Кровь Велетов

Ставр поднял руку в железной рукавице, давая сигнал роте.

— В путь!

Рота двинулась вперед. Опять загремело железо, глухо завыли кони, и золотое облако пыли поднялось над трактом, скрывая сияющие доспехи тридцати трех заступников. Они уходили дальше на север, туда, где за болотами выл ветер Нави, унося с собой запах озона, каленой стали и сухих трав Прави.

Мальчишки стояли на косогоре долго, пока последний богатырь не скрылся за березовым перелеском, а пыль на дороге медленно, неохотно не осела обратно на раскисшую колею.

— Ярко... — прошептал Микула, его голос дрожал от восторга. — Ты видел? Видел, как его оберег горел? Ровно уголь в печи! Мы пойдем, Ярко? Скажи, ведь пойдем?

Яромир медленно повернулся к деревне. Там, за околицей, из труб изб поднимался сизый, мирный дымок. Мать, верно, уже накрывала на стол, выставляя крынку со свежим молоком и теплую пшенную кашу. Отец стучал тяжелым молотом в кузнице, и этот звук — привычный, домашний — сейчас казался Яромиру далеким, словно доносился с другого берега великой реки.

В его груди всё еще горел тот самый тяжелый, древний жар, оставленный взглядом Ставра. Яромир сжал кулак, чувствуя под кожей упругую, непослушную силу.

— Пойдем, Мика, — тихо, но твердо сказал он. — Пойдем. Собирай вещи.

Глава 2

БЛАГОСЛОВЕНИЕ И ПЛАЧ

Дорога обратно в Лозовый Яр казалась бесконечной, хотя пойменный выгон лежал у самой околицы. Мальчишки бежали, задыхаясь, срезая путь через молодые заросли лозняка, которые хлестали их по мокрым ногам. Микула летел впереди, размахивая руками, словно у него выросли крылья, и что-то бессвязно кричал от восторга. Яромир шел следом — медленнее, тяжелее. Земля под его босыми ступнями больше не казалась просто грязью; теперь он чувствовал ее рельеф, ее влажное, глубокое дыхание, словно его ноги пускали невидимые корни при каждом шаге.

Внутри него, у самого сердца, бился тяжелый, горячий узел, оставленный взглядом Ставра.

— Ярко! Я первый бабушке скажу! Она мне травы в дорогу соберет! — крикнул Микула, оборачиваясь на бегу. Его лицо было красным, взмокшим от бега, а в глазах прыгало дикое, сумасшедшее пламя.

Яромир не ответил. Он молча смотрел на покосившиеся серые крыши изб Лозового Яра, над которыми поднимались тонкие сизые струйки дыма. Деревня казалась маленькой, тесной, зажатой между глухой стеной Чернолесья и быстрой речной излучиной. Частокол из потемневших от сырости сосновых бревен, когда-то казавшийся мальчику неприступной стеной, теперь выглядел хрупкой деревянной игрушкой. Игрушкой, которую любая сильная тварь из Нави могла разломать одним ударом когтистой лапы.

Они ворвались через открытые ворота околицы. Деревня жила своей обычной весенней жизнью. Женщины у колодца полоскали белье в деревянных корытах, мужчины чинили телеги к летнему сенокосу, на заднем дворе мычали коровы. Никто из них не знал, что мимо их полей только что прошла Золотая Рота. Никто не почувствовал ледяного дыхания Кромки. Люди просто радовались теплому маю, не думая о том, какова цена этого тепла.

У околицы они разделились. Микула с гиканьем умчался к своей избе на краю леса, где его бабка-травница сушила связки полыни и багульника на чердаке. Яромир же остановился у старого тополиного пня. Он медленно вытер взмокший лоб рукавом серой рубахи и повернул в сторону кузницы.

Кузня Борислава стояла поодаль от жилых изб, ближе к реке, чтобы сухой жар горна случайно не спалил соломенные крыши. От нее всегда пахло каленым углем, горелым березовым дегтем, лошадиной мочой и мокрым песком. Из приоткрытых тяжелых дубовых дверей доносился мерный, упругий звон.

Вжих... Удар. Вжих... Удар.

Яромир вошел в полумрак кузницы. После ослепительного майского солнца глаза не сразу привыкли к густой, закопченной темноте, прорезанной лишь оранжевым, дышащим пламенем горна.

Его отец, Борислав, стоял у наковальни. Огромный, широкоплечий муж с густой черной бородой, в которой уже вились первые серебряные нити седины. Его кожаный фартук был покрыт черной окалиной и мелкими прожогами, а могучие руки, покрытые густым волосом, казались продолжением железного молота, который он держал. Борислав ковал лемех для плуга — каленый, тяжелый лист железа, исходивший вишневым жаром.

Борислав не обернулся, когда сын вошел. Он сделал еще три тяжелых удара, заставив снопы желтых искр брызнуть во тьму кузницы, и только потом опустил лемех в деревянную кадку с темной водой. Вода зашипела, выбросив густой, пахучий столб белого пара, который тут же поднялся к закопченному потолку.

— Пришел, Ярко, — низким, гудящим басом произнес кузнец, вытирая лоб широкой заскорузлой ладонью. — Кони как? Медуница не балует?

— Кони в порядке, батя, — Яромир сделал два шага вперед, останавливаясь у края верстака, где лежали готовые железные подковы и клещи. Он набрал в грудь побольше воздуха, пахнущего углем. — Золотая Рота проходила мимо выгона. Сам Ставр вел их. Тридцать три богатыря.

Рука Борислава, тянувшаяся к тяжелым клещам, на мгновение замерла. Его спина напряглась под кожаным фартуком. Он медленно повернулся к сыну. Его лицо в полумраке кузницы казалось высеченным из темного дуба, а глаза — такие же серые, как у Яромира, — смотрели серьезно и тяжело.

— Проходили, значит, — тихо повторил кузнец. — Ставр, говоришь... Жив еще, старый ворон. Значит, Кромка держится.

— Они на заставе будут стоять через три дня, — Яромир сжал кулаки, чувствуя, как его пальцы впиваются в ладони. — Собирают парней с велетовой кровью. Тех, кто готов в Детинец идти. Батя... они зовут. И я пойду. С Микулой.

Борислав молчал долго. Слишком долго. Слышно было только, как булькает остывающая вода в кадке и как тихо, сыто потрескивают угли в глубине горна. Кузнец медленно подошел к Яромиру. Он казался огромным, ровно лесной хозяин-леший, решивший заглянуть в человеческое жилище.

— В Детинец, значит, — Борислав положил свою тяжелую, горячую руку на плечо сына. От ладони отца пахло железом и овечьим жиром. — Думаешь, богатырская доля — это сияющая броня да княжеская слава? Думаешь, Ставр тебя за праздничный стол посадит?

— Нет, — твердо глядя отцу в глаза, ответил Яромир. — Он сказал, что Детинец голоден. Что назад дороги не будет. Но я чувствую... батя, во мне внутри горит. Ровно уголь твой под мехами. Я не могу здесь остаться. Плуг ковать — не мое это.

Борислав глубоко вздохнул, и его плечи тяжело опустились. Он убрал руку с плеча сына, подошел к верстаку и взял тяжелый, двухпудовый ковочный молот — тот самый, который Яромир обычно мог поднять только двумя руками, натужно кряхтя.

— Держи, — Борислав протянул молот сыну рукоятью вперед. — Одной рукой держи. За самый конец черена.

Яромир нахмурился. Он сделал шаг вперед, обхватил пальцами левой руки гладкое, засаленное дерево рукояти. Внутри него снова шевельнулся тот самый глухой, неподъемный зверь. Жар хлынул к плечам. Яромир стиснул зубы и... поднял молот. Медленно, ровно, держа его на весу перед собой. Рука не дрожала. Металлическая голова молота замерла на уровне глаз отца.

Борислав смотрел на это без удивления — лишь с тихой, глубокой печалью в серых глазах.

— Сила просыпается, — тихо произнес кузнец. — Святогоров дар. Я надеялся, что тебя минует эта чаша, сынок. Надеялся, что кровь великанов уснет в нашем роду, сотрется за поколения. Мой дед ушел в Детинец и не вернулся. Мой старший брат сгорел на Кромке, когда мне было столько же, сколько тебе сейчас. Я выбрал кузницу. Думал, железо греть безопаснее, чем тварей навьих рубить. Но кровь... кровь не обманешь. Она зовет своего хозяина.

Отец забрал молот у сына и легко опустил его на верстак.

— Иди к матери, Ярко. Скажи ей сам. А я... я мечи точить не умею, но топор тебе в дорогу скую лучший, какой только может выйти из моего горна. Ступай.

* * *

Дома пахло свежеиспеченным ржаным хлебом, сушеной черникой и топленым молоком. Его мать, Милолика, стояла у печи, доставая деревянной лопатой горячие караваи. Ее светлые волосы, убранные под белый плат, выбились на висках от жара, а лицо было румяным, домашним и родным.

Когда Яромир вошел и остановился у порога, она сразу всё поняла. Материнское сердце не обманешь — оно чует беду еще до того, как та постучит в калитку. Милолика медленно опустила лопату на лавку. Ее руки, испачканные белой мукой, задрожали.

— Ярко... — прошептала она, и ее голубые глаза мгновенно наполнились слезами, которые покатились по ее бледным щекам, оставляя чистые дорожки на мучной пыли. — Сын мой...

— Матушка, я ухожу, — Яромир подошел к ней и опустился на колени, утыкаясь лицом в ее теплый фартук, пахнущий тестом и печным дымом. — Богатыри на заставе. Обоз через три дня.

Милолика зарыдала — глухо, надрывно, как плачут все славянские матери, отдающие своих первенцев на службу Кромке. Она обняла его голову своими теплыми, мягкими руками, прижимая к себе, словно пыталась спрятать его обратно в свое лоно, защитить от того жестокого, холодного мира, который ждал его впереди.

— Не пущу... не пущу тебя, дитятко мое! — сквозь слезы причитала она, качаясь из стороны в сторону. — Изголодался Детинец по свежей крови! Мало им мужей, так теперь и детей забирают! Погибнешь ведь там, Ярко! Замерзнешь в лесах навьих, волки обглодают косточки твои белые, и похоронить некому будет... Земля-матушка тебя не примет без обряда!

Яромир молчал, позволяя ей вылить всё свое горе. Он знал, что этот плач — священный ритуал. Так плакали веками. Каждая мать богатыря оплакивала своего сына еще живым, потому что знала: из Детинца живыми не возвращаются. Тот, кто капает кровью на Громовой оберег, умирает для своей семьи навсегда.

Когда первый приступ горя утих, Милолика утерла слезы краем плата. Ее лицо стало строгим, сосредоточенным. Она усадила Яромира на лавку перед красным углом, где под ликами деревянных богов горела плошка с конопляным маслом.

— Садись, Ярко. Косы заплетать буду. В дорогу дальнюю, в дорогу смертную.

Она взяла тяжелый деревянный гребень, вырезанный отцом из священной березы, и принялась медленно, бережно расчесывать его русые волосы. Каждое движение гребня сопровождалось тихим, напевным причитанием на старинном наречии — заговором на защиту от стрелы костяной, от когтя болотного, от взгляда навьего.

— Косу плету — силу берегу, — шептала Милолика, и ее слезы капали на плечи Яромира, впитываясь в серый лен рубахи. — Перун-батюшка, защити чадо мое упрямое. Сварог-кузнец, скуй ему волю железную. Мара-матушка, пройди мимо, не коснись его своим ледяным пальцем раньше срока...

Она заплела его длинные волосы в тугую, крепкую косу, перевязав ее на конце прочным кожаным шнурком с вплетенной сухой веточкой красной рябины — оберегом от дурного глаза.

* * *

Три дня прошли как в бреду.

В кузнице Борислава горн не гас ни на минуту. День и ночь оттуда доносился тяжелый, яростный стук молота. Отец ковал. Он не разговаривал с Яромиром, не давал советов, но когда на рассвете третьего дня Яромир вошел в сени, на деревянном столе лежал его узел. Поверх старой кожаной сумки с теплыми портами и сухарями лежал топор.

Яромир взял его в руки и ахнул.

Топор был великолепен. Не слишком тяжелый, но идеально сбалансированный. Лезвие из лучшей кричной стали, закаленное в семи водах, отливало тусклым синеватым блеском. На обухе отец выбил тонкий узор — переплетающиеся корни дуба, символ вековой силы земли. Рукоять из твердого ясеня была обмотана сыромятной кожей, чтобы ладонь не скользила от пота и крови. Это было оружие не для рубки дров — это был боевой чекан, способный пробить любую навью шкуру или череп песиглавца.

Яромир засунул топор за широкий кожаный пояс и вышел на крыльцо.

У калитки его уже ждал Микула. Он выглядел непривычно собранным и тихим. За его плечами висел холщовый мешок, а на шее болтался костяной амулет — лапка тетерева, подарок бабки-травницы. На крыльце соседней избы стояла его семья, молча провожая мальчишку взглядами. Бабка Микулы тихо шептала заговоры в кулак, бросая вслед внуку сухую землю из-под порога — чтобы вернулся.

Яромир обернулся. Его отец стоял у дверей кузницы, опершись на тяжелый молот. Он не махал рукой, не улыбался. Он просто смотрел на сына — прямо и сурово, запоминая его лицо. Мать стояла у окна избы, прижав к груди ладони. Она больше не плакала. Ее лицо было бледным, неподвижным, ровно у каменной девы-берегини.

Яромир низко поклонился родителям в пояс, коснувшись пальцами земли Лозового Яра.

— Прощайте, батя, матушка. Да берегут вас боги.

Они повернулись и пошли прочь по росистой утренней траве. Вместе с ними из деревни уходила их детская жизнь.

* * *

Княжеская застава на перекрестке Великого тракта встретила их холодом и шумом.

Здесь, у деревянной башни, где обычно стояли княжеские дружинники в железных шлемах, собирая пошлину с купцов, сейчас было людно. Но купцов не было. На дороге стояли три тяжелые телеги, запряженные выносливыми лохматыми лошадьми. На телегах сидели мальчишки — такие же, как Яромир и Микула, собранные из десятков соседних деревень и племен. У всех были длинные волосы, простые холщовые порты и испуганные, но упрямые лица.

У первой телеги стоял вербовщик ордена по имени Ратич. Это был стареющий богатырь лет сорока, который так и не смог подняться выше Бронзового оберега. Его левый глаз был закрыт кожаной повязкой, правая нога сильно хромала, а лицо было серым, изможденным от долгих лет патрулирования болот. На его груди тускло висела старая, потертая бронзовая гривна Перуна.

Ратич оглядывал прибывших парней холодным, безразличным взглядом профессионального мясника, выбирающего скот.

— Чьи? — хрипло спросил он, когда Яромир и Микула подошли к телеге.

— Из Лозового Яра мы, — ответил Яромир, стараясь, чтобы его голос не дрожал. — Сын кузнеца Борислава и сын пахаря Клима. Ставр велел приходить.

Ратич прищурился своим единственным глазом, оглядывая топор за поясом Яромира, затем перевел взгляд на его широкие плечи и тугую косу с рябиновым шнурком. На его сухих губах скользнула горькая усмешка.

— Кузнецов сын, значит. И топор отцовский. Хорошая сталь, парень. Береги его. В Детинце тебя научат им не только дрова колоть. Залезайте в третью телегу. Места еще есть.

Микула шустро полез через борт, цепляясь за колесо и помогая какому-то бледному парню устроиться на соломе. Яромир же на секунду задержался. Он обернулся назад, глядя на дорогу, уходящую к его родному селу. Отсюда Лозовый Яр казался лишь крошечной точкой среди бескрайнего зеленого океана тайги.

В небе над лесом закричал ворон.

Яромир перешагнул через борт телеги и сел на жесткую солому рядом с Микулой. Телега вздрогнула, колеса заскрипели на раскисшей колее, и обоз медленно двинулся на север — туда, где на горизонте сквозь туманы проступали неприступные серые пики, скрывавшие Железный Детинец.

Глава 3

КАМЕННОЕ ГНЕЗДО

Дорога в Железный Детинец заняла без малого луну. С каждым днем, что обоз Ратича продвигался на север, мир Яви за бортами телеги терял свои мягкие, ласковые краски. Исчезли сочные заливные луга Лозового Яра, отступили приветливые березовые рощи. Земля вздыбилась, пошла тяжелыми серыми волнами, словно застывшее каменное море. Леса здесь были иными — угрюмые, молчаливые боры из исполинских черных елей, чьи мохнатые лапы смыкались над головой, почти не пропуская солнечный свет. Пахло холодной хвоей, мокрым мхом и застарелой, прелой сыростью — дыханием близких болот.

Колеса телеги тяжело гремели по каменистому подъему. На исходе третьей недели пути воздух стал совсем иным — резким, колючим, от которого першило в горле. Снега на вершинах далеких гор, проступавших сквозь туман, больше не таяли.

— Ярко... гляди, — прошептал Микула, дергая Яромира за рукав зипуна. Его голос, лишенный былой звонкости, теперь звучал хрипло и тихо. Пыль дорог осела на его ресницах и губах, сделав лицо мальчика похожим на глиняную маску.

Яромир приподнялся, цепляясь пальцами за деревянный борт.

Они стояли перед пропастью. На противоположной стороне, на вершине отвесной Черной скалы, уходившей в свинцовое небо, высился Железный Детинец. Он не казался построенным людьми — скорее, сама гора когда-то изрыгнула эту чудовищную массу из мореного дуба и дикого серого камня. Стены крепости, сложенные из исполинских гранитных валунов, были покрыты серым лишайником и потеками дегтя, которым пропитывали бревна от гнили. Тяжелые башни с узкими бойницами-глазницами смотрели на ущелье слепо и грозно. Над воротами, окованными ржавым железом, лениво полоскались на ледяном ветру черные стяги с изображением золотого Громового знака.

Отсюда, снизу, Детинец казался каменным гнездом исполинской хищной птицы, которая затаилась, выжидая, когда молодая плоть сама придет к ее лапам.

— Ровно каменный гроб, — тихо пробормотал сидевший в углу телеги мальчик по имени Мстислав — гордый, востроносый парень в дорогом суконном кафтане, которого забрали из княжеского заставного городка. Он всю дорогу держался особняком, брезгливо поглядывая на деревенских сирот.

— Не гроб, — упрямо отозвался Яромир, сильнее сжимая рукоять топора под плащом. — Оплот.

Обоз медленно въехал на подвесной деревянный мост, который глухо застонал под тяжестью колес и копыт. Внизу, на глубине трех сотен локтей, ревела быстрая, пенистая горная река, похожая на узкую серебряную нить. Холодный ветер, дувший из ущелья, пахнул Яромиру в лицо ледяной пылью и озоном.

Едва тяжелые ворота Детинца скрежеща захлопнулись за последней телегой, мальчишек высадили на широком внутреннем дворе.

Здесь всё было казенным, серым и жестким. Никакой травы — только плотно утоптанный речной камень, посыпанный мелким песком. Вдоль стен тянулись длинные деревянные галереи, по которым мерно расхаживали богатыри в серых тренировочных куртках. Откуда-то из глубин крепости доносился звон стали и крики наставников.

Перед прибывшими новобранцами — их было около сорока мальчишек со всех окрестных племен — стоял человек.

Его звали Бран. Это был хромой, жилистый ветеран с лицом, похожим на сушеную лесную грушу. Белый, рваный шрам рассекал его левую щеку, уходя под кожаную повязку, скрывавшую пустую глазницу. Левой ноги у него не было ниже колена — вместо нее к голени была примотана сыромятными ремнями простая деревянная колода, оббитая на конце железом. При каждом шаге Брана двор отзывался глухим, раздражающим стуком: тук... шаг... тук... шаг.

Бран оперся обеими руками на тяжелый ясеневый посох и оглядел мальчишек своим единственным, колючим желтоватым глазом.

— Ну что, щенки, — его голос был сухим, шелестящим, ровно сухая листва под ногами. — Приехали в гости к богам? Думаете, наденут на вас кольчуги золотые да секиры дедовские дадут?

Он сделал шаг вперед, и железный наконечник его колоды противно скрипнул по камню.

— Забудьте. Здесь вы — никто. У вас больше нет отцов, нет матерей, нет имен и нет племен. Вы — глина. Глина, которую я буду месить, сушить и обжигать в огне Прави до тех пор, пока из вас не выйдет что-то, похожее на щит. Те, кто окажется с трещиной — отправятся в ров за стеной. Земля-матушка примет всех, она не гордая.

Бран резко взмахнул посохом, указав на галерею под стеной, где стояли огромные чаны, над которыми поднимался легкий парок.

— Раздеться. Доверху.

Мальчишки нерешительно переглянулись. На дворе стоял холодный предвечерний час, ветер пробирал до костей сквозь легкие камзолы.

— Живее, недоростки! — рявкнул Бран, и его посох с силой опустился на плечо ближнего мальчишки. Тот вскрикнул и упал в грязь. — Кто замешкается — проведет ночь на стене под дождем!

Яромир первым шагнул вперед. Он стянул через голову свою серую рубаху, пахнущую родным домом и слезами матери, и аккуратно сложил ее на лавку. Следом за ним, стуча зубами от холода и страха, разделся Микула. Мальчиков погнали к чашам.

Это не была теплая баня. В чанах была ледяная колодезная вода, набранная из самых глубин скалы. Служки Детинца — суровые молчаливые мужчины — принялись нещадно тереть мальчишек жесткими мочалами из лыка, омывая их от дорожной пыли, вшей и остатков прошлой жизни. Вода обжигала тело Яромира ледяными иглами, но он терпел, сжав зубы и глядя перед собой на серую гранитную стену.

Волосы им резать не стали — славяне свято верили, что в косах спит жизненная сила воина. Но длинные русые волосы Яромира тщательно промыли дегтярным мылом и заплели заново в тугие косы, перевязав их кожаными ремешками.

Когда обмывание закончилось, каждому выдали казенную одежду: порты из плотной суровой шерсти, простую серую рубаху без узоров и вышивки, тяжелые кожаные постолы на толстой подошве и широкий ремень из бычьей кожи с простой железной пряжкой. Никаких оберегов, никаких украшений.

Яромир бережно уложил свой новый топор, скованный отцом, на самое дно деревянного сундука в гриднице — длинной, просторной спальне с сорока деревянными нарами, пахнущей сосновой стружкой, дегтем и овечьим жиром. Пользоваться личным оружием ученикам запрещалось до окончания Посвящения.

Микула сел на свои нары рядом с Яромиром, судорожно сжимая в руке костяную лапку тетерева — оберег бабки-травницы. Его плечи всё еще мелко дрожали от пережитого холода.

— Ну и холодина здесь, Ярко... — прошептал он, озираясь по сторонам. — Дома сейчас небось печь топят...

— Привыкай, Мика, — тихо ответил Яромир, затягивая кожаный ремень на поясе. — Мы сами выбрали этот путь.

— Эй, деревенские!

Голос раздался со стороны соседних нар. Мстислав — тот самый мальчик с княжеской заставы — стоял перед ними, подбоченясь. Его новые кожаные постолы были мягче, чем у остальных, а на шее, несмотря на запрет, тускло поблескивал серебряный витой шнурок.

— Слышь, ты, востроносый, — Мстислав указал пальцем на лапку тетерева в руках Микулы. — Это что за падаль у тебя? Бабка от мышей подарила? В Детинце с такими курами засмеют. Тут железо уважают, а не лесную дохлятину.

Микула густо покраснел, прижав амулет к груди, и испуганно вжал голову в плечи.

Яромир медленно поднялся с нар. Он был на полголовы ниже Мстислава, но его плечи, привыкшие помогать отцу ворочать тяжелые меха в кузнице, были шире. В его груди снова зашевелился тот самый тяжелый, древний жар, оставленный взглядом Ставра. Яромир шагнул вперед, останавливаясь вплотную к Мстиславу.

— Это оберег его бабки, — тихо, но с такой ровной, свинцовой тяжестью в голосе произнес Яромир, что Мстислав невольно сделал шаг назад. — Она заговорила его от навьего когтя. И если ты еще раз назовешь его дохлятиной — я проверю, насколько крепок твой княжеский череп без шлема.

Мстислав нахмурился, его рука дернулась к поясу, но оружия там не было. Несколько мальчишек из соседних деревень начали подниматься с нар, молча становясь за спиной Яромира. Сила, исходившая от сына кузнеца, притягивала их, как магнит.

— Ладно... ладно, лешаки, — процедил Мстислав, отступая к своим нарам. — Посмотрим, как вы запоете на выгоне, когда Бран из вас душу выбивать начнет.

* * *

На следующее утро, когда над скалами Детинца еще висел серый, промозглый туман, новобранцев вывели на тренировочный выгон.

Холодный ветер рвал полы серых рубах. Бран стоял перед ними, опираясь на посох. Рядом с ним стояли две телеги, доверху нагруженные тяжелыми деревянными мечами — клиньями. Эти мечи были вытесаны из твердого, тяжелого мореного дуба, а их сердцевина была залита свинцом. Каждый такой клин весил не меньше десяти фунтов — непосильная тяжесть для десятилетнего мальчишки.

— Брать по одному! — скомандовал Бран. — Живее!

Яромир подошел к телеге и взял рукоять меча. Дерево было холодным, шершавым. Меч оказался тяжелым — рука сразу потяжелела, а плечо потянуло вниз. Яромир перехватил рукоять поудобнее, чувствуя, как напряглись мышцы спины.

Микула взял свой клин с трудом, удерживая его обеими руками, его тонкие запястья тут же задрожали от напряжения.

— Слушай мою команду! — Бран ударил посохом о камень. — Меч перед собой! Одной рукой! Держать прямо на уровне глаз! Кто опустит — получит плетью по спине!