Закон стали

— Товарищ лейтенант, за время вашего отсутствия...

— Я только прибыл, — перебил Артём. — Где старшина?

Старшина, прапорщик Корж, обнаружился в каптёрке. Он сидел на ящике из-под снарядов и чистил картошку. Это выглядело настолько нелепо, что Артём на мгновение опешил.

— Старшина, почему вы чистите картошку?

— А кто её чистить будет, товарищ лейтенант? — прапорщик поднял на него спокойные, почти сонные глаза. — Личный состав бухой, повара уволились, кормить некого и нечем.

— Что значит — бухой?

— А то и значит. Праздник у них. Третий день.

Артём снял фуражку, провёл ладонью по коротко стриженным волосам. Он чувствовал, как внутри закипает злость. Не на солдат, не на старшину — на саму ситуацию, на эту вселенскую несправедливость, которая засунула его сюда, в эту дыру, где всё разваливается.

— Показывайте, — сказал он коротко.

Они обошли казарму. То, что он увидел, превзошло худшие ожидания: грязные матрасы, разбитые окна, закопчённые стены. В умывальной стояла лужа, в туалете не работал слив. В спальном помещении на койках лежали солдаты в обнимку с пустыми бутылками.

Артём молча обошёл ряды коек, остановился у одной из них. Резким движением сдёрнул матрас вместе со спящим солдатом. Тот грохнулся на пол, замычал, попытался встать.

— Подъём, — сказал Артём негромко, но так, что голос прокатился по всему помещению, как эхо выстрела. — Всем подъём. У вас тридцать секунд, чтобы стоять передо мной в трусах и тапках.

Кто-то зашевелился, кто-то попытался спрятаться под одеялом. Артём прошёл вдоль окон, распахивая шторы. Серый свет ворвался в казарму, выхватывая из полумрака опухшие, испуганные лица.

— Я ваш новый командир взвода. Лейтенант Громов. С сегодняшнего дня в этом взводе будет порядок. Не потому что я этого хочу, а потому что этого требует устав. И закон. Кто не понял — может писать рапорт на увольнение. Кто понял — начинает убирать этот свинарник.

Он стоял перед ними — молодой, подтянутый, с горящими от бессонной ночи глазами, — и солдаты вдруг увидели в нём не очередного лейтенантика, который через месяц сопьётся или сбежит, а нечто другое. Какую-то несгибаемую стальную ось.

Они начали убирать.

Первый разговор с взводом Артём запомнил на всю жизнь. Он собрал всех — пьяных, сонных, враждебных — в тесной казарме и говорил с ними так, как говорил бы командир с новобранцами перед боем.

— Значит так, бойцы. Я не буду читать вам нотации. Не буду рассказывать о том, как нужно служить. Вы всё знаете сами. Вопрос в другом: хотите ли вы служить нормально или будете гнить дальше?

В ответ — тишина. Только чьё-то тяжёлое дыхание да скрип половиц.

— Я пришёл сюда не за наградами, — продолжил Артём. — Не за карьерой. Я пришёл, чтобы служить. Честно. По уставу. И я буду требовать того же от вас.

— А если не будем? — раздался голос из задних рядов.

Артём посмотрел туда. Говорил рослый контрактник с наглым лицом и спутанными волосами. Артём запомнил его фамилию: Борзов.

— Тогда будешь отвечать по уставу, — ответил он. — Наказание за неисполнение приказа — от наряда вне очереди до уголовной ответственности.

— А я тебя не боюсь, лейтенант, — усмехнулся Борзов. — Я таких, как ты, видел. Помашет шашкой месяц-другой и сбежит.

— Посмотрим, — спокойно сказал Артём. — А пока — подъём. Уборка. Через час проверю.

Он вышел, не оглядываясь. За спиной слышался ропот, но он не обращал внимания. Он знал: уважение завоёвывается не словами, а делами.

Через неделю Борзов устроил ему проверку. Подговорил двух солдат не выйти на построение. Артём не стал кричать. Он спокойно вошёл в казарму, нашёл нарушителей и поставил их перед выбором: либо они выполняют приказ, либо отправляются в комендатуру с рапортом о неисполнении.

— Ты не имеешь права, — начал Борзов.

— Имею, — перебил Артём. — Устав внутренней службы, статья тридцать два. Командир имеет право отдавать приказы и требовать их исполнения. Неисполнение приказа — это воинское преступление.

— Да пошёл ты со своим уставом!

— В комендатуру, — коротко сказал Артём.

Борзов сдался. Он вышел на построение. Потом, уже позже, когда они остались вдвоём в каптёрке, он признался:

— Ты не такой, как все. Ты не кричишь, не угрожаешь. Просто делаешь то, что говоришь. Я таких уважаю.

Артём кивнул. Он не нуждался в похвалах. Ему нужно было, чтобы взвод работал. И постепенно это начало получаться.

Первый месяц Артём наводил порядок. Жёстко, методично, без компромиссов. Он поднял дисциплину до уровня, которого в этом взводе не видели никогда. Он заставил солдат чистить казарму до блеска, заниматься строевой подготовкой, соблюдать распорядок дня.

Он лично вставал в пять утра и ложился за полночь. Следил за всем: за чистотой, за питанием, за сохранностью имущества. Он вникал в каждую мелочь, каждую проблему. И постепенно взвод начал меняться.

Солдаты, привыкшие к безделью и разгильдяйству, поначалу ненавидели его. Они ворчали за спиной, посылали проклятия, мечтали о его переводе. Но шли недели, и их отношение начало меняться. Они увидели, что Громов не требует от них того, чего не делает сам. Что он работает с ними наравне, таскает ящики, чистит сортир, стоит в карауле.

Корж, наблюдавший за ним с неизменной картошкой в руках, однажды сказал:

— Ты зверь, лейтенант.

— Почему?

— Потому что делаешь то, чего никто не делал. Но только зря ты так стараешься. Тут всё гниёт, сколько себя помню. И ты не изменишь.

— Изменю, — спокойно ответил Артём. — Или хотя бы попытаюсь.