Дело было во времена застоя...

- Устал – отдыхай. Но чтобы завтра был свеженький, как огурчик.

До дома он добрался со страшной головной болью. Дверь открылась не сразу, он услышал шаги, которые, казалось, приближаются медленно – медленно, и эта неторопливость вызвала сильнейший приступ раздражения. Наконец, дверь открылась.

-Здравствуй, - сказала жена так ровно, будто они расстались утром. – Если хочешь поесть, обед на плите. – в руке она держала книгу. Новеллы Цвейга.

У Фонареева с утра во рту и маковой росинки не было, но есть не хотелось.

- Я чертовски устал, - ответил он, стараясь погасить раздражение.

- Пойди приляг, - она, похоже, даже обрадовалась, хотя они не виделись больше недели.

Жена его точно была не из тех женщин, которые служат героинями анекдотов «Муж в командировке». Он мог приехать домой в любой, самый неожиданный момент, твердо зная, что в квартире чисто, обед приготовлен, везде порядок, а жена лежит … с книгой на диване. Знал он и то , что особой радости его появление не вызывает. Он даже догадывался, что она скрывает досаду, лишаясь состояния покоя, которое ценило превыше всего. В общем – то такие отношения Фонареева вполне устраивали. Он даже гордился женой: ее приятной внешностью, ее верностью, терпимостью к его мелким грешкам. Женщина – мрамор – такая же чистая и холодная…

Но разве можно открыться ей, попросить помощи, просто сочувствия? Да и что может посоветовать она, прочитавшая гору книг но в житейских вопросах всецело полагавшаяся на него, Фонареева?

Раздевшись, он лег, отвернувшись к стене и закрыл глаза. Но желанное забытье не приходило. Прораб поднялся и потихоньку вышел на лоджию. Здесь лн закурил, свесившись из окна. Луна, ночные шорохи, свежий ветерок…

И тут он ясно понял, что внутренне уже смирился с мыслью, которая до разговора с Чоботом казалось невозможной. Он виновен в гибели человека. Это факт. Но маховик только начинает раскручиваться. Гектарщика к жизни не вернешь. Но ему, ему – то через какие испытания еще предстоит пройти, явись он с повинной! Допросы, камера, молва, потеря престижа и честного имени, осуждения, тяжелая физическая работа где – нибудь на лесоповале, общение с матерыми преступниками, отбросами общества…

А на другой чаше – шесть тысяч рублей, какие – то жалкие шесть тысяч и избавление от ада. Да, но где взять денег? Арсений, Жора, Агатов, Чобот в бешеном хороводе закружили перед глазами.

Постой – ка! А не проще ли бежать? Схорониться где-нибудь - в Сибири, на Севере? Кто станет искать?

Он готов был немедля броситься на вокзал, в аэропорт, только… Как бежать? Сколько денег у него в кармане? Остатки аванса и доля, полученная от Курбана. Маловато… И потом – документы. Куда бы он ни скрылся, рано или поздно его найдут. Конечно, найдут, алиментщиков и тех находят. Есть, конечно, ловкачи, которые могут обрастать новыми бумагами, но у него – то нет подобных талантов. Не выйдет ...

И здесь в бешеном хороводе мелькнуло новое лицо – пан директор Третьяков. Будто зажегся свет во мраке, указывая выход из лабиринта. Цемент! Десятки тонн цемента, которые он должен получить для участка. Цемент, на который всегда есть покупатели. Добудет он эти проклятые деньги и рассчитается. А там – как –нибудь выкрутится.

Опасаясь спугнуть эту смутную надежду, и в то же время несколько успокоившись, он выбросил окурок и отправился спать. Жена в соседней комнате продолжала читать сентиментальные новелла Цвейга, приставать к ней смысла не было, явно у нее болит голова…

Вдруг он увидел себя в мчащейся машине. У ветрового стекла проступили черты загадочно – спокойного лица Курбана…

- Дай шесть тысяч, - потребовал Курбан.- А то скажу, что цемент продал. И еще – что деньги у меня забирал. Дай шесть тысяч! Дай шесть тысяч! Или твой дом - тюрьма!

- Пошел, дурак! – крикнул Фонареев и резко взял в сторону.

Однако тут же у стекла вновь возникло лицо, но не Курбан, а другой «мертвой души», человека, который расписывался в ведомости на предыдущем объекте.

-Дай шесть тысяч , начальник, - нагло и угрожающе усмехнулся он. – Не то скажу, что деньги брал, опозорю.

Фонареев швырял машину из стороны в сторону, а перед ним появлялись все новые лица – «мертвые души», подписями которыми он пользовался, шофера, отвозившего левый товар, хозяйчики, его покупающие.

Да сколько же грешных людей, изумился Фонареев. Имена многих он забыл, вроде бы забыл и лица, но по некоторым приметам с трепетом убеждался – да, было, было …

Ему всегда казалось, что он берет по маленькой, редко, все шито-крыто, но сейчас он обомлел: как много тех, кто знает о его червоточинке, кто может вертеть его судьбой так же, как вертит ею Арсений. Лица множились, образовалась толпа, ревевшая жадно и голодно:

- Деньги! Деньги давай!

Вот толпа замкнула круг, неистовствуя и беснуясь, а он крутился внутри на крохотном пятачке, чувствуя, что стоит остановиться – и накинутся, растерзают.

И тут машина рухнула в черную, гигантскую пропасть…

Фонареев сидел на кровати, не в силах унять нервную дрожь. Сколько же этих людей и слава богу, что он могут собраться вместе только во сне! Он бросился к окну за глотком свежего воздуха.

Значит, нет выхода? Значит, все равно идти под суд, только по другой статье? Ведь не спишешь безнаказанно такую гору цемента. Обязательно кто – то настучит, заложит, продаст…

Память, будто насмехаясь, нашептала фамилии других знакомых прорабов, которых судили за растраты и хищения. И сроки им вкатили – куда там шоферам, совершившим наезд!

Да, за наезд с него, может и не спросят слишком строго. Нелепость. Случай. И уж, наверняка, сотрудники будут жалеть его, сочувствовать. Ведь бывало подобное с известными людьми – артистами, музыкантами, футболистами. Даже в кино оказывали, в газетах писали. Несчастный случай… Больно, тяжело, но люди терпели наказание и вновь возвращались к своей работе.

А если он продаст цемент… Его тоже будут судить. Но никто не пожалеет и не посочувствует ему. Скажут, что он – жулик и вор, что он обкрадывает государство, набивал мошну – вечный позор на его голову! Прораб Чобот брякнет: «Ворюг надо травить, как крыс, я всегда говорил!» Притом, пока идет следствие, глядишь, выясниться и про Курбану, и про других.

Постой-ка, сказал себе Фонареев. Что-то ослепительное прояснилось в нем.

Как же это так получилось, что он, прораб Фонареев, человек неглупый, прогрессивных взглядов, полноправный гражданин, дипломированный инженер, стоит сейчас и рассуждает, по какой статье идти ему под суд? Как случилось, что многие последние годы он жил мелкими, ничтожными заботишками, низменным расчетом выгадать на бутылку? Отчего он превратился из перспективного инженера в нерасторопного и вороватого снабженца? Почему в его жизни нет человека, которому можно было открыть душу? А ведь были когда –то друзья, и прекрасные мечты, и желание работать не щадя сил, и эти самые силы, и способности. Все было. А спроси-ка сейчас его, специалиста, окончившего один из самых престижных технических вузов страны: что такое интеграл? Ответит он толком?

Какая – то важная, непрестанная работа шла сейчас в его сознании. Он будто пробудился от долгой спячки, будто просмотрел видеозапись собственного бессмысленного существования и ужаснулся - как же он жил? Да разве стоит жалеть о такой жизни? И за эту унылую тягомотину он собирается бороться?

Ну раз так… Раз он чувствует, что бродят еще в душе соки и требуют выхода, отчего бы не попробовать? Он переиначит свою жизнь. Он не станет более ловчить и хитрить. Завтра же он явится с повинной и – «Делай, что должно, и будь что будет». Он сумеет начать жизнь с чистого листа, жизнь достойного человека…

Так хорошо, так светло и чисто сделалось на сердце, что Фонареев тихо заплакал. И ему казалось, что вместе со слезами выходит вся скверна из его ожившей души.

Утром, взбудораженный бессонной ночью, подарившей ему прозрение, он вышел из дома с твердым намерением исполнить задуманное. Только спокойно, сказал он себе. Достойное решение нужно выполнить достойными средствами. Сначала нужно завершить кое-какие дела, чтобы потом никто не поминал его недобрым словом.

Во-первых, надо доставить на участок цемент, организовать бригадам фронт работ, чтобы ребята хорошо заработали. Во-вторых, надо заставить Курбана написать заявление об увольнение. Да и Арсению с дружками , этим дешевым шантажистам, стоило бы ответить по- мужски.

С этими мыслями шел он, поглядывая по сторонам. Тенистая аллея, газетный киоск, мальчик с мороженым, женщина с коляской – кто знает, когда он увидит все это снова. Он на пороге новой жизни, полной ограничений и лишений, но надо пройти и через это…

Он добрался до конторы, сделав по пути тысячу открытий, впервые оценив и прелесть деревянного домика в глубине извилистой улочки, и островок зеленой травы над арыком, и спокойную голубизну неба, и напряженный, непраздный ритм города… Сколько прекрасных вещей на свете, отчего же он в упор не замечал и раньше!

В глубине двора он увидел Третьякова.

- Я готов, -сказал ему Фонареев тихо, но с таким значением, что тот пристально и даже удивленно посмотрел на прораба.

Затем патрон распорядился:

- Иди на склад, КАМАЗ уже под погрузкой. Остальное отправим в течение недели. – Третьяков давал еще какие-то указания, а Фонареев с блаженной улыбкой кивал. Конечно же, он организует работу на высшем уровне. Пусть ребята вспоминают его добрым словом. Он еще вернется к ним. Вернется, очистившись от фальши, что стало его второй натурой.

Через полтора часа емко груженный КАМАЗ с прицепом выехал из ворот и вскоре оказался на шоссе. Промелькнули пятиэтажки микрорайона, жмущиеся к ним деревца. Потянулась жаркая, бесцветная степь с ее солончаками и колючками, вглубь которого вела черная лента дешевого асфальта с проплешинами.

Поначалу Фонареев , погруженный в свои мысли, не обращал ни малейшего внимания на водителя, лишь машинально отметив, что тот, видимо из новых.

Высунувшись в открытое окно, Фонареев курил, размышляя, каким же образом все устроится и сколько времени понадобится, чтобы закончить все приготовления.

… такое богатство везем, как бы не потерять мешок – другой по дороге, - донесся откуда-то издалека голос шофера.

-Чего?- хмуро отозвался Фонареев, досадуя, что ему помешали.

Да вот, говорю, такой дефицит везем, что, к примеру, свистни – охотник сами сбегутся, -неприятно хохотнул водитель.

Повернувшись, Фонареев посмотрел на своего спутника внимательнее. Это был мужчина его лет, черный, худой, весь будто из пружин, со смуглым, заросшим щетиной лицом, жгучими усами и не менее жгучими глазами. Фонареев безошибочно определил, что он из породы хватких, из тех, от кого он тогда инстинктивно старался держаться подальше.

- Как тебя зовут? – продолжал хмуриться, спросил Фонареев.

- Тимуром кличут, - доверительно сообщил тот.

- Дорогу знаешь, Марат?

- Как свой карман!

- Вот и езжай, - Фонареев вновь закурил, не желаю окунуться в суете.

Тяжелый грузовик бежал плавно, несмотря на дефекты дороги, лишь на самых глубоких выбоинах его гулко подбрасывало. После одной из таких встрясок Фонареев почувствовал смутную тревогу. Вся решительность, которую он обрел нынешней ночью, желание начать новую жизнь медленно, но необратимо улетучилось. Усилием воли он пытался овладеть ситуацией, но крепи рвались.

« А почему бы и нет? – подкралась соблазнительная мыслишка. - Почему бы не откупится, а уж после начать с чистого листа?»

Разве обязательно терпеть годы лишений, страдать? Главное – он осознал необходимость перемен. А с цементом как- нибудь выкрутится. Составит аки, что в результате, скажем, неожиданного ливня часть цемента намокла и пропала. Пусть его накажут за ротозейство, пусть вычтут из зарплаты – это тоже искупление…

Фонареев искоса взглянул на Марата, убеждая себя, что ненавидит его за то, что двумя фразами он разрушил его возвышенные планы. И почему ему не попался другой водитель, какой-нибудь честный малый, глядишь, он, Фонареев, и сумел бы устоять!

А Марат будто и не сомневался в ином исходе.

- Вообще-то, начальник, знаю я здесь одного…. Возьмет в любом количестве и за ценой не постоит.

« Но почему он так уверенно обратился ко мне? Именно ко мне? Что если его осадить? Резко и определенно…»

И тут Фонареев подумал, что осуждение, которого он так опасался, возможно уже состоялось. Скорее всего , среди рабочих, давно существует мнение, что он, прораб Фонареев – жуликоватый тип, казнокрад и взяточник, думающий лишь о своем кармане, и чего бы он нынче не вытворял, никто не поверит в его якобы перерождение. От его недавней решимости не осталось и следа.

Впереди показалась развилка.

- Сворачиваем? – утвердительно спросил Марат.

Фонареев промолчал.

Неожиданно, как мираж, впереди вырос большой поселок, надежно защищенный от зноя и ветра дружно поднявшимися деревьями.

Попетляв по широким улицам, Марат остановил машину и, хитро подмигнув, спрыгнул на землю, уверенно толкнул массивную калитку. Вскоре он вернулся с плотным бритоголовым человеком в полосатых пижамных штанах и каушах на босу ногу. Цепким взглядом окинул машину, бритоголовый кивнул Фонарееву.

- Забираю всю партию.

Фонареев вяло махнул рукой. Его охватила полная апатия.

Тут же словно из-под земли появились пять дюжих молодцов, которые принялись бойко таскать бумажные мешки в дом. Человек в пижамных штанах понаблюдал за работой, затем пригласил Фонареева в дом.

Все последующее Фонареев воспринимал как во сне.

Хозяин совал ему деньги, приговаривая:

- Хорошая цена, настоящая цена. Еще привезешь – возьму.

Если бы он дал Фонарееву рубль, то бы не стал торговаться. Его тошнило в доме и, отказавшись от чая, он вышел на улицу. Разгрузка была в самом разгаре.

Фонареев, чувствуя себя лишним, побрел по улице. На ближайшем перекрестке его окликнули.

Повернув голову, он увидел два милицейских « уазика». Чуть впереди стоял рыжий старший лейтенант, иронично усмехавшийся.

Фонареев покорно направился к нему и, следуя жесту, сел в машину.

Рядом толпилось с полдюжины милиционеров.

-Ждали одну пташку, а попалась другая, - сказал один из них.

- У нашего барыги целая сеть поставщиков – ответил старлей, - Слетаются…

Тупое оцепенение не покидало Фонареева. А милиционеры переговаривались, не обращая ни малейшего внимания на задержанного.

- Неужели убийство? – спросил кто-то, возвращаясь, видимо, к прерванному разговору.

- Нет, ребята, - возразил старший лейтенант. - Бедолага попросту упился до смерти, экспертиза установила точно. Сам-то он, видать, из бомжей. Ну а собутыльники, ясное дело, перепугались, как бы в свидетели не угодить, вот и закопали его в насыпь. Словом, подкинули ирригатором подарочек…

Все с удивлением повернулись на отчаянный вопль, вырвавшийся из груди задержанного.

Мойру Лахесис не обманешь!

Темной ночью

Инспектор Саксонов вышел на крыльцо строительного управления. Он увидел просторный двор, залитый утренним солнцем, гаражи, мастерские, бетонный забор, кирпичную стену соседнего склада. В стороне от крыльца росло с полдюжины невысоких, но ветвистых деревьев. Здесь же была устроена курилка: две простенькие скамеечки из шершавых досок и наполовину врытая в землю столитровая бочка без верха — для окурков. Сейчас в курилке собралось с десяток человек. Со многими Саксонов уже успел познакомиться, — это были в основном прорабы, приехавшие с участков для сдачи отчетной документации. О чем толковали, догадаться было нетрудно — о позавчерашней краже. Тут же стоял и Зуев.

— Сергей Иванович! — позвал его Саксонов. — Можно вас?

Зуев вскинул массивную, как у античной скульптуры, голову, затянулся, бросил едва не целую сигарету в бочку и подошел, дружелюбно улыбаясь. Был он на голову выше Саксонова, едва не вдвое шире в плечах, а фигурой походил на штангиста полутяжелого веса, который недавно покинул помост и начал обрастать жирком.

Инспектор тронул его за загорелый локоть и повел за собой к тому месту, где влажно темнела глухая кирпичная стена. Здесь были сложены фигурные железобетонные плиты, дул приятный ветерок. Саксонов завел прораба за штабель этих плит, и они вдвоем сразу же оказались как бы в засаде. Им был отлично виден и двор, и люди, снующие по территории, и контора, их же не мог видеть никто. Лучшее место для разговора с глазу на глаз трудно было найти, а Саксонов, видимо, стремился именно к уединению. Зуев, не посвященный в планы инспектора, следовал за ним с некоторым недоумением, которое он все же счел нужным прикрыть широкой общительной улыбкой.

— Сергей Иванович… — проговорил наконец Саксонов с видимым напряжением, — помогите уточнить одно обстоятельство… — Он не требовал — просил.

— С удовольствием. — Зуев достал из кармана пачку сигарет, протянул инспектору.

Тот отрицательно покачал головой.

— Когда именно вы вернулись из командировки? Вы помните?

— Из командировки? Видите ли… Командировка — не вполне точно сказано. В Райцентре я работаю практически постоянно. Вот уже два года. После открытия газового месторождения работы там хватит и нам, и нашим детям, и даже внукам. А здесь, в городе, напротив, бываю наездами — отчетность, документация, заявки. Ну, и, естественно, семью повидать… — Зуев снова широко улыбнулся. У него были удивительно белые и ровные зубы. — Но это так, к слову. А если по сути вашего вопроса, то приехал я позавчера.

Тень от плит падала на Зуева, и от этого его вишневые глаза казались еще темнее, а загорелая здоровая кожа еще более смуглой. Саксонов, напротив, стоял на солнце, — и оттого его бледно-голубые глазки выглядели бесцветными, а соломенные брови — выцветшими. Он молчал, словно не зная, что же спрашивать дальше.

— Выходит, семья не с вами?

— Райцентр не такое место, куда можно везти семью.

— Но все-таки два года…

— Привыкли. Жена работает в научно-исследовательском институте, руководитель группы. Дочка с шести лет занимается спортивной акробатикой. Имеет, между прочим, второй взрослый разряд. Все налажено, зачем же и ради чего срываться с места? К тому же в Райцентре я бываю… ну, чуть чаще, чем здесь, в управлении. Мы, монтажники, — бродяги, кочевники. Основная работа — в степи, в пустынях, одним словом, в местах безлюдных. Коллектив сугубо мужской. Живем в вагончиках, сами себе готовим в порядке очередности… Так что… — и он пожал плечами, как бы давая понять: «А не лучше ли вам, инспектор, заняться делом?»

— Ну, хорошо. Итак, вы приехали двадцать пятого?

— Совершенно верно. Двадцать пятого, в семь утра.

— Поездом?

— Да. Однажды просидел из-за непогоды в аэропорту трое суток — почти все свои отгулы. С тех пор предпочитаю поезд.

— Итак, вы приехали поездом в семь утра. Что было дальше?

— На вокзале перекусил и — в управление. Я ведь вам уже говорил.

— Во сколько были в управлении?

— Без пяти девять, — быстро ответил Зуев. — Я запомнил точно, потому что как раз подъехал автобус с сотрудниками. Поднялся в технический отдел, покалякал минут десять с Васиным и только успел раскрыть папку, как снизу послышался страшный шум. Прибегаем — ужасная картина. Дверь в кассу взломана, сейф разворочен… Мерзавцы! Что я скажу своим рабочим, когда вернусь в Райцентр? Они ждут зарплату.

Саксонов понимающе кивнул.

— Значит, сначала дела? Дом, семья, дочка — все после?

— Так удобнее. Если в первый день дашь себе поблажку — расслабишься и проканителишься потом целую неделю, толком не отдохнешь.

Тут он наконец сунул сигарету в рот и чиркнул спичкой.

— «Космос» курите? — поинтересовался Саксонов.

— Балуюсь иногда. Если есть… А так в основном — «Прима».

Он вновь чиркнул спичкой и чертыхнулся, так как сигарета не раскуривалась.

— Дырочка у вас, — тихо, но каким-то особым тоном произнес Саксонов.

Зуев посмотрел на него, приоткрыв от неожиданности рот.

— Что?

— Я говорю, дырочка около фильтра, оттого и табак не горит.

— А-а… спасибо, не заметил.

Он швырнул сигарету в сторону, взял другую и, закуривая, посмотрел на массивные электронные часы:

— Так я вам больше не нужен? А то из-за этой кражи и с отчетами задержка.

— К сожалению, Сергей Иванович, разговор наш только начинается. Дело в том, что позавчера вы никак не могли попасть в управление к девяти утра, если ехали по железной дороге. По той простой причине, что поезд из Райцентра опоздал на три часа, — и инспектор вздохнул, словно сожалея, что этот симпатичный мужчина попал в такое неловкое положение.

Зуев бросил на Саксонова быстрый, внимательный взгляд: на его выпуклый лоб, пшеничные волосы, строгие бледно-голубые глаза — на всю худощавую фигуру.

— Так как же? — ненавязчиво напомнил инспектор.

— Артем Владимирович…

— Вадимович.

— Извините… Артем Вадимович… Н-да… Вот как получилось… — Зуев в смущении потер левую бровь. — Ну, что ж, упираться не стану. Не ехал я этим поездом. Прилетел самолетом.

— Двадцать четвертого?

— Да… Двадцать четвертого. По сугубо личному делу и, естественно, распространяться об этом не стал, чтобы не мутить вашу же воду.

— Спасибо за заботу, — Саксонов был невозмутим. — Однако меня весьма интересует, где вы были в ночь с двадцать четвертого на двадцать пятое. Даже если это ваше сугубо личное дело.

Сконфузившийся Зуев посмотрел на инспектора с опаской, как если бы тот показал, что умеет излучать электрические разряды.

— Ну так что же? — напомнил Саксонов. Зуев неопределенно пожал плечами.

— Двадцать четвертого у меня в Райцентре выдался сумасшедший день. Сплошная беготня… Даже поужинать перед самолетом не успел. И когда в восемь вечера мы наконец приземлились, я чувствовал себя выжатым, как лимон. Да и полеты я переношу плохо. Решил зайти в ресторан, немного взбодриться. Выпил сто граммов

коньячка, и так мне стало хорошо… Решил повторить и поужинать заодно. Домашних я обычно о приезде не предупреждаю… и тут… одним словом, вы как мужчина, должны меня понять… Я уже лет десять веду жизнь степного кочевника, все время на колесах… Словом, смотрю за соседним столиком сидит интереснейшая женщина. Одна. Ну, предложил ей объединиться… Она не возражала. После ужина поехали к ней. Легкомысленно, конечно, но… — он пожал плечами, мол, маленькая слабость, с кем не бывает!

— Адрес своей случайной знакомой, надеюсь, не забыли?

— Что вы! Какой адрес! Я здорово набрался. Да еще мы прихватили с собой бутылку коньяка… В такси целовались… До дороги ли было!? — и он искоса мельком посмотрел на Саксонова, словно прикидывая, доступно ли этому сухарю понимание подобных шалостей.

— Хорошо. Но утром, уходя от нее, вы, видимо, поинтересовались, где находитесь?

— Какой-то новый микрорайон. Их сейчас столько понастроили! Пятиэтажный дом рядом с дорогой, журнальный киоск… К тому же ушел я рано, еще не рассвело. Знаете, не по себе стало… Было не больше четырех утра. Остановил такси. В машине сразу же уснул.

— Куда же вы поехали на такси?

— Досыпать, в аэропорт. Домой в таком виде показываться не хотелось. Дочка у меня почти взрослая… Продремал в кресле до рассвета… И в управление.

— Так. Выяснили, что вы летели самолетом. Однако зачем вам понадобилось покупать билет еще и на поезд? Я говорю о билете, который вы сдали в бухгалтерию вместе с авансовым отчетом. Тратить лишних пятнадцать рублей… Зачем?

— То есть… — все что мог выдохнуть из себя прораб.

— Зачем вам нужен был второй билет? — повторил Саксонов.

Зуев повел плечами, как бы пытаясь сбросить с них груз, взваливаемый этим вежливым инспектором. Усилие ему удалось, он даже улыбнулся.

— Артем Вадимович… Н-да… Ну, хорошо! Я вам сейчас расскажу все, как было.

— Именно, как было, — очень серьезно произнес Саксонов.

— Д-да… Но прошу — все, что я расскажу, должно остаться между нами. К краже, как вы сами увидите, это не имеет ни малейшего касательства, а мне может основательно повредить.

— Мы с вами одни, — ответил Саксонов. — Протокол я не веду, магнитофон нигде не прячу. Более того. Впоследствии вы вольны отказаться от всех своих слов. Но сейчас мне нужен честный рассказ о том, где вы было той ночью.

— Я почему-то верю вам… — Зуев поджал крутой подбородок. — Словом… Здесь, в городе, у меня есть женщина. И в каждый свой приезд я бываю у нее. Потому и покупаю два билета. Второй — железнодорожный — сдаю в бухгалтерию. А как же иначе? В нашем доме в тридцати квартирах живут работники управления. Все знают друг о друге все. А я дорожу семейным покоем, люблю дочь… Так что поневоле приходится комбинировать.

— Это все, что вы хотели сказать? — довольно равнодушно спросил инспектор.

— Больше мне добавить нечего…

— И вы утверждаете, что ночь с двадцать четвертого на двадцать пятое провели у своей знакомой?