Пусть придёт. Посидит. Глинтвейна выпьет. Может, оттает. Заступишься за меня перед Маруськой, а?

Я слушал и удивлялся. Жорик, способный забыть собственные ключи, заметил чужое одиночество посреди шумного корпоратива. Такие вещи плохо укладывались в мои строгие представления о его рассеянности. Но отрицать их было бы несправедливо. И ещё. Я совсем не понимал, как это: Дед Мороз — из той же серии, что и наш почитаемый Золотой Император. И вдруг он стал превращаться в какого-то Геннадия. Эти люди не уставали меня удивлять.

Утром Жорик встал раньше обычного. Не потому, что стал ответственным. А потому, что Маруся сказала, если он не уберёт в квартире, она не пустит его Геннадия на порог. И Жорика вместе с ним. И ещё что-то про зацелованного изменщика. Жорик убрался. Быстро и с очень большим желанием. Почти. Носки всё равно остались под столом. Один серый, с дыркой. Маруся не заметила. Или сделала вид, что не заметила. Иногда она так поступает. Я думаю, она просто устала бороться с носками. Это как бороться с энтропией. Бессмысленно. Но! Я-то помнил, что кто здесь великий учитель дедов Морозов в их беспутной жизни. Побежал и спрятал носок в надёжном месте. Так-то лучше будет. Уф.

Близнецы вернулись из школы. Арина сразу села за «Дневник наблюдений». Алина — за телефон. Они что-то обсуждали шёпотом. Я слышал только обрывки: «Ты думаешь, он настоящий?», «Нет, конечно. Это же актёр. Но мама сказала, что он несчастный и бедный», «Усталые актёры — это грустно. А бедные — нормально. Они все становятся известными только после смерти». Я не понял, о чём они. Но что-то мне подсказывало, что о таинственном Геннадии.

Вечером пришёл гость.

Я услышал его раньше, чем увидел. Тяжёлые шаги. Неуверенные. Так ходят люди, которые не привыкли ходить в гости. Или не хотят туда идти.

В прихожую вошёл мужчина. Высокий, сутулый. В красной шубе с белой оторочкой. Шуба сидела на нём мешковато, будто её сняли с чужого плеча. Белая борода приклеена криво. Он нёс посох. Не опирался на него. Просто держал. Наверное, было жалко выбросить.

— Здравствуйте, — глухо поздоровался он. Голос был хриплый, неприятный. — Я Геннадий. Меня Жорик пригласил. По пути. Я местный Дед Мороз.

Маруся вышла в прихожую. Красивая такая. И улыбнулась вежливо. Так улыбаются врачи, когда видят пациента, пришедшего не по своей воле.

— Приятно. Проходите. Раздевайтесь. Чай? Глинтвейн? У нас всё есть.

— Глинтвейн, — смутился Геннадий и стал ковырять носком валенка пол. — Если можно. Согреться.

Он снял шубу. Под ней оказался свитер с оленями. Олени были смешные. С большими рогами. Один наглый олень подмигивал. Сам Геннадий не подмигивал. Он смотрел на нас с Марусей извиняясь за то, что существовал. И занимал место. Я знал этот взгляд. Помнил по Клаве. Замечать такие чувства — не положительные — было моей работой.

Геннадий сел на кухне. За стол. Маруся поставила перед ним кружку с глинтвейном и поставила рядом блюдо с имбирными пряниками. Он взял кружку двумя руками. Отпил. Закрыл глаза. На секунду мне показалось, что он сейчас заплачет. Но нет. Он просто сидел с закрытыми глазами. И медленно дышал. У людей бывает такое лицо, когда они впервые за долгое время оказываются в тепле. Не знают, что с этим делать. Я видел такое у Клавы, когда она после Василия сидела на кухне и молчала, а Маруся подливала ей чай. Тогда я думал, что это просто усталость. Теперь думал, что-то другое. Для чего у кроликов нет слова, а у людей, наверное, тоже.

bannerbanner