Железный лев. Том 2. Юношество

– Вы говорите с такой уверенностью… Откуда?

– Некий общий прогресс можно понять уже сейчас, – улыбнулся Лев Николаевич. – А дальше нужно его наложить на аппарат управления, который в европейских странах везде одинаковый. Чиновники будут стараться как можно дольше лениться и как можно сильнее экономить деньги на вооружении, рассчитывая их в ином… хм… освоить. Так уже несколько веков подряд идет.

– Не любите вы брата-чиновника, – оскалился губернатор.

– Вы никогда не наблюдали за тем, как обычно проходит нервный импульс принятия решения?

– Что, простите? – переспросил цесаревич.

– Вот случилась беда где-нибудь на низовом уровне. Чиновник, который за нее отвечает, скорее всего, будет до последнего ее замалчивать. Все потому, что начальство нигде и никогда не любит плохих донесений. И чиновник, который их подает, редко получает повышение. Так вот – замалчивает. Но проблема не рассосалась, и ее прорвало наверх. Думаете, пойдет дальше? Едва ли. Ее на каждом этапе станут замалчивать и тянуть время.

– Но рано или поздно сведения доходят на самый верх, – грустно улыбнулся Александр Николаевич, который был отлично знаком с этой проблемой. Да и губернатор вот не то ухмылялся, не то улыбался, не то кривился, как от зубной боли.

– Да. В максимально искаженном виде, порой до неузнаваемости, и тогда, когда мелкая проблема уже превратилась в настоящий нарыв.

– Се ля ви, – развел руками цесаревич.

– Самое интересное наступает потом, – оскалился Толстой. – Идя сверху вниз, задача на всех уровнях проходит одну и ту же процедуру. Сначала ее пытаются спихнуть на кого-то: или на коллегу, или на другое ведомство. Когда это не получается, то предпринимаются исключительно привычные и стандартные шаги, даже если они совершенно не подходят. Могут просто тянуть время, в надежде, что или осел сдохнет, или шах, как в притче Ходжи Насреддина. И только тогда, когда совсем все пропало, включают мозг и начинают думать. Но как вы понимаете, это происходит тогда, когда уже совсем поздно. И утрачена не только возможность купировать проблему малой кровью, но и вообще едва ли возможно ее разрешить хоть как-то адекватно. А учитывая отвратительную обратную связь, при которой все, что можно, замалчивают, мы получаем управленческую катастрофу. И это я еще не сказал ничего про отрицательный отбор, когда карьеру легче делают не те люди, что лучше работают, а которые удобнее…

– Мрачно, очень мрачно… – покачал головой цесаревич.

– Се ля ви, – пожал Лев плечами. – Одно хорошо – эта беда в управлении типична не только и не столько для России. У нас всегда есть шанс. Да и вообще, эта битва увечных на всю голову титанов была бы порой удивительна веселой. Если бы люди при этом не гибли пачками, конечно.

– И вы знаете, как эту беду преодолеть? – спросил губернатор.

– Полностью – никак. Такова природа человека – он ленивая скотина в массе. И если есть возможность что-то не делать – он будет это не делать. А уж думать и подавно. Даже умные частенько ленятся шевелить мозгами. Исключая очень незначительный процент людей с отклонениями, которым до всего есть дело. Но снизить эту до разумного уровня проблему можно. Формула достаточно проста, хоть и мерзка до крайности. В базе ее лежит философия Вольтера с его приматом здравого смысла, науки и практической деятельности, которая является мерилом всего. И если не в обычном виде, то в эксперименте. Ему в помощь всплывает Макиавелли с его философией, бесценной на инструментальном уровне.

– Ужас какой… – покачал головой Александр Николаевич.

– Фридрих Великий, как мог, ругал Макиавелли, но нигде и ни в чем ему не противоречил. Мне даже кажется, что он специально его ругал, для отвода глаз. Трудно найти в истории более последовательного поклонника этого итальянца. Хотя, конечно, у него имелись и трудности, вроде стремления зарегулировать все до мельчайших деталей. Однако в целом – прям образцовый макиавеллист.

– Ваша мысль понятна, но как она позволит преодолеть замалчивание?

– Я же сказал: главным мерилом является практическая деятельность. В том числе руководителей. Нужно время от времени делать проверки и лично, притом внезапно навещать разные производства и беседовать с простыми работягами или там инженерами. К крестьянам на огонек заходить – слушать их. И долбать чиновников, которые замалчивают. Вот как всплыло – так всю ветку и долбать. Самому так делать и подчиненных приучать к стратагеме: доверяй, но проверяй. Даже за самыми доверенными людьми. Не всё. Всё проверять здоровья не хватит. Выборочно. Но внезапно. Чтобы постоянно их всех держать в возбуждении.

– Так не останется чиновников, если их увольнять за такое головотяпство. Кто работать будет? – улыбнулся цесаревич.

– А я не сказал увольнять. Я сказал «долбать». Здесь удивительно продуктивной выглядит методика Петра Великого, который практиковал массаж палкой по спине. Зарвался какой-то чиновник – так и выдать ему палок. Генералу – лично, чтобы не стыдно. Дальше – уже сами разберутся. Не понял? Сломал ногу или руку. Ну и так далее. А кто увлекаться станет с палками без дела, тому и самому вдвое выдавать.

– Экий вы затейник… – ошалел Шипов.

– Бить палкой? Генералов? – ахнул Александр Николаевич.

– И министров. А что? Иной раз один хорошо поставленный удар заменяет два часа воспитательной беседы. Впрочем, постоянно бить и не надо. Достаточно это практиковать время от времени, чтобы все старались. Кроме того, я бы еще институт имперских комиссаров ввел, набирая туда тех самых дурных людей, которым до всего есть дело. Чтобы они постоянно ездили по стране и смотрели – кто чем живет, подавая регулярные отчеты в имперскую канцелярию лично монарху. Например, раз в квартал или даже год.

– Будут брать взятки…

– Платить очень хорошо, полностью оплачивая командировки. А за подтвержденные взятки или перегибы вешать. Отбирая среди молодежи тех, кто горит и радеет за справедливость. В идеале из сирот, или из бедных родов, или вообще не дворян, а, например, из пытливых и сметливых крестьян, от зоркого глаза которых ничего не укроется. Возводя их при вступлении в должность в дворянское достоинство. При этом за вызов комиссаров на дуэль лишать чинов и состояния, ссылая на пожизненную каторгу. Ну и назначать их всего лет на пять после обучения, чтобы связями обрасти не успели. Гонять по стране. А потом выплачивать пенсию пожизненно и использовать, например, как внешних агентов. Чтобы собирали сведения о том, чем живут другие страны, в чем их сила, в чем слабость и что нам можно у них перенять. Если же где такой комиссар окажется убит или еще как-то притеснен – высылать целую бригаду для разборок. Включая других комиссаров.

Александр Николаевич и Сергей Павлович промолчали, переваривая.

– Тяжело вам живется, – наконец произнес цесаревич.

– Отчего же?

– Ходите вооруженный до зубов и всегда готовы драться. Даже смертным боем. Думаете о делах, которые едва ли вам нужны и полезны.

– Отнюдь нет. Дела эти вообще не лежат в такой плоскости, – отмахнулся Лев Николаевич. – Семья – это маленькое государство. Собственно, из семьи держава и вырастает. Так что все эти вещи, о которых я говорил, мне очень полезны. Их ведь и в семье можно применять, и в своем заводчицком деле. Всюду. Они универсальны.

– Прямо вот совсем универсальны?

– Конечно.

– Вот вы сказали, что в Соединенных штатах Америки вся регулярная армия вооружена нарезным и заряжаемым с казны оружием. Но она маленькая. Мы едва ли себе можем такое себе позволить. И как это решить?

– Какова численность нашей армии?

– Это секретная информация, – серьезно произнес Шипов, а цесаревич кивнул.

– Побойтесь бога! Какая, к черту, секретная?! Есть же альбомы мундиров по полкам, в которых перечислены ВСЕ полки. Понимаете? ВСЕ! А их штаты тоже утверждены и упорядочены. Берешь такой альбом и упражняешься в арифметике. Навскидку у нас получается миллион двести – миллион триста. Я сильно ошибся?

Александр Николаевич, округлив глаза, уставился на молодого графа.

– Я сильно ошибся? – повторил свой вопрос Толстой.

– Нет.

– Вот. Это азы разведки вообще-то. В открытых источниках, если их сопоставлять и анализировать, порой много всего секретного. Или вы думаете, как я про винтовку Дрейзе узнал? – оскалился Лев Николаевич. – Но не суть. Вот представьте. Миллион двести. Куда нам столько? У нас есть четыре потенциальных театра боевых действий: против Пруссии, против Австрии, против турок в Европе и Кавказ, где нужны большие и сильные контингенты. Ну и столица. Нужно просто проложить несколько железных дорог, чтобы можно было осуществлять маневр войсками. Ну или хотя бы макадамы[17]. Ну и сократить армию в три раза, отправив остальных в запас, откуда в случае войны набирать пополнения. Остальных же толково вооружить. Ведь при тех же расходах мы сможем более чем втрое больше платить за оружие. Оно ведь не главная статья расходов. Куда тяжелее ведь банальное содержание и обмундирование. Особенно по офицерам. При этом перевооружать сразу полками. Сначала на Кавказе, потом гвардию, потом там, где будет гореть.

– Государь никогда на это не пойдет.

– Вот поэтому и имеет сильный дефицит бюджета, – усмехнулся Лев Николаевич. – Который рано или поздно загонит Россию сначала в тяжелую долговую яму, а потом и совершенно расстроит ее экономику.

– Вы и это знаете… – как-то глухо произнес цесаревич.

– Анализ открытых источников творит чудеса, – оскалился Толстой. – Ему ежегодно около пятидесяти миллионов не хватает. Так что сокращение армии втрое – благо. Сколько здоровых мужчин вернутся в народное хозяйство? А если еще чуть-чуть докрутить экономику – песня будет. Например, оборот оружия. Нам нужно много оружейного производства для будущих войн. Сколько у нас людей? Сто двадцать – сто тридцать миллионов? Половина – мужчины. Треть от них – взрослые мужчины. Если каждый купит по ружью – это уже двадцать миллионов стволов. Если с каждого по рублю взять в казну – польза какая! А если он по два ружья? А если пистолеты? А порох? А свинец? На всем этом, если разогреть наш внутренний рынок, можно миллионов по пятнадцать собирать в казну ежегодно. А на внешний рынок если поставлять? В тот же Китай и Персию? Они легко проглотят и сто миллионов ружей. Даже устаревших. А у нас ни разрабатывать, ни производить, ни носить, ни применять для защиты жизни и имущества… – покачал он головой. – Сидим на золотой бочке и сами ее не открываем.

– А восстания? – нахмурился Шипов.

– У нас отличное Третье отделение, да и полиция добро работает. Пускай трудятся и дальше так…

Разговор длился еще очень долго.

Лев Николаевич ходил по краю. Раз за разом высказывая вещи, слишком опасные для этих лет. Однако с каждым шагом укреплял собеседников в том убеждении, что они имеют дело с настоящим вольтерьянцем той, старой закалки. Вроде Потемкина или Суворова с Ушаковым.

Насмешливым и едким, но умным, ориентированным на результат и весьма находчивым. Вплоть до самых неожиданных крайностей. Например, он не постеснялся Александру Николаевичу предложить создать небольшую «мастерскую», в которой печатать мелкие купюры европейских стран. Потому как к ним особого внимания нет, как и защиты. И на эти деньги через агентов закупать всякое, компенсируя перекос внешнеторгового баланса.

Цесаревич от такого предложения аж вскинулся.

Чуть ли не копытом забил.

Но выслушал. Внимательно выслушал. И не стал осуждать. Просто буркнул что-то в духе: «Государь не одобрит». Хотя было видно, оценил способ получения лишних десяти-двадцати миллионов рублей ежегодных казенных доходов.

В дело шло все.

Вообще все.

Начиная с таких крайне нечистоплотных шагов и заканчивая созданием крупных латифундий в Малороссии и Новороссии по выращиванию новых культур, таких как кукуруза с подсолнечником. С приемом туда крепостных «по старинному обычаю»: к государю на службу – в государственные крестьяне. И массовое производство картофеля по ирландской схеме для прокорма населения. И внедрение комбайнов и прочих технических новинок. И использование топинамбура, высаженного по неудобьям, для выгона из него спирта на экспорт, и…

Лев Николаевич грузил собеседников.

Вдумчиво.

Основательно.

Опираясь практически исключительно на местные сведения и почти не уходя в знание будущего. Разве что для оценки полезности. Со стороны же выглядело, словно он, как фокусник, достает то пять, то десять, то двадцать миллионов доходов. И если поначалу у цесаревича сквозил скепсис, то мало-помалу он сменялся заинтересованностью. Особенно когда вопросы пошли про деньги и молодой граф смог накидать вариантов, как разогнать доходы державы вдвое в горизонте лет двадцати, снизив при этом нагрузку крестьян…

Глава 7

1845, июнь, 4. Казань

Лев Николаевич стоял у открытого окна и с радостью смотрел на солнышко.

Первый день без епитимьи.

Цесаревич не стал отменять свое наказание. Но архиепископ по его приказу отозвал своего наблюдателя сразу после того приснопамятного разговора в чайной. А потом и покаянные молитвы можно стало совершать дома в красном уголке. Из-за чего епитимья превратилась в формальность.

Да, она осталась.

Но по факту – спущена на тормозах. Хотя и так тяготила. Давая понять, что будет, если он увлечется со своими религиозными игрищами. И если оригинальный Лев Николаевич, буквально утопавший в долгах до Крымской войны, позже обрел совершенно внезапно покровителя или покровителей, что покрывали его во всем и даже закрывали долги[18], то тут… намек получился НАСТОЛЬКО прозрачный, что едва ли отличался от угрозы прямым текстом.

Посему лезть в дела церкви молодому Толстому расхотелось совершенно.

Даже в приватных разговорах.

Архиепископ же, несмотря на строгое и педантичное выполнение приказа цесаревича, отношений с молодым графом не портил и вел себя прилично. Более того, продолжал регулярное общение в приятельском, если не сказать дружеском, ключе.

Он вообще оказался хорошим человеком, пусть и строгим.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Оригинальный Лев Николаевич устанавливал сумму, которую он разрешал себе ежедневно проигрывать. Но в его случае это никогда не работало, он был весьма азартным, увлекающимся человеком.

2

Здесь общество осуждает дуэль на кулаках, так как кулак, будучи частью тела, оружием не являлся. А по имеющимся обычаям драться надлежало каким-либо оружием. Речь шла только об этом.

3

По обычаям дуэлянтам драться дозволялось тем оружием, которое устраивало обе стороны, то есть теоретически хоть на вилках, хоть на подушках, хоть на кухонных ножах. Была, конечно, устоявшаяся норма в виде парных пистолетов, которые разбавлялись саблями, рапирами или эспадронами. Но Лев был в своем праве предлагать драться на канделябрах.

4

В 1843 году во Франции случилась дуэль между двумя дворянами, которые решили драться на бильярдных шарах, которые бросали друг в друга с 12 шагов. Один из участников погиб от удара шаром по голове. Второго судили, так как дуэли во Франции были строго запрещены. Это к вопросу о допустимости канделябров.

5

Использование тела для нанесения дополнительных ударов во время поединка на любом холодном оружии традиционно не было запрещено. Более того, этому активно обучали. Правда, к середине XIX века сильные фехтовальные школы стали смещаться в спорт, и там подобное было уже не актуально, поэтому к концу XIX века ушло. Как, впрочем, и сами клинки из боевых превратились в чисто спортивные снаряды.

6

Здесь Милютин немного приукрасил.

7

Первое интервью в журналистике было сделано в 1836 году в США. Сведения о том, кого интервьюировали и в каком издании, утрачено. Расцвет интервью пришелся на годы гражданской войны в США (1861–1865). В Европу интервью пришли в 1870-е и более-менее стали распространяться лишь в 1880-е.

8

Речь идет об Иване III Васильевиче, а не о его внуке и полном тезке Иване IV Васильевиче.

9

Стоимость дома приблизительная. Что автор нашел в сети. Хотя особой веры источнику нет, но порядок цен он отражает плюс-минус.

10

Первые барабанные замки пошли в серию в 1860-е годы в США, где применялись в банковской сфере.

11

5 карат – это примерно 1 грамм.

12

В бытовавшей системе исчисления в России 1845 года фунт – это 0,4095 кг, пуд – 16,38 кг (40 фунтов), ласт – 1172,36 кг (72 пуда).

13

Кислород получался нагревом оксида ртути, водород – подачей водяного пара на разогретый цинк. Пары ртути в первом случае осаждались при прохождении кислорода по стеклянному змеевику холодильника. Сырье можно было повторно использовать, восстанавливая цинк из оксида и окисляя ртуть заново. Подробно описывать не стал во избежание.

14

В Российской Империи тех лет было нельзя разрабатывать, производить и продавать оружие без высочайшего одобрения. Да и вообще запретов всяких, связанных с оружием, было намного больше, чем даже в России XXI века. Сильное послабление пошло только с воцарения Александра II, которое показало, что никакими проблемами это не грозит.

15

В 1838 году был введен образец казачьей шашки образца 1838 года (везде, кроме Кавказского и Сибирского линейных казачьих войск). Однако на нее жаловались, отмечалось, что шашка была тяжела в руке и легка на удар, то есть обладала обратными свойствами, необходимыми для казачьих шашек. Результатом ее работы была не эффективная рубка, а всего лишь нанесение болезненных синяков. Из-за чего, кто мог, старались от нее уклоняться.

16

Pietta выпускает реплику Remington 1858 с такой рамкой. Ресурс падает до 2–3 тысяч выстрелов с 5, в остальном же работает вполне надежно.

17

Макадамы – это шоссированные дороги, то есть грунтовки, оборудованные водоотводными канавами, полотно которых покрыто щебенкой, укатанной катком. Появились еще в XVIII веке в Великобритании. До появления асфальтовых и/или железобетонных дорог – основной тип дорог с твердым покрытием. Именно их на рубеже XIX–XX веков покрывали асфальтом, порой просто проливая варом.

18

К 1854 году оригинальный Лев Николаевич Толстой был должен от 9 до 10 тысяч рублей, не включая недавно покрытые 5 тысяч, вырученные от продажи дома в Ясной поляне. Иными словами, к окончанию Крымской войны Толстой не только был должен весьма впечатляющую по тем временам сумму, но и не имел никаких возможностей ее выплатить. Все, что можно было, либо продано, либо заложено, либо заложено перед продажей. Жил же он сам с довольно скромного жалования, продолжая играть… точнее, проигрываться в долг. Однако же, выйдя в отставку в 1856 году, чудесным образом сократил долги до 1,5 тысяч рублей, а потом и с тем рассчитался, проиграв в процессе еще несколько тысяч…