Дорога обратно

- Не знаю, - она вздохнула, - Может я не права… Но что-то не так… Ведь друзья были…\

- Они не писали Олегу?

- Уж лучше бы не писали.

- А что?

- Однажды от Игоря письмо получил. Давно еще, когда осудили. Так уж лучше б не получал, чуть руки на себя не наложил.

- А что ему написал Игорь?

- Не знаю. Это вы у него спросите.

- А Павел?

- Тот вообще отошел. Никого знать не хотел.

- Печально. Что за кошка пробежала между ними? Ведь друзья были – водой не разольешь!

- Не знаю. Может вы дознаетесь.

- Попробую. Так… Игорь – метеоцентр, Павел – геологоразведка. Но сначала надо ехать в Бешкент с Эдуардом Витальевичем, а то укатит и ищи его в Таллине или где-нибудь в Юрмале. Я на два дня уеду, а вы живите у меня. Я вернусь, поговорим.

Глава 8 Народный театр

Шпагин решил, что будет лучше, если он познакомится с Ланчевецки на людях, увидит его сначала в деле, в его родной театральной стихии, а не явится сразу домой с неприятными расспросами. Сначала он заехал в управление культуры к Алле, одарил ей свою последнию книгу, которая называлась « Случайный вариант». А потом сказал, что он много хорошего слышал о Ланчевецком и ему хотелось бы повидать его, так сказать в деле, во время работы, так как он готовится написать о нем и его театральном коллективе.

Алла – всегда приветливая, энергичная, доброжелательная – с радостью восприняла это желание Шпагина.

- Знаешь, с руководителем театральной студии нам долго не везло, а тут попался влюбленный в свое дело, истинно культурный, с богатым опытом, а главное порядочный, непьющий. Он у нас два года, и за это время студия получила статус народного театра, вышла на всесоюзный смотр. Поэтому, Ким, мы только будем приветствовать, если ты напишешь о студии. Надеюсь, что у тебя нет цели сманить его в более престижное место.

Шпагин поклялся , что у него в мыслях не было сманивать Эдуарда Витальевича, просто он действительно хочет с ним познакомиться и поговорить о том и о сем.

Алла еще более расцвела улыбкой, сказала, что сейчас пообедают, а потом им дадут машину , и к семи часам вечера они поедут во Дворец, там как раз в это время будет идти репетиция.

К семи часам, на казенной «Волге» с мрачным водителем, сразу предупредившим, что бензину у него впритык, Шпагин с Аллой подъехали к помпезному Дворцу Культуры.

- Мы сейчас пройдем в ложу, только потиши сиди и не высовывайся , - сказала Алла, пока они поднимались на второй этаж по широкой мраморной лестнице. – Эдуард Витальевич терпеть не может посторонних на репетиции.

Она отодвинула тяжелую портьеру, прошла вперед, ведя за руку Шпагина. И тут он увидел темный зал и круглое пятно света на сцене.

В этом пятне « умирала» девушка в солдатской форме. А над ней в скорбном молчании склонился сержант и еще одна девушка, тоже в форме.

- Так вот почему она вскрикнуть успела, - с болью в голосе говорил сержант, - удар-то на мужика поставлен был, а он в грудь ей попал. Вот она и вскрикнула. Не дошел, значит, сразу до сердца…

- Соня,Сонечка, - давилась над ней в рыданиях ее подруга. – Самая лучшая в школе была, отличница круглая…

- Отличница – это хорошо, - говорил сержант. – А главное – замуж она бы вышла, детей нарожала, а те-своих детей, вот и не прервалась бы ниточка. А они по этоф ниточке – ножом!

- Т-а-ак, хоро-шо- о,- послышался откуда -то из глубины зала густой, богатый модуляциями голос. Шпагин всмотрелся в и увидел в глубине зала, в проходе, маленький столик, за ним – худощавого, седовласого человека, а рядом с ним – маленькую женскую фигуру.

- А они по этой ниточке – но-жом! – повторил человек за столиком, и его мощный голос сразу заполнил собой зрительный зал, вкатился на сцену, проник за тяжелые портьеры, отгораживающие ложу, вошел в душу Шпагина так, что мурашки по спине побежали.

И он подумал: какая сила заключена в этом голосе.

Одним этим голосом можно завораживать целый зрительный зал, не то что одного человека. И вспомнил, как Вера Михайловна рассказала о впечатлении, которое произвело н всех выступление Эдуарда Витальевича в суде.

А из зала, между тем, несся и заполнял собой все вокруг этот удивительный, завораживающий бархатными модуляциями голос.

- После слова « ножом» свет немедленно убирается, но не гаснет сразу, и не идет плавное затемнение… Пусть луч прожектора полоснет по сцене перед тем, как исчезнуть. Ну-ка, давайте попробуем: « А они по этой ниточке – но-жом!» Луч полоснул по сцене, как бы разрубая ее наискосок. И погас! Все! Мрак! Долгий мрак! Потом уж возникает следующая сцена. Так. Что мы хотели отработать? – Эдуард Витальевич наклонился к девушке, сидевшей рядом с ним, она тихо сказала ему что-то, и он согласно кивнул своей крупной, увенчанной благородными сединами головой.

- Да, Тонечка, ваш монолог-воспоминание…

Он вышел из-за стола, высокий, сухощавый. Легкой, какой-то даже летящей походкой прошел к сцене и, стоя там, перед рампой, плавно жестикулируя длинными, выразительными, как у дирижера руками, стал говорить, обращаясь к худенькой, миловидной девушке, шедшей по сцене ему навстречу.

- Понимаете, Тонечка, это не просто ваши личные воспоминания. То есть, они и ваши, конечно, и именно глубоко личные, вы говорите о том, что можете знать только вы, и они вам бесконечно дороги. Но сейчас, здесь, в этой обстановке, на краю жизни и смерти, они приобретают обобщенное звучание, они сейчас дороги не только вам, но и всем вашим подругам, которые вас сейчас слушают, потому что для каждой из них это кусочек той бесконечно дорогой мирной жизни, оставшейся в прошлом, той жизнью, ради которой вы готовы сейчас умереть. Поэтому я обращаюсь сейчас не только к вам, но и ко всем девушкам: каждое слово этого монолог должно отзываться в вас, в том, как вы слушаете, когда зритель почувствует, что это значит для каждой из вас, только в этом случае отзовется и каждое сердце в зрительном зале. Вы меня поняли, Тонечка?

- Поняла.

- А вы, девушки, поняли?

- Поняли, - послышались неуверенные голоса из разных концов затемненной сцены.

- Так, хорошо… - Эдуард Витальевич вернулся на свое место у столика. – Тогда начинаем… Тонечка, пошли…

Шпагин вместе с Аллой еще долго сидели в ложе, скрытые бархатной портьерой, ощущая свою невольную причастность к некоему таинству. Время от времени Алла, как встарые добрые времена, горячо шептала ему в ухо:

- Теперь ты понял, какая это сила?

И Шпагин согласно кивал головой. Наконец Эдуард Витальевич хлопнул в ладоши, сказал:

- Ну, на сегодня все! Все спасибо. Встречаемся послезавтра.

В зале зажегся свет, вокруг зашумели, девушки заговорили все разом, стали спускаться со сцены и тут же окружили Эдуарда Витальевича, забрасывая его вопросами, а он величественно возвышался над ними, доброжелательно и снисходительно улыбаясь, стараясь ответить каждой и всем сразу, величаво поворачивая то влево, то вправо свою тяжелую скульптурную голову…

- Девушки, девушки, вы еще успеете поговорить с Эдуардом Витальевичем, дайте нам к нему подойти, - голосисто закричала Алла, входя в зал и ведя за собой Шпагина. – Вот, Эдуард Витальевич, привела к вам вашего поклонника и журналиста Кима Павловича Шпагина, который жаждет побеседовать с вами.

Ланчевецкий вскинул голову, вперил в Шпагина орлиный взгляд, словно пронзил его насквозь, сделал шаг навстречу, и девушки расступились.

- Эдуард Витальевич, - сказал Шпагин, - прежде всего извините за то, что оказался невольным свидетелем вашей работы, я знаю, что многие не любят посторонних на репетиции, но, поверьте для меня это было очент интересно и поучительно. У меня пробудился интерес к вашему коллективу и, я думаю, обязательно о нем напишу…

Ланчевецкий сдержанно поклонился.

- Но, помимо этого,- продолжал Шпагин, - у меня к вам есть один разговор, не имеющий прямого отношения к вашей студии. Разговор, боюсь, длинный, так как придется вспоминать некоторые события. Здесь, пожалуй, поговорить спокойно не удастся.

Эдуард Витальевич на мгновение посерьезнел, словно тень пробежала по его лицу, но уже в следующую секунду чело его вновь разгладилось. Он засмеялся.

- Боюсь, что эти юные поклонницы Мельпомены не дадут нам спокойно поговорить и по дороге, они же сопровождают меня до самого дома, настолько сильна тяга к самому величественному из искусств. Но… Есть выход. Мы пойдем все вместе, а там я буду иметь честь пригласить вас к себе в гости, вы не возражаете?

Шпагин не возражал.

Но сначала надо проводить Аллу.

- Да чуть не забыла! – прежде чем сесть в машину, Алла достала из сумочки белый, бумажный квадратик.- Твоя бронь в гостиницу, номер тебе заказан, гостиница за углом. Не благодари- это моя работа. Звони, мне надо домой.

Далее Шпагин плелся за галдящей толпой, в центре которой, как монумент, возвышался Ланчевецкий, и мысли уносили его совсем в другой город, в другое время…

Они миновали широкую, хорошо освещенную улицу и сверкнула в тихий, заросший платанами проулок, где стояли небольшие аккуратные одноэтажные кирпичные домики.

Возле одного из таких домиков, обнесенного живой зеленой изгородью, вся группа остановилась, но разговор не утихал, разрастался с новой силой. Девушки спорили между собой, разделились на несколько групп и каждая старалась привлечь Ланчевецкого на свою сторону. Он уже вяло комментировал, видно, устал.

Шпагин решил прийти ему на помощь.

-Милые девушки! Пощадите своего руководителя, дайте ему отдохнуть сегодня. Тем более , что я должен погутарить с ним обязательно сегодня. А завтра он уже будет в вашем распоряжение. Договорились?

Они умолкли,попрощались и гурьбой пошли обратно.

- Простите, что вмещался, может, я слишком грубо, но мне показалось, что это может длиться очень долго…

- Вы не ошиблись, - пророкотал Ланчевецкий, открывая калитку и приглашая Шпагина пройти по выложенной желтым кирпичом дорожке к дому. – Иногда это длится и час, и два, иногда продолжается и в моем доме. И я молодею душой, чувствую себя нужным, полезным, а не это ли главное? Прошу вас!

Он ввел Шпагина в просторную прихожую, поставил в угол трость, скинул с себя туфли, надел мягкие шлепанцы, бесшумно прошел вперед, в темноту, открыл дверь и громко обратился к кому-то.

- Это я, Рекс, я, со мной гость, лежи спокойно.

Он включил свет, и Шпагин увидел прекрасно, со вкусом оставленную гостиную-кабинет, где две стены были заняты книгами, а третью, покрытую темно-бордовым ковром, была увешана старинным оружием: здесь красовались великолепные дуэльные пистолеты времен Александра, тускло мерцали шпаги и сабли, по бокам висели на тонких металлических цепочках старинные кинжалы.

Весь угол под ковром занимал обширный диван, а на ней, вытянувшись во всю длину, возлежал великолепный пятнистый дог.

Дог приподнялся, когда вошел Шпагин, посмотрел на незнакомца и два раза наклонил свою голову, снова лег, прикрыв глаза.

- Это он поздоровался с вами. Значит, вы ему понравились.

- Великолепный пес. С таким и коллекцию вашу оставить не страшно.

Его голос раздавался уже с кухни.

- Да уж, сторож он отменный. Садитесь, пожалуйста. Я сейчас чайник подогрею. Чай? Кофе?

- Чай.

- С цукатами и печеньем. Каюсь, люблю сладкое. Вот варенье. Сам варю. Никому не доверяю. У меня свои рецепты, свои методы и думаю вам понравится.

Пока шел разговор Шпагин оглядел книжные полки, увидел за стеклами несколько дипломов и грамот за лучшие спектакли.

- Эдуард Витальевич, можно мне посмотреть кинжал? Рекс не обидится?

- Берите спокойно, - донесся из кухни властный голос хозяина.- Гостю доме можно все.

Шпагин рассматривал тяжелые, червленого серебра, металлические ножны, выстланные изнутри кожей, взялся за черную с кроваво- красными рубиновыми вкраплениями рукоять, выдвинул наполовину лезвие и ощутил холодок под сердцем. Сколько жизней забрал кинжал? Впрочем, металл ведь не виноват. Виноваты руки человеческие, а он, бедняга, бессловесен, он покорен тому к кому попадет.

- Впечатляет? – Эдуард Витальевич вошел с подносом в руках, поставил его на низенький столик.

- Странные мысли возникают.

- А вы прочтите, что там написано, там – на лезвие…

Шпагин стал всматриваться в тускло мерцающую поверхность клинка.

-Homo homini –Lupus est.

- Совершенно верно Человек человеку волк. Выражение из комедии Плавта взяли себе генуэзские пираты. Посему возможно, сей кортик принадлежал корсары.

Несколько мгновений Шпагин чувствовал, как что-то парализовало его руку. Потом он с силой вдвинул кинжал в ножны и повесил на место.

- Вам не бывает страшно, когда вы смотрите на это? – Он обернулся к Ланчевецкому. Но тот лишь усмехнулся, расставляя на столике вазочки с печеньем, розетки с вареньем.

- Отнюдь… Привычка. Я его как орудие смерти давно не воспринимаю. Скорей, как музейный экспонат. А иногда, знаете, это выступает в роли театрального реквизита.

- Неужели на сцену берете?

- А что делать? Я ведь, в основном, с самодеятельными коллективами работаю,не всегда найдешь то, что нужно. У меня вон в той комнате целый гардероб. Костюмы всех времен и народов. С собой приходится возить. Пока через управление культуры выбьешь средства сколько времени пройдет. А костюм нужен сегодня. А еще костюм надо создать. Именно создать, а не сшить.

- А почему вы не обоснуетесь прочно на каком-то одном месте. Я слышал о вас много лестного и хорошего. Трудно всякий раз начинать сначала.

- Трудно? Не то слово. Мучительно! Страшно. Боишься, что не осилишь, развалишься, рассыпешься. Но зато какая радость, когда начинается что-то получаться. Что рождается новый творческий коллектив. Ради этого стоит потрудиться! Стоит жить!

Последние слова прозвучали, может быть, слишком патетично, было в них что-то от театрального монолога , но Шпагин сделал скидку на профессию, на многолетнюю привычку несколько завышать тональность. И подумал: нужно ведь и вправду быть подвижником, чтоб вот так, в таком возрасте, каждый раз бросать насиженное гнездо и бросать на новое место.

- Но ведь каждый переезд- это масса проблем. Ну, с работой, я понимаю проблем нет. Перевозку вероятно тоже берут на себя. А квартира? Разве такой коттедж на любом новом месте ожидает?

- Представьте себе – ожидает! - Ланчевецкий смотрел на него с некоторым торжеством. – Я ехал сюда, а коттедж ожидал меня в полной готовности и все мои любимые вещи были не местах!

- Как вам это удается?

- Один из моих маленьких секретов! –он сложил свои ладони , дунул на них, потряс им в воздухе и раскрыл перед Шпагиным: на ладони лежала маленькая, плоская, ярко-цветастая коробочка. – Вот такая коробочка ждет повсюду, и это помогает жить…

Он открыл ее и вытащил пластинку ароматизированной жвачки и положил себе в рот. Шпагин смотрел на него с некоторым недоумением, даже страхом.

- Все очень просто, милейший Ким Павлович- просто до банальности. Моя семейная жизнь не сложилась. И вот я уже много лет один, не считая Рекса и его предшественников и я стараюсь строить свою жизнь так, чтобы хоть компенсировать свою неудачную личную жизнь. Вот я и создал такую систему. Скопил деньги, купил симпатичный домик, а в последствии при переезде, в одном месте продаю, в другом покупаю. Вот и весь фокус. Я не претендую ни на одну казенную квартиру. И это все знают. Мне эти переезды дают ощущение обновления, новизны жизни, радости бытия. Знаете, когда-то была такая профессия: провинциальный актер, среди них были настоящие артисты, но они все время кочевали- из города в город, из театра в театр, в этом, видимо, было призвание . Вот и я , наверно, из той породы..

- Да, вероятно. Но мне, к сожалению, придется попросить вспомнить о событиях не очень уж приятных и, во всяком случае, не столь уж возвышенных. О событиях, связанных с осуждением Олега и судьбой Наташи.

Эдуард Витальевич окаменел на какое-то мгновение, застыл с поднятой рукой и полуоткрытым ртом, затем медленно опустил руку, лицо его вдруг все враз как бы сжалось, опустились брови, ушли в глубину глаза, вздулся и набряк подбородок.

Несколько секунд он сидел молча, опустил голову, потом печально покачал ею.

- Так вот зачем вы приехали!

- Да, не скрою, это и есть главная причина моего приезда. Я отдаю себе отчет в том, что вам неприятно вспоминать обо всем этом, но сейчас решается судьба человека, и мне бы хотелось разобраться в этом деле. Его мать просит помочь.

- О каком человеке вы гутарите? – Ланчевецкий поднял на Шпагина печальные глаза.

- Я гутарю об Олеге, раскудрить твое через коромысло. С ним совсем плохо, спивается парень, губит себя окончательно!

- Жа-а-аль… Вот уж, действительно, жа-аль…- Ланчевецкий встал, прошелся по комнате, затем вышел куда-то и вскоре вернулся конвертом черный фотобумаги. Высыпал на стол фотографии, выбрал одну, положил перед Шпагиным.

- Вот он, поглядите. Какой парень был! Загляденье!

Это был групповой снимок, любительский, но, тем не менее хорошо схваченный живой момент- стоит на фоне деревьев группа, человек шесть, в центре Ланчевецкий,